Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Видеозапись

ModernLib.Ru / Спорт / Нилин Александр Павлович / Видеозапись - Чтение (стр. 6)
Автор: Нилин Александр Павлович
Жанр: Спорт

 

 


      Футбольная карьера юного Стрельцова начиналась в мире, где стремительно расширялся диапазон общественных интересов. В непривычно быстром течении информации любой известности непросто было устоять – никому не гарантировалось равновесие. Тем не менее в случае со Стрельцовым приглушенность эпитетов помешала бы отразить действительные восторги. В его славе была истинно стадионная – в таком вот распахе чувств – громогласность.
      И медные трубы, об опасности которых любой талант особо предупреждают, пресловутые медные трубы в применении к Стрельцову оказались точным прибором – вроде арифмометра.
      Кстати, об арифмометре, о цифрах – подобранные статистикой, они придавали стрельцовскому лету пятьдесят седьмого года прямо-таки былинный размах.
      Ко всему этому стоило бы добавить, что никто не вернул футболу полученное зрителями от Федотова и Боброва в той мере, как сделал это Стрельцов, приезжавший мальчишкой из Перова и по четыре часа выстаивавший в динамовских кассах за самым дешевым – школьным – билетом.
      Он сумел занять не место, а высоты великими мастерами оставленные.
      Он не просто вошел, ворвался в большой футбол, создав себе сразу имя.
      Он не напомнил, он возродил в своей игре лучшие времена футбола – через его именно игру новые поколения смогпи получить представление о неповторимости старых мастеров, хотя Стрельцов их вовсе не копировал.
      Приятно, что и Федотовым, и Бобровым он признан был как приемник – не славы, Игры. Федотов даже говорил ему: «Я играл, Эдик. Но как ты играешь…»
      …Я попал на торпедовскую тренировочную базу в Мячково, когда Стрельцова уже семь лет как не было в команде, а из всех, кто играл с ним, оставался один Валентин Иванов – правда, главный из партнеров, как бы часть самого Стрельцова, так же всегда и говорили в конце пятидесятых, как в рифму: Иванов, Стрельцов.
      После окончания университета я работал в агентстве печати «Новости». Не по спорту. В отделе, занимавшемся вопросами литературы, искусства, культуры.
      В АПН я приобщался к очень поверхностной журналистике. Приобщался радостно и самодовольно, не догадываясь, в какой литературный тупик меня это заведет.
      Вина в этом, конечно же, не АПН. Для журналиста, знающего языки, для журналиста, тяготеющего к редакторской работе, АПН и школой может стать, и призванием. Не скажу, что и я там совсем уж ничему не научился. Но жизненные уроки, там полученные, представляются мне полезнее профессиональных.
      Самое-то глупое, обидное, что я – и не окунувшись по-настоящему в работу – посчитал себя профессионалом. Мнимое представительство дезориентировало меня. Я невольно приписывал себе заслуги других. А широта и разнообразие общения мешала как-то строго взглянуть на себя со стороны – я-то кто, если отобрать у меня голубое удостоверение, которым я козырял, и приглашения на пресс-конференции, где от моих вопросов ровным счетом ничего не изменится.
      Я для чего обо всем об этом вспоминаю, чтобы понятным стало – с какими исходными данными и в каком человеческом качестве прибыл я к футболистам.
      Мне предстояло что-то вроде лекции – я был на кинофестивале, и вот об этом надо было рассказать в «Торпедо».
      Воронин, когда уж мы близко познакомились, говорил: «Я помню, как ты к нам приезжал про кино рассказывать. Но я, правда, не слушал. Представь, ты сидишь работаешь – пишешь, а кто-то тебя отвлекает. Приятно?»
