Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Бунт на «Баунти»

ModernLib.Net / Морские приключения / Нордхоф Чарльз / Бунт на «Баунти» - Чтение (стр. 4)
Автор: Нордхоф Чарльз
Жанр: Морские приключения

 

 


Вход в бухту лежал немного дальше к юго-западу. Сейчас оттуда в нашу сторону двигались многочисленные каноэ. Большинство из них были небольшими — на четыре-пять человек; эти странного вида суденышки имели аутригер13 с левого борта и высокую загнутую кверху корму. Среди них виднелось несколько больших катамаранов, в которых сидело человек по тридцать. Каноэ быстро приближались. Гребцы делали несколько коротких гребков с одного борта, затем по команде человека, сидевшего на корме, переносили весла на другой борт. Когда суденышки подошли поближе, я услышал выкрики: «Тайо! Перитане?» Это означало: «Друг! Британия?»

— Тайо! — закричал Блай, знавший немного по-таитянски. — Тайо! Перитане!

Через несколько секунд таитяне уже перелезали через фальшборт. Я впервые смог рассмотреть представителей этого прославленного народа.

Большинство наших гостей были мужчины — рослые, крепкие, красивые парни с медно-красной кожей. Они носили юбочки из узорчатой материи, легкие, накинутые на плечи и стянутые у шеи, плащи с бахромой и коричневые тюрбаны. Некоторые, обнаженные до пояса, выставляли напоказ свои могучие торсы и руки. Кое у кого вместо тюрбанов на голове были маленькие шапочки из листьев кокосовой пальмы. На лицах туземцев, словно у детей, отражались даже самые мимолетные чувства; они часто улыбались, демонстрируя поразившие меня своей белизной зубы. Несколько взошедших на борт женщин относились к низшему сословию и в отличие от мужчин были весьма миниатюрны. На женщинах были белые юбки, ниспадавшие изящными складками, и туники, оставлявшие обнаженной правую руку, — на древнеримский манер. Лица их выражали добродушие, мягкость и веселый нрав, поэтому неудивительно, что нашим морякам понравились девушки, наделенные столь привлекательными чертами.

Мистер Блай распорядился, чтобы гостям выказывалось как можно больше доброжелательности, но при этом каждый должен был следить, чтобы они ничего не стянули, — некоторые представители низших слоев таитянского общества имели наклонность к воровству. Более сотни мужчин и женщин сновали по палубе, кричали, жестикулировали, весьма оживленно заговаривая с матросами, словно полагали, что все понимают их речи на неизвестном никому языке. Ветер посвежел, и вскоре мы вошли в бухту Матаваи и бросили якорь.

Новая толпа гостей устремилась в своих каноэ на корабль, однако в течение некоторого времени никто из влиятельных особ не появлялся. Я любезничал с компанией девушек, одаривая их какими-то безделушками, когда ко мне подошел слуга мистера Блая и сообщил, что капитан просит меня сойти вниз. Войдя в каюту, я увидел, что он сидит, склонившись над картой бухты Матаваи.

— Послушайте, мистер Байэм, — произнес он, жестом приглашая меня сесть на рундук, — я хочу с вами поговорить. Мы, по-видимому, простоим здесь несколько месяцев, пока мистер Нельсон будет собирать саженцы хлебного дерева. Поэтому я собираюсь освободить вас от обязанностей на корабле, чтобы вы имели возможность исполнить желание моего достойного друга сэра Джозефа Банкса. Я все обдумал и полагаю, что вы выполните задание наилучшим образом, если будете жить на берегу среди туземцев. Теперь все зависит от того, кого вы выберете своим «тайо», то есть другом. Советую с этим не спешить. Влиятельные люди на Таити, как, впрочем, и везде, весьма сдержанны, и если вы сделаете ошибку и выберете себе друга из низших слоев общества, ваша работа будет весьма затруднена.

Он замолчал, и я проговорил:

— Понимаю вас, сэр.

— Вот и отлично, — продолжал он. — Главное, не спешите. Ближайшие день-два проводите на берегу столько времени, сколько сочтете нужным, а когда найдете семью, которая вам понравится, скажите мне, и я наведу справки о ее положении. После этого вы сможете забрать свой сундучок и все что нужно на берег. На корабле появляйтесь раз в неделю, чтобы доложить мне, как идут дела.

Блай распрощался со мной коротким, но дружелюбным кивком, и я ушел. На палубе меня подозвал к себе мистер Фрайер.

— Вы были у мистера Блая? — спросил он. — Мне известно, что он освободил вас от ваших обязанностей на корабле. Со стороны туземцев нам нечего опасаться. Можете отправляться на берег, когда захотите.

Большое каноэ, доставившее на борт в подарок от одного из вождей несколько свиней, как раз собиралось отваливать, и я, горя нетерпением поскорее ступить на сушу, спросил у штурмана:

— Можно, я отправлюсь с ними?

— Разумеется, ступайте. Крикните им, чтобы подождали.

