Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Незнакомец из тринадцатой квартиры, или Похитители ищут потерпевшего

ModernLib.Net / Нестайко Всеволод Зиновьевич / Незнакомец из тринадцатой квартиры, или Похитители ищут потерпевшего - Чтение (стр. 10)
Автор: Нестайко Всеволод Зиновьевич
Жанр:

 

 


      Больше в Киеве делать нам было нечего. И хоть мы еще должны были гостить не меньше недели, мы в тот же день застонали, что страшно соскучились по дому, уговорили тетку взять билеты и начали собираться.
      Великие дела ждали нас в родной Васюковке.
      ГлаваХV. ПОГИБЕЛЬ ЯВЫ СТАНИСЛАВСКОГО И ПАВЛУШИ НЕМИРОВИЧА-ДАНЧЕНКО. И ВСЕ-ТАКИ МЫ ЖИВЕМ!
      И вот мы лежим навзничь в траве, смотрим в небо, где насмешливо подмаргивают нам звезды, и страдаем. И зачем мы придумали этот самый ВХАТ на свою голову!
      Ну как теперь показаться людям после такого позора! Как смотреть им в глаза...
      И это же не в первый раз. Ведь был уже сигнал! Злая доля подкрадывалась к нам уже давно.
      Впервые почувствовали мы это в то время, когда показывали в клубе новый, только что выпущенный на экран фильм Киевской киностудии имени Довженко "Артем".
      О том, что в этом фильме главные роли революционно настроенных детей играют артисты Рень и Завгородний, давно знало не только наше село, а и три соседних: Пески, Яблоневка и Дедовщина... И так как фильм показывали сначала у нас, нетерпеливые наши родичи из Дедовщины, Яблоневки и Песков притарахтели в тот вечер на телегах, мотоциклах и велосипедах в Васюковку. В клубе яблоку негде было упасть из-за родичей.
      Мы с Явой сидели в первом ряду в белых рубашках и новеньких, скрипучих ботинках рядом с председателем колхоза Иваном Ивановичем Шапкой и завклубом Андреем Кекало. На афише, которая уже три дня висела на дверях клуба, огромными буквами было написано, что после просмотра будет "встреча с участниками картины". Андрей Кекало считал это "пунктом номер один" в плане работы на май. Мы три дня не играли в футбол - писали конспект встречи и волновались.
      И вот начали крутить кино. Мы вытянули вперед шеи и замерли.
      Кино крутилось.
      Уже прокрутилось полкартины. Нас не было...
      И вдруг мы с ужасом увидели, что знакомого нам жандарма Олега Ивановича, "нашего жандарма", убили революционеры. Мы похолодели... Как же это так? Как же он, мертвый, будет задерживать Артема на мостике? И как же теперь будет с нами?
      Судорожно вцепившись руками в стулья, мы смотрели на экран. Мы еще рассчитывали на чудо - что жандарм оживет (чего только не бывает в кино!). Но чуда не случилось.
      Жандарм не ожил. Не было в фильме ни речки, ни мостика, ни бац, шлеп, бултых, ни революционно настроенных детей бедняков... Не было того эпизода, в котором мы снимались... Не было совсем.
      И когда в зале наконец вспыхнул свет, мы сидели в своих белых рубашках и новых скрипучих ботинках жалкие и несчастные. Но наши родичи были хорошие, благородные и добрые люди. Вместо того чтобы смеяться и ехидничать, они, наоборот, успокаивали нас.
      - Ничего, ничего... Наверно, у них что-нибудь случилось такое, что... сказал двоюродный дядя из Дедовщины.
      - А скорее всего по техническим причинам. Из-за какого-нибудь брака... Сами же рассказывали, с каким скрипом оно снималось, - сказал троюродный брат из Яблоневки.
      - Ага, ага... Пленка засветилась или еще что... Всяко бывает, поддакивала пятиюродная тетка из Песков.
      Один только завклубом Андрей Кекало поглядывал на нас косо - мы ему сорвали "пункт номер один" в плане культработы на май.