      У меня не было уверенности, что футболистам так уж интересны серьезные размышления о кинематографе (да и не думаю, что я уж так здорово сам разбирался). Я понимал, что лучше бить на комическую сторону. И рассказывал всякие забавные истории из жизни артистов, истории типа тех, что сами артисты рассказывают, когда выступают по линии бюро кинопропаганды. И это бы не плохо – не все же так профессионально-сосредоточенно настраивают себя на игру, как Воронин. Большинству, как считают специалисты, более полезна разрядка. Их, как людей менее честолюбивых, чем «звезды», надо бы отвлечь от мрачных мыслей о возможном поражении. И в этом плане мои шутки вполне были уместны. Плохо было другое – о чем до сих пор со стыдом вспоминаю. Плохо было то, что я изображал из себя человека, посвященного в футбольную жизнь. Имеющего право намекнуть многозначительно на то, что только мне и самим футболистам известно. А ничего-то, кроме рассказанного Филатовым на семинаре, я и не знал из специфики футбольной жизни. И выглядел глупо, что-то там бормоча о сложности взаимоотношений тренера сборной Бескова с Месхи… По-моему, похожую ошибку совершают наши эстрадники и вообще люди искусства, выступающие перед спортсменами, когда начинают подлаживаться под них, перемежать свою речь всякими спортивными словечками и понятиями. И в любви, наверное, должна существовать дистанция. У болельщика должна быть собственная гордость…
      Но в общем, отнеслись тогда ко мне и моим коллегам – они, чтобы как-то поправить положение, чувствуя неловкость за мою несолидность, попытались внести ноту серьезности и подкрепили мою речь дежурными высказываниями о дружбе, о возможном шефстве журналистов АПН над спортсменами – благосклонно. Как-то мы все-таки развлекли футболистов.
      Особенно тронул меня Валентин Иванов. Он держался по-хозяйски гостеприимно. Подбадривал нас, выступавших. Задавал вопросы – и получалось как конферанс. Он держался свободно, как на поле. Вышучивал своих, подчеркнуто уважителен был с нами. Моих коллег он очаровал.
      До меня доходили слухи о сложности характера Иванова. Товарищ Пармен из заводского комитета комсомола – он и привез нас в Мячково – дорогой обрисовал нам обстановку в команде. И даже из его слов можно было представить лидерскую буквально во всем роль Кузьмы – так называли Валентина Козьмича Иванова в «Торпедо».
      В начале шестидесятых годов я не принимал футбольных дел слишком близко к сердцу – мне в те годы было особенно трудно в поисках себя. А утешения в футболе я не мог искать – слишком большое место занял он в детстве, в отрочестве, чтобы сейчас делить его с чем-то другим. Следить – следил. Но это разве страсть – следить?
      Лучшего сезона «Торпедо» я, конечно, не мог не заметить – нет, матчи по телевизору я почти регулярно смотрел, и все-таки почти: не так уж много вечеров проводил я тогда у телевизора, вот «Спорт», появившийся «Футбол», позже «Футбол-Хоккей» читал с прежней регулярностью, был в курсе спортивных новостей. В шестидесятом году «Торпедо» стало четвертым в истории нашего футбола явным лидером, четвертым за всю историю чемпионом – и расстановка сил, тем самым, перекраивалась в той же футбольной истории сложившаяся. По отголоскам давнего, болельщицкого, я радовался, что у «Спартака» и «Динамо» появилась конкуренция, появился, вернее, конкурент вместо бывшего ЦДКА – «мой» бывший клуб и призером, случалось, становился, но на лидерство претендовал формально, не по игре.
      Правда, торпедовская команда меня больше интересовала в пору, когда, кроме Иванова и Стрельцова, заметных игроков в ней не было. Меня всегда, наверное, занимали сильные индивидуальности. Жажда чуда с детства и, пожалуй, до сегодняшнего дня нет-нет да и посетит меня. И от спорта, от футбола я тоже, скорее всего, ожидал и ожидаю – не с такой, конечно, надеждой и верой, как прежде, но ожидаю – чуда.
      Два игрока, способных решить матч против команды, целиком состоящей из классных игроков, – есть в этом что-то вдохновляющее. Один в поле не воин – пословица, в общем-то, дразнящая. Должен быть и всегда в сложных ситуациях появляется воин, пословицу опровергающий.