Я подскочил к фальшборту и закричал, чтобы привлечь внимание старшего над гребцами. Когда он обернулся, я показал на себя, потом на каноэ, а потом на берег. Он сразу же меня понял и что-то приказал своим гребцам. Они потабанили14, и высокая корма их суденышка оказалась рядом с «Баунти», возвышаясь над его фальшбортом. Я перемахнул через него и соскользнул в лодку; гребцы радостными возгласами приветствовали меня. Капитан-таитянин что-то выкрикнул, весла одновременно вошли в воду, и лодка устремилась к берегу.

Когда мы подошли поближе, я увидел, что прибой довольно силен. Неподалеку от линии бурунов человек, сидевший на корме, схватил тяжелое рулевое весло и что-то приказал гребцам. Те почти прекратили грести, и несколько волн прошли у нас под днищем. На берегу за нами следила толпа туземцев. Внезапно человек на корме еще сильнее сжал весло и что-то крикнул. Позже мне не раз приходилось слышать эту команду, поэтому я ее и запомнил. Означала она: «Навались! Идет большая волна!»

Гребцы дружно налегли на весла, каноэ взлетело на гребень высокой волны и устремилось к берегу. Рулевой с таким усилием удерживал суденышко вразрез волне, что все мускулы у него напряглись; еще секунда — и каноэ врезалось в песок. Тут же десятки рук вцепились в борта, чтобы каноэ не смыло обратно в море. Когда волна откатилась, я выпрыгнул на берег и отошел подальше от воды. Тем временем были принесены катки, и каноэ с криками и смехом откатили под длинный, крытый пальмовыми листьями навес.

В следующее мгновение меня окружила толпа столь густая, что мне даже стало трудно дышать. Зеваки эти, однако, были очень любезны и доброжелательны, не то что наши английские ротозеи. Каждый старался приветствовать меня, шум стоял оглушительный, так как кричали все разом. Детишки с блестящими черными глазенками, держась за юбки матерей, с интересом рассматривали меня, тогда как их родители пытались пожать мне руку. Позже я к своему удивлению узнал, что такое приветствие существует на Таити с незапамятных времен.

Вдруг шум голосов утих так же внезапно, как и начался. Люди расступились, и ко мне подошел высокий пожилой мужчина, державшийся с уверенностью и достоинством. По толпе пробежал почтительный ропот: «Ити-Ити!»

В отличие от большинства своих соотечественников вновь прибывший был гладко выбрит. Его густые с проседью волосы были коротко острижены, одежда сияла ослепительной белизной. Ростом он был более шести футов и немного более светлокож, чем остальные; резкие черты его открытого и веселого лица сразу пришлись мне по душе.

Этот джентльмен — а я с первого взгляда определил, что он относится к более высоким слоям населения, чем все те, кого я видел до сих пор, — важно подошел ко мне, тепло пожал руку, после чего, взяв меня за плечи, прикоснулся кончиком носа к моей щеке и несколько раз громко втянул в себя воздух. Несмотря на то что столь неожиданное приветствие застало меня врасплох, я сообразил, что это жест, который капитан Кук называл «потереться носами», хотя на самом деле здоровающиеся не трутся носами, а нюхают друг друга щеки, что соответствует нашему поцелую. Затем мой новый друг отступил на шаг назад, по толпе прошел одобрительный гул. Мужчина указал себе на грудь и произнес:

— Я Ити-Ити! Ты мичман! Какой имя?

Услышав английскую речь, я так удивился, что молча стоял и смотрел на него. Люди вокруг нас явно хотели знать, какой эффект произведет на меня прекрасная речь их соотечественника, и моя реакция оказалась именно такой, какую они ожидали. Со всех сторон послышались удовлетворенные восклицания, а Ити-Ити довольный и собой и мной повторил:

— Какой имя?

— Байэм, — ответил я.

— Байэм, Байэм, — проговорил он, энергично кивая, затем снова указал себе на грудь и гордо сообщил: — Четырнадцать лет назад я плавать капитан Кук!

— Не дадите ли вы мне попить? — попросил я, так как давно уже не пил ничего, кроме гнилой корабельной воды. Ити-Ити громко приказал что-то столпившимся вокруг нас людям, и несколько мальчиков со всех ног бросились в глубь острова. Вождь тем временем новел меня по пологому склону к навесу, где молодые женщины поспешно расстелили циновку. Мы уселись рядом, а толпа, которая все время росла, разместилась на траве вокруг навеса. Мне протянули выдолбленную тыкву, до краев наполненную прозрачной водой из родника. Я жадно припал к ней и долго пил.

Затем меня угостили молоком молодого кокосового ореха, а рядом на широкий пальмовый лист женщины положили бананы и какие-то другие фрукты, каких я раньше никогда не видел. Едва я успел вплотную заняться этими деликатесами, как вдруг в толпе послышался гул: к берегу приближался катер с «Баунти» с самим Блаем на корме. Мой хозяин вскочил.

— О Параи! — воскликнул он и в ожидании, пока шлюпка пристанет, обратился ко мне: — Ты, я, тайо — а?