      Родичи как в воду глядели. Через несколько дней пришло из Киева письмо от Вальки, где она писала, что режиссер Евгений Михайлович передает нам сердечный привет и очень извиняется, что эпизод на мостике пришлось, к сожалению, вырезать, так как он "не монтировался" (а вообще, вышло здорово, он нам очень благодарен за помощь и прямо плакал, когда вырезал, - это его собственные слова).
      Вот такой пшик вышел у нас с кинематографом...
      Казалось, этот серьезный сигнал со стороны прихотливой артистической судьбы должен был предостеречь нас, предупредить об опасности. Но мы были легкомысленными шмендриками, похлеще Хлестакова, и не обратили на это внимания. И вот тебе на! Лежи теперь и плачь, и грызи землю, и волком вой на рогатый месяц...
      И не так нам больно и горько из-за своего собственного провала, из-за своего собственного позора и стыда. Что там наши личные боли и страдания! Сколько раз переживали, переживем и теперь!
      Главное, что доставляет нам наибольшие, наибольнющие, наигоршие страдания, так это то, что мы вели себя как провокаторы, как предатели, как жалкие подлые штрейкбрехеры... Мы же сорвали весь спектакль, подвели всех. Многомесячная работа всего ВХАТа из-за нас выброшена в помойку...
      Много всяких грехов было на нашей совести. Но никогда не были мы предателями. С наибольшим презрением и отвращением мы сами всегда относились к предателям. И вот...
      - У-у, позорники несчастные, сопляки задрипанные! - сквозь зубы ругает нас Ява.
      - Зазнайки поганые, барахольщики паршивые! - сквозь зубы ругаю нас я.
      - Чемоданы безголовые, а не артисты...
      - Индюки ощипанные...
      - Конечно, было стыдно стоять и блеять, как бараны, слов не зная. Но мы должны были оставаться на сцене и как-нибудь выпутываться.
      - Ну да, должны были наконец набраться мужества и спросить суфлера, что там говорить дальше. Ну посмеялись бы люди малость, и спектакль бы продолжался. А так...
      Нам даже страшно представить себе, что сейчас творится в клубе... Вот, должно быть, вышла на сцену Галина Сидоровна и упавшим голосом сказала, что спектакль отменяется, так как все видели, что Бобчинский и Добчинский сбежали, как предатели, со своего боевого поста. Зал возмущенно гудит. Какие только слова не сыплются на нашу голову! Родные матери и те отказываются от нас в эту минуту. Что же делать теперь? Чем же помочь беде? Какой выход найти из нашего безвыходного положения?
      Нет выхода...
      Кинуться с моста в воду, утопиться?
      Никто ведь даже не пожалеет... Скажут: так им и нужно, штрейкбрехерам сопливым! Нет выхода. Нету.
      * * *
      Придет завтрашний день, и мы узнаем, что малость многовато на себя взяли, переоценили свою роль в жизни. Мы узнаем, что спектакль совсем не сорвался, что городничий после нашего побега не растерялся и сказал: "Так я и знал, что эти никчемные трусы Бобчинский и Добчинский испугаются и убегут. Хорошо, что я перед этим встретил их па улице и они мне все рассказали..." И ловкач Карафолька дивно пересказал все то, что должны были говорить мы с Явой. И спектакль пошел-поехал как по маслу. Актеры ловко перестраивались на ходу, и то, что должны были говорить мы, говорил кто-нибудь из них. Зрители ничего даже и не заметили. Будто Гоголь написал "Ревизора" без Бобчинского и Добчинского. Спектакль прошел с неистовым успехом. Аплодировали так, как никогда не аплодировали никаким настоящим приезжим артистам... А исполнитель роли Хлестакова Коля Кагарлицкий, тихий, забитый Коля, которого даже не все соседи знали, в один этот вечер прославился на все село. Прославился так, что еще немного и его именем назвали бы одну из сельских улиц. И тогда мы вдруг поняли, что для того, чтобы добиться успеха, нужно прежде всего долго-долго и настойчиво трудиться, как трудился Коля Кагарлицкий. Эта старая и такая известная истина, которую повторяли, вбивали, втолковывали нам на протяжении всей нашей жизни и родители, и учителя, и детские писатели и которую мы всегда так легкомысленно понимали: "А, это для дураков, для неспособных!" - эта старая истина вдруг дошла до нас. Дошла до самой глубины души. Дошла так, как доходили правила арифметики: раз - и все ясно. Долго с грустью будем размышлять мы над суровой неумолимостью этой истины. Но все это - завтра. Завтра!..