      2 мая пятьдесят шестого года Иванов со Стрельцовым, и особенно Стрельцов, напомнили Москве былые дни открытия сезона. Традиция встречи чемпиона с обладателем Кубка постепенно исчезла – ну то есть как постепенно: год не соблюли ее – вот и забылась. Вот сейчас возродили обычай такой игры сильнейших за прошлый год, установили особый приз, но в середине следующего сезона былые сильнейшие уже и не котируются, как сильнейшие, да и у клубов свои заботы в текущем чемпионате, и матч сверх программы не так чтобы очень радует. Деловой футбол в чем-то, вероятно, и коробят лирические отступления, выражающиеся в лишних нагрузках.
      Но в игре 2 мая пятьдесят шестого года был очевидный подтекст. И спартаковцам, и торпедовцам было что в том сезоне открывать – и публике, и в себе самих.
      Предстояла Олимпиада в Мельбурне. И на пять вакансий форвардов сборной претендовали пять спартаковцев: Татушин, Исаев, Симонян, Сальников, Ильин. И два торпедовца: Иванов со Стрельцовым.
      И торпедовцы свои права на место в основном составе олимпийцев предъявили очень заметно для «Спартака» – 2:0. В прессе Стрельцова сравнивали с Федотовым и Бобровым.
      В пятьдесят седьмом году, когда Иванов и Стрельцов вернулись из Мельбурна в ранге олимпийских чемпионов, возглавляемый ими клуб, где появился еще и талантливый правый край нападения Слава Метревели, занял второе место в чемпионате. Да и в пятьдесят восьмом году, если бы не случившееся со Стрельцовым, они бы, наверное, каких-нибудь медалей добились.
      Валентин Иванов оставался тем одним воином в поле последующих чемпионатов? Воронин со мною не совсем соглашался. Вот что я записал с его слов (он начинал рассказ с самых первых шагов своих в «Торпедо»): «Я вижу их одних: Иванова и Стрельцова. А меня для них нет. Они не видят меня в упор. Девятнадцатилетний Эдик – рассеянно-доброжелательно. Двадцатидвухлетний Иванов – категорически. Кто не играет так, как он, для него не существует. А кто еще играет так, как он? И возможно ли так сыграть? Я хочу это понять. Я стараюсь не обижаться. Тем более кричит он не на одних младших, начинающих. И на старших – для него нет разницы. В команде есть он и Стрельцов – остальные не в курсе дела.
      …Кажется, я понимаю, чего он хочет. Он диктует нам особое понимание игры. Сосредоточенность не на мяче – на развитии комбинации. Пас – сразу. Без лишних движений. Найти его, Иванова, пока пути его, ивановских, замыслов не перекрыты. Найти его вовремя – и он вернет тебе мяч в позицию, для тебя же гораздо перспективнее. Но чаще «обогащенный» его пасом мяч приходит к Стрельцову, а для того какие могут быть преграды… И стоит потерпеть и подумать о своей роли в футболе, когда играешь с такими людьми.
      Он учит меня, не обращая на меня вне поля никакого внимания, и я учусь, учусь, смотрю на него, отдаленного от меня славой и пятью годами разницы в возрасте, но ни в коем случае не ветерана, а кумира в расцвете сил и лет, смотрю на него, взрослого и великого, и тайно от самого себя сержусь на него за то, что он меня не замечает.
      А может быть, он все-таки замечал меня краем глаза? Мне и сейчас приятно было бы так думать.
      В знаменитом шестидесятом году Иванову приходилось труднее, чем прежде.
      Ведь как бывает: хотел же он настоящего окружения, вел нас, молодых, к пониманию, к уровню. И дожил – партнеры по клубу те же, что и в сборной: Гусаров, Метревели, Батанов, Островский, Медакин, Шустиков, Сергеев, Маношин, Воронин. Тут бы и обрадоваться от души. И он радовался, конечно, но, похоже, по абсолютной власти затосковал. Первый среди равных – это все же не безмерность влияния.
      Мне кажется, в последующие, очень трудные для нас сезоны, когда ансамбль наш не удалось, по множеству причин, сохранить, Иванову было отчасти легче. Легче – душевно, по состоянию, по настроению. На поле, разумеется, труднее. Он снова воспитывал, требовал, сердился, брал на себя ответственность за решения.
      Я вовсе не собираюсь занижать сейчас заслуги Иванова в лучшем для «Торпедо» сезоне. Да и никто из специалистов, из болельщиков не разрешит мне этого. Опровергнут меня и справочники с календарями. Одно выступление Валентина Иванова в финале Кубка против тбилисских динамовцев и забитые им голы позволили бы запомнить надолго выступления нашего лучшего форварда. Его голы вообще запоминаются – они всегда почти «решенные». Решающие? Нет, я не оговорился. Самые красивые голы – и в том числе решающие исход игры – красивы, на мой взгляд, именно остроумным, неожиданным решением забившего выбрать момент для удара.
      Не занижая, как сказал, заслуг Иванова, я все-таки не случайно задумываюсь и останавливаюсь на противоречиях в своем отношении к Иванову. Я думаю, что в этих противоречиях отражение противоречий его характера. И моего? И моего – он же влиял на меня, Иванов. И я на него, надеюсь, отчасти – особенно к концу его выступлений».
      Когда заметки Воронина были опубликованы, нам передавали близкие в то время к Иванову люди, что он рассердился. Но при встрече с Ворониным он только сказал иронически: «Ну писатель…» Кончался семьдесят шестой год. Иванов тренировал «Торпедо» – команду, победившую в осеннем розыгрыше чемпионата страны. Воронин же был вне номенклатуры – и мог, как он считал, высказываться без всякой дипломатии. Впрочем, он вовсе не считал, что отозвался об Иванове, плохо. И я тоже считал, что обижаться Валентину Козьмичу не на что…
      …По дороге в Мячково товарищ Пармен говорил, что Иванов сейчас стал помягче с ребятами в команде. Пармену казалось, что характер лидера и капитана заметно улучшился. Пармена, естественно, как общественника волновал моральный климат в коллективе. И он предполагал, что подобревший к окружающим Иванов очень способствует улучшению этого климата.
      В общем, Воронин казался при первой встрече замкнутым, труднодоступным для общения. Иванов же был словоохотлив, непринужденно весел и полон доброжелательства к нам, людям, ничем для него непримечательным.
      Снова записываю за Ворониным: «…Мне было двадцать пять лет – лучший для. полузащитника возраст. Иванову исполнилось тридцать. Мы не то чтобы поменялись ролями в сравнении с годами, от которых я начал воспоминания… Иванов – до возвращения Стрельцова – оставался, безусловно, лучшим нападающим. Но я уже знал по себе, что значит эгоизм лидера – время для лидеров также неумолимо, и надо спешить, – играл против иностранных „звезд“ и вместе с ними в символических сборных и смотрел на Иванова сочувственно, догадываясь, что прибавления в его игре не произойдет. И с большой надеждой смотрел на молодых – рассчитывал вместе с ними еще показать себя. Однако интереснее Иванова никого в обозримом пространстве не обнаруживалось. Он не прибавлял как игрок, но прибавлял по человечески. Стал доступнее, проще. И поскольку футбол и жизнь для него не подразделялись, это чувствовалось на поле. И влияние Иванова на молодых чувствовалось уже не через диктатуру, им проводимую, а просто начиналось от их удивления перед его классом и пониманием игры. И само право быть его партнером давало возможность стать нужным „Торпедо“ человеком.
      Из сугубого, например, индивидуалиста Владимира Щербакова, полагавшегося на свою физическую силу, обводку и удар, он сделал очень неплохого партнера – жаль ненадолго – сначала для себя, потом и для Стрельцова».
      Конечно, Иванов играл очень хорошо и в том сезоне шестьдесят четвертого – и в клубе, и в сборной. И в жизни, добавлю как комплимент, исключительно как комплимент. Ничего он, как футболист, на мой непросвященный взгляд, не потерял. И с одним Ворониным, как бы ни велик в самый Для себя удачный сезон был тот, «Торпедо» не добилось бы того, чего добилось.