      А сегодня мы еще ничего этого не знаем... Мы лежим навзничь в траве и тихо стонем.
      Покатилась в небе звезда.
      Защелкал в кустах беззаботный влюбленный соловейко Неподалеку в свинарнике счастливо хрюкает спросонья свинья, вспоминая с удовольствием что то свое, свинячье.
      Где-то далеко-далеко, в Дедовщине, громко лают собаки.
      Пахнет молодой свежей зеленью, медвяным цветом и коровами.
      Прекрасная и неповторимая земная жизнь торжествует, продолжая полет в предрассветном просторе вселенной...
      Вдруг Ява вскакивает, садится, обхватывает колени руками и утыкается в них подбородком. В глазах у него прыгают бесенята.
      - Артистов из нас не получилось - это точно! - решительно говорит Ява. - Я теперь сам ни за что не хочу быть артистом. Пусть даже мне платят в день сто рублей - не хочу. Мне такая нервная работа не подходит. Проваливаться... переживать... Это просто вредно для здоровья. Знаешь, у меня идея, Павло...
      "Павло"? Я уставился на него. Никогда он не называл меня Павлом. Что-то в лесу сдохло... Очень уж, должно быть, серьезная идея, раз он так официально меня называет.
      - Денисович... если уж так, - подсказываю я.
      - Можно и Денисович... - сказал он, даже не улыбнувшись. - Так вот, Павло Денисович, прошлым летом у нас с вами было, по-моему, немало приключений. Так? Так. Если бы эти приключения были не с вами, а с кем-то другим и этот кто-то рассказал бы их вам, было бы интересно? Так? Так вот у меня идея: мы садимся и пишем книгу про наши приключения... Напишем книгу, заработаем кучу денег и поедем в кругосветное путешествие. На материале этого путешествия снова напишем книгу, снова получим кучу денег и снова махнем куда-нибудь. И закрутится машинка... И мы станем писателями... А что - плохо? Писатели... Мы с тобою... Стоим и даем автографы... Карафольке, Коле Кагарлицкому, Гребенючке... А? Здорово! Как мы раньше не додумались? Писатели... Это, брат, не то, что артисты... Артистов тысячи, а писателей - единицы. Вот сколько ты писателей знаешь? Ну, Пушкин... Ну, Шевченко... Ну, Глебов, Квитка-Основьяненко, Котляревский... Ну, Толстой... Ну, Чехов... Горький... Это классики. А из современных? Ну, Гайдар... Ну, Чуковский... Михалков... Ну, Забила, Бычко, Кава... Ну, Близнец... И - все! Писатели - это, брат, такие люди, что... А в детстве, между прочим, были самые обыкновенные пацаны, вроде нас... А Горький, так тот вообще босяком был...
      Я слушаю и смотрю на Яву с восхищением. Эх, Ява! Ну что за парень! Какой он все-таки умница! Как хорошо иметь такого толкового друга!
      - И главное, риска никакого, - продолжал толковый Ява. - Никаких провалов. В крайнем случае пришлют на доработку... Как Андрею Кекало.
      Наш сельский поэт, завклубом Андрей Кекало, уже сколько лет рассылает свои стихи во все республиканские, областные и районные газеты Украины. Столько писем, как он, никто в селе не получает.
      Когда его спрашивают: "Ну, как поэтические дела?" - он гордо отвечает: "Прислали на доработку.."
      Дорабатывает он, дорабатывает, а там, глядишь, в какой-нибудь районной газете - раз! - и напечатали.
      - Ага, конечно, конечно, - говорю я с жаром. - Доработка так доработка! Подумаешь... Все дорабатывают. Ничего страшного.
      И мы тут же начинаем обсуждать Явину идею.