      Но Иванова, мне кажется, публика, пусть и с оговорками и недовольством его капризами («балерина»)публика все-таки больше любила, чем футболисты и тренеры, безусловно ценившие его, однако… Все они или большинство из них устали от той зависимости, в которой им приходилось быть, от Иванова. И его как бы торопили уступить главную роль, вспоминая о возрасте Валентина раньше, чем следовало бы. Я имею в виду сборную, а не клуб. Но ведь игроки такого уровня, потеряв место в сборной, обычно и в своей команде заканчивают играть – с Ивановым, между прочим, так оно и случилось. Да и в «Торпедо», показалось мне, тренер Марьенко был не в восторге от незыблемости авторитета Иванова. Марьенко, к тому же, вряд ли мог прочно забыть, как сам он доигрывал старательным, мужественным, но, в общем, заурядным защитником при юном и уже непререкаемом лидере Вале Иванове.
      В таком контексте Иванов был мне очень симпатичен в то лето. Виделся самым значительным и мудрым из всех собравшихся в Мячково. Если и притворялся он проще и добрее, чем на самом деле был, – и в этом проявлялась его воля, многолетняя тренированность бойца и артиста.
      Он ни разу – ни в то лето, ни в два последующих года, последних в его карьере игрока, – не потерял при нас контроля над собой. Лишь спустя пять лет со времени знакомства я единственный раз увидел его таким, каким изображали его люди, не слишком к нему расположенные.
      Мы с товарищем были командированы в Ташкент в дни, когда туда прибыли торпедовцы на матч с «Пахтакором». Мы никакого касательства к футболу не имели, ничего тогда о спорте не писали – и со спокойной душой засиделись допоздна в гостиничном номере у Иванова, беседовали о разном – откровенно, доверительно.
      На игру, конечно, решено было ехать вместе с командой.
      Мой товарищ – шутник не всегда тактичный, но с Ивановым его связывали отношения более тесные, чем, например, мои. Вот он и посчитал возможным сострить, когда все уже сидели в автобусе, а Иванов только шагнул с тротуара на подножку: «Что, разве и тренер поедет с нами?» Не очень остроумно, но и безобидно. Однако, зная, как суеверно-серьезно относятся футболисты ко всему, относящемуся к поездке на игру, на стадион, разумеется, можно бы и вообще промолчать. Но сказано – не вернешь. И когда Иванов взорвался: «А я вообще сейчас выгоню из автобуса!» – нам ничего не оставалось, как стерпеть, сделав вид, что признаем справедливым гнев тренера. И в тягостном молчании доехали до стадиона. Настроение было испорчено у нас, но кто же, кроме нас, был виноват?
      Торпедовцы проиграли. И мы, уже не без чувства неловкости, зашли к Иванову в гостиницу. После неудачи он казался неестественно оживленным, нас встретил малопочтительным восклицанием: «А… Делегация ивановских ткачей?» Повернуться и уйти было бы глуповато. Мы старались понять расстроенного тренера. И товарищ мой новой, совсем уже безобидной, безотносительной к случившемуся шуткой пытался сгладить неловкость. И здесь уж Иванов взорвался не по делу – и что особенно было неприятно: при администраторе команды, при втором тренере наговорил массу язвительных, оскорбительных слов. И это уже показалось перебором – мы ведь, в конце концов, не какие-нибудь назойливые болельщики, мы же искренне хотели поддержать знакомых в чужом городе.
      При встрече по возвращении в Москву мой товарищ с Ивановым держались как ни в чем не бывало, что и правильно, наверное. А я, наверное, чересчур обидчивый все-таки. Я с Ивановым, кажется, с тех пор и не виделся – не разговаривал, во всяком случае, о чем, конечно, сожалею. Отношение мое после того случая к нему нисколько не изменилось к худшему.