      Как будем писать?
      Очень просто - от руки. Как Пушкин и Шевченко. Некоторые писатели пишут теперь на машинке. Мы не будем. Во-первых, с нашим умением одну страницу три дня придется мурыжить. Во-вторых, кто нам позволит тюкать в сельсовете на машинке. Правда, есть еще у Кекало, но он свою машинку конкурентам не даст. Он сам каждый день тюкает.
      В какой форме будем писать?
      Прозой... Только прозой. Никаких стихов. И всё - как было. Ничего не привирая. Разве что, как оно у писателей называется, "художественные детали". И писать будем от первого лица, так всегда правдивее выходит. Да и смешно называть себя самих "они". Мы - это мы. Но все время писать "мы" тоже как-то не того... Каждый в отдельности ничего сделать не сможет. Ни чихнуть, ни почесаться, ни в носу поковырять. Нужно будет писать "мы чихнули", "мы почесались", "мы поковыряли в носу"... Глупость какая-то Чего это я должен чихать или чесаться, когда мне не хочется? Только "за компанию"? Да и совсем оно не художественно получается.
      Думали мы, думали и надумали, что, сочиняя вдвоем, будем писать вроде как от одного лица. А другого уже называть по имени. Первую книжку будет писать один "Я", вторую - другой.
      Кому первым быть "Я"? Тут же. бросили жребий. Выпало мне. Ява помрачнел. Ему очень хотелось быть первым "Я": и идея-то его, и вообще он привык всегда верховодить. Он, наверно, рассчитывал на мое благородство, что я предложу:
      "Будь ты, Ява, первым". Но я не предложил. Мне не хотелось на этот раз быть благородным, мне хотелось быть "Я", тем более раз честно выпало. Я же не махлевал. Ява, конечно, не стал спорить.
      - А название знаешь какое будет? - сказал он. - "Незнакомец из тринадцатой квартиры, или Похитители ищут потерпевшего". Здорово? И подзаголовок: "Приключенческая повесть". Читатели в очереди стоять будут...
      - Здорово, - сказал я. Хотя название мне не совсем понравилось. Очень уж детективное, несерьезное. Мне хотелось бы какое-нибудь романтическое, возвышенное... Но изменять Явино название после того, как он не стал "Я", было бы свинством.
      Так и осталось: "Незнакомец из тринадцатой квартиры, или Похитители ищут потерпевшего. Приключенческая повесть".
      Мы начали обсуждать план книжки. Значит, так. Начинаем с того, как приехали в Киев. Пишем и про корыто в метро, и про Явино ухо, и про Будку... Потом - про пляж, про незнакомца из тринадцатой квартиры, про часы, про утопленника... Словом, про все, что с нами случилось... И кончаем тем, как мы провалились на "Ревизоре". Честно! Писатели прежде всего должны быть честными.
      Мы поднимаемся с земли и расправляем плечи. И нам кажется, что головами мы упираемся в самые небеса. Ява одним ухом даже какую-то звезду сбил - во-он покатилась...
      Ну - все!
      Завтра мы покупаем в сельмаге большую общую тетрадь в линейку, три авторучки (одна про запас!), садимся и пишем.
      Пишем, пишем, пишем...
      Потом посылаем...
      Потом дорабатываем, дорабатываем, дорабатываем...
      Потом снова посылаем...
      И - все!
      Ну, смотрите же!
      Мы еще покажем человечеству, на что мы способны!
      Подождите!
      Вы еще увидите, кто такие Ява и Павлуша!
      * * *
      А потом я все-таки буду летчиком!
      1 А мы с Явой точно знали: потому что она полынь - божье дерево - ест, мы сами видели. Мы тоже пробовали эту полынь есть, но на второй день бросили горько; вот, может, когда состаримся, тогда... А то и совсем не нужно нам такого горького, невкусного долголетия. (Прим. автора.).
      2 Эти три копейки до сих пор лежат у меня дома,- все никак настоящего нищего не встречу... (Прим. автора.).
      3 Равлик - по-украински улитка.
      4 Оковитая - водка.
      5 Кухоль - кружка.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10