      То же, что он не смог тогда сдержать себя, выжать из себя любезность, характеризует его, пожалуй, как нельзя лучше. Он – большой спортсмен. И поражение для него – несчастье. Он органически не способен смириться с поражением – и на стену готов лезть от огорчения.
      …Воронин оказался замечательно компанейским парнем. Что стало очевидным, когда сезон, где признали его игроком номер один всей страны, закончился и начались каникулы.
      Сезон шестьдесят четвертого года, как мы здесь уже замечали, – из лучших в его карьере.
      «…он был уже по-своему даже выше Кузьмы, – считает наблюдавший его в тот год со стороны Эдуард Стрельцов. – …я бы не сказал, что Иванов стал играть с годами хуже, он и закончил выступать, на мой взгляд, преждевременно, – и взрывная стартовая скорость, и хитрость его игровая оставалась при нем. С Кузьмой по-прежнему трудно было кого-либо сравнивать в тонкости понимания, в тонкости исполнения в решающий момент. Он всегда точно знал, отдашь ты ему мяч или нет.
      Но Воронин играл, как бы это сказать, объемистее, пожалуй. Объем высококлассной работы, им производимой, просто удивлял. Диапазон действий был громадный. А головой он играл так, как ни мне, ни Кузьме не сыграть было…»
      Стрельцов считал, что Воронин сам сделал себя. И шел к совершенству более постепенно, чем он, Стрельцов, или Валентин Иванов. И аргументировал свою точку зрения, по-моему, необычно: «Мне почему-то представляется, что ощущение настоящей игры, настоящих своих возможностей в ней начиналось у Воронина где-то в кончиках ногтей, а затем охватывало всего его…
      Валерка много вращался в артистической среде. И это пошло ему на пользу. Мне кажется: оттого, что подолгу бывал за кулисами, например, цирка и видел, как работают артисты, Воронин и усвоил привычку к неустанности труда ради достижения намеченного».
      (Иванов, в отличие от Стрельцова, считал, что артистическая среда, напротив, повредила Воронину. Каждый, наверное, прав по-своему…)
      Мысль о том, что Воронину все далось огромным трудом, тогда как ему, Стрельцову, ничего не стоило усилий: увидел поле – и сразу заиграл, – Эдуард высказал и на встрече с издательскими работниками после выхода его книги. Сидевший рядом Андрей Петрович Старостин с ним не согласился: «И у Воронина все от бога…»
      Мне кажется, что к шестьдесят четвертому году игровой и человеческий облик Валерия Воронина сложился окончательно. Артистическая завершенность обретенного образа ощущалась во всем его поведении. Он как бы создан был для представительства.
      Позже он мне рассказывал, что в юности начесывал кок «под Стрельцова». В шестьдесят четвертом году в это уже трудно было поверить. Если кого-то из спортивного мира он со своим безукоризненным пробором и элегантностью, вполне сознательно, обдуманно, на английский лад, и напоминал, то разве что Бескова, который в этом мире всегда и выделялся стилем поведения и одежды, – не только этим, конечно, но мы сейчас о внешней стороне.
      Бесков, как я понимаю, вообще был для Воронина во многом жизненным образцом. Он часто, особенно в последние годы, вспоминал его, цитировал. В бытность игроком Валерий, видимо, будущее свое в футболе представлял подобием судьбы Бескова – выдающегося игрока, ставшего не менее авторитетным и самобытным тренером. Мне кажется, что и Бесков всегда выделял Воронина из среды игроков, ждал от него многого и после завершения Валерием карьеры игрока. Потом, конечно, был разочарован, когда все так получилось, вернее, не получилось, ничего не получилось…
      Воронину откровенно нравилось быть на людях.
      Как-то в разгаре лета они появились с Ивановым среди журналистов в пресс-баре международного кинофестиваля.
      Иванов совершенно не казался аскетом и ханжой, но заметно было, что, кроме любопытства живого и наблюдательного человека, у него вся эта мельтешня, суета, круговорот никаких чувств не вызывает.
      Воронин же наслаждался тем, что находится в центре внимания людей из прессы и кино. Он затмил за столом Иванова. И вообще всех затмил. Кинорежиссер Хуциев, не зная: кто это? (просто, подумал, красивый молодой человек) – предложил Воронину сниматься у него в картине. Воронин, покровительственно посматривая на режиссера, объяснил, что и рад бы, но у него сейчас поездка в Южную Америку, а потом и в Лондон, на чемпионат мира. И узнав, что перед ним футболист, Хуциев с художественной непосредственностью воскликнул: «Неужели они такие умные?» А Воронин тем временем уже объяснял окружившим его, что пришел сюда, приехал исключительно из-за встречи с кинозвездой Софи Лорен, с которой его должны были познакомить в Риме на аэродроме, но объявили посадку… И, глядя на него в тот момент, никто не сомневался в реальности встречи и знакомства Валерия с Софи…
      Иванову вполне достаточен был узкий круг общения, куда случайные люди, разумеется, не попадали.
      Стрельцова мог удовлетворить и еще более узкий круг, но в него свободно могли и затесаться люди, совершенно случайные и вовсе ему ненужные.
      Воронину же необходимо было общество – круг его знакомств очерчивался весьма условно, приблизительно. Быть на виду – не составляло для него проблемы. Он не уставал от людей в каникулы. А потом затосковал по ним – не по кому-то конкретно из друзей, а вообще по людям, развлекающим, отвлекающим, уводящим от мыслей о самом главном, – и на сборах. В конце карьеры и уж, конечно, после завершения ее Валерия почти болезненно тянуло к необязательности общения, некоему полуинтеллектуальному дрейфу…
      Осенью шестьдесят четвертого – зимой шестьдесят пятого года Воронин был великолепен, блестящ. Мы довольно часто с ним виделись в ту осень и зиму. И я вынес из того долгого общения одно: чужая слава обманчиво греет. Меня, во всяком случае, согрела на очень короткое время. Мне у этого огня еще и оттого стало неловко, неуютно в скором времени, что я увидел, как и Воронину иногда делается не по себе от собственного гусарства и предчувствие неотвратимой беды и расплаты посещает его, он гонит от себя это предчувствие, распаленный нашим к нему вниманием, за которым не мог же он не различить неистребимого, не побоюсь сказать, биологического любопытства к человеку известному, прославленному, но в глазах ординарных (без обиды признаем) людей всегда шагающему по невидимо протянутому на высоте канату, по которому нельзя же пройти, ни разу не оступившись (опять же на глазах тех же самых ординарных людей, охотно обступающих, окружающих знаменитость).
      В сезоне шестьдесят четвертого года торпедовцы завоевывали серебряные медали – заняли почетное второе место. Рассказывают, что старший тренер Виктор Семенович Марьенко сказал заводскому начальству, что, если разрешат в будущем сезоне выступать Стрельцову, он может гарантировать команде первенство. Этих слов Марьенко я не слышал, но слышал от Володи Щербакова, молодого торпедовского центра нападения, которому не исполнилось и двадцати и он в чем-то повторял стремительностью восхождения карьеру Стрельцова, прервавшего свой полет на двадцать первом году: «Эдик на сто голов выше меня, но так, как я, он сейчас не сыграет. При нынешней плотной игре защиты он в штрафной площадке не развернется, не успеет никого из защитников пройти…»
      В АПН было хорошо с пропусками на футбол. И я снова зачастил на стадион – ходили большой компанией. К Лужникам я все равно не мог привыкнуть.
      Всегда в Лужниках меня преследовал телевизионный эффект, почему-то отторгающий от непосредственности зрелища.
      Сначала внизу, в предбаннике, так сказать, куда мы попадали, как люди особо допущенные, в пространстве под трибунами между раздевалкой игроков и выходом на поле мы видели футболистов совсем близко, в упор. Но потом поднимались на лифте высоко-высоко, в тогдашнюю ложу прессы, и оттуда уже могли рассмотреть крошечные фигурки – крупный план слишком быстро для меня сменялся общим. Я терял какую-то необходимую мне для понимания интересующего меня связь.
      Приехав как-то на игру с футболистами, я оказался вхожим в раздевалку динамовского стадиона. И был на моей улице – улице, точнее, моего детства – праздник: я вышел через тоннель (вот тот самый окаймленный бетоном, темный, с цветными точками квадратик, на который с таким ожиданием смотрел я когда-то из верхних ярусов трибун) вслед за игроками…
      В динамовской раздевалке и по дороге к выходу из тоннеля я подстегивал в себе мысль: «Эти стены видели…» Но воображение не срабатывало – внимание рассеивалось на разглядывание современных действующих лиц…
      И все же ощущение, что в динамовской раздевалке послевоенных лет я побывал, у меня есть…
      …Из-за реконструкции динамовского стадиона игры чемпионата страны по хоккею с мячом проводились на одном из опрятных, хорошо оборудованных, но малопопулярных стадионов Москвы – «Октябре», расположенном на улице Живописной.
      Из-за мартовской оттепели матчи назначались на десять часов утра.
      Несколько сотен человек – вот уж, на самом деле, стойких приверженцев катастрофически теряющей престиж в столице игры – все-таки приехали на стадион.
      Кулисы «Октября» не только никак уж и ничем не напоминали таинственности прежних динамовских футбольных кулис, но и даже с кулисами Малого динамовского стадиона не шли в сравнение. Обстановка почти домашняя – вроде той, какая складывается на институтских соревнованиях, когда болельщики прямым своим долгом считают не отходить от участников до самого начала соревнований.
      Конечно, в составе московских динамовцев было немало известных игроков, были заслуженные мастера, были чемпионы мира. Но не слишком блестящее турнирное положение, не слишком респектабельный стадион, малолюдность трибун сокращали обычную дистанцию между зрителями, случайно проникнувшими за кулисы матча на первенство страны, и его участниками.
      Можно было предположить, что и Трофимов, увидев возле раздевалки представителя прессы да и не совсем чужого ему человека, остановится, чтобы перекинуться несколькими фразами.
      Но Трофимов шел мне навстречу стремительно-валкой походкой, и по его взгляду я понял: сейчас к нему лучше не лезть с напоминаниями о недавних доверительных беседах, в которых он бывал столь приветлив и прост. Еще не произнесенную мной фразу он опередил твердым «потом» и в одиночестве вошел в дверь, ведущую на лед.
      А я смотрел ему вслед и чувствовал себя приподнято: неожиданно я ощутил таинственность тех кулис, за которыми собирались перед игрой и Трофимов, и Якушин, и Бесков, и Карцев, и Хомич, и наши, конечно, Бобров, Федотов, Никаноров, Гринин, Демин, Николаев… Один человек из того легендарного «Динамо» одним появлением своим придал здешней обстановке, располагающей к панибратству, тональность, присущую большому матчу…
      …Сообщение, пришедшее из Баку, ужаснуло не одних только почитателей «Торпедо», но и всех любителей футбола, ожидавших возвращения Стрельцова.
      «Торпедо» проиграло «Нефтянику» – 0:3. Стрельцова прикрыл молодой защитник Брухтий.
      Казалось бы, а чего такого уж страшного? И в самые знаменитые годы у Стрельцова случались неудачные игры, и в самые лучшие его времена защитникам удавалось противостоять ему.
      Но в тот момент от него ждали обязательного чуда. А чуда, как считали тогда многие, не произошло.
      …Много лет спустя я увидел у Стрельцова в альбоме фотографию: в распахнутом пальто, светлое кашне свободно повисло на шее, с улыбкой человека, про все плохое позабывшего, идет он со спортивной сумкой…
      Снимок сделан на бакинском стадионе. Стрельцов соскочил со ступеньки автобуса и шагает к раздевалке…
      Первую игру в Москве торпедовцы играли против куйбышевских «Крыльев Советов». Матч, конечно, не из центральных. Но на него мы шли, в основном, увидеть Стрельцова.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15