Ити-Ити первый из таитян приветствовал Блая, с которым, по-видимому, был хорошо знаком. Капитан тоже сразу узнал моего друга.

— Ити-Ити, — сказал он, пожимая тому руку, — ты почти не постарел, мой друг, хотя седина в голове и появилась.

— Десять лет! Много долго время! — рассмеялся Ити-Ити. — Мой Бог, Параи, ты толстый!

Капитан дотронулся до своей не очень-то изящной талии и в свою очередь рассмеялся.

— Идти на берег, — продолжал таитянин. — Есть много свиней! Где капитан Кук? Он идти Таити скоро?

— Мой отец?

— Капитан Кук твой отец? — с изумлением спросил Ити-Ити.

— Конечно! Разве ты не знал?

На несколько секунд таитянский вождь застыл в немом изумлении, после чего чрезвычайно возбужденно обратился к толпе. Слов его я не понял, однако мне сразу стало ясно, что Ити-Ити заправский оратор и что он сообщает людям новость: Блай — сын капитана Кука.

— Я приказал не говорить таитянам, что капитан Кук погиб, — вполголоса произнес стоявший рядом со мной Блай. — Думаю нам удастся выполнить наше задание быстрее, если они будут думать, что я его сын.

Этот обман несколько смутил меня, хотя я знал, с каким почтением таитяне относятся к имени Кука, и понимал, что, согласно девизу иезуитов: «Цель оправдывает средства», капитан Блай был прав.

Ити-Ити умолк, и туземцы загомонили, глядя на Блая с новым интересом и даже благоговением. В их глазах сын капитана Кука был чуть ниже Бога. Воспользовавшись возможностью, я рассказал Блаю, что Ити-Ити предложил мне стать его тайо.

— Это хорошо, — сказал Блай, обращаясь к Ити-Ити. — Мистер Байэм — сын вождя у себя на родине. Он подарит тебе подарки, а ты за это возьми его к себе в дом, и он будет там жить. Пока мы здесь, он должен изучить наш язык, чтобы потом английские моряки могли разговаривать с вашими людьми. Понимаешь?

Ити-Ити повернулся ко мне лицом и протянул свою огромную руку.

— Тайо, да? — с улыбкой спросил он, и мы пожали друг другу руки.

Глава VI. В таитянском доме

До сих пор я прекрасно помню, как мы шли в тот день от берега на восток, — туда, где на поросшем травою мысу стоял дом моего тайо. Мы шли в тени хлебных деревьев, на которых уже начали созревать плоды. Судя по высоте и обхвату, многие их них были очень стары; эти величественные исполины с широкими глянцевитыми листьями и гладкой корой, вероятно, одни из благороднейших деревьев на земле и, несомненно, самые полезные для человека. Тут и там возвышались стройные стволы кокосовых пальм; среди них виднелись дома, крытые светло-желтыми листьями пальмы сабаль и окруженные бамбуковыми изгородями.

Хотя моему хозяину было не более сорока пяти лет, он уже имел множество внуков; когда мы подошли к дому, я услышал радостные крики, и дюжина крепких ребятишек высыпала нам навстречу. Завидя меня, они остановились, но вскоре, поборов смущение, облепили Ити-Ити и принялись рассматривать мою одежду. Когда мы подошли к дверям, на плечах у вождя уже сидело по внуку, а его старшая внучка вела меня за руку.

Просторный дом вождя — футов шестьдесят на двадцать — с полукруглыми, а не треугольными, как обычно, фронтонами был великолепен. Глянцевитые столбы из стволов кокосовой пальмы поддерживали крышу с фасадов, где дом был открыт, а боковые стены представляли собою бамбуковую решетку, свободно пропускавшую любое дуновение ветерка. Посыпанный свежим коралловым песком пол в одном конце устилали толстые циновки из травы, заменявшие в доме кровати. Из мебели в доме были лишь низкие деревянные скамеечки, служившие подушками, несколько сидений для вождей, сделанные из обрубков красного дерева, да доска с оружием, висевшая на одном из столбов, поддерживавших коньковый брус.

У дверей нас встретила дочь Ити-Ити, молодая женщина лет двадцати пяти с величественной осанкой, светло-золотистой кожей и рыжеватыми волосами. Мой хозяин улыбнулся дочери, потом мне.

— О Ина, — начал он и произнес несколько фраз, в которых я уловил лишь слово «тайо» и свое имя. Сдержанно улыбнувшись, Ина шагнула вперед, пожала мне руку, а затем, взяв меня за плечи, прикоснулась кончиком носа к моей щеке и втянула воздух. Я ответил на этот туземный поцелуй и впервые ощутил запах кокосового масла, которым умащивают кожу таитянки.

Слуги вождя толпились вокруг, с вежливым любопытством разглядывая друга их хозяина. Пока Ина отдавала какие-то распоряжения, из дома вышла необычайной красоты девушка и по знаку моего тайо также поздоровалась со мной. Звали эту гордую и застенчивую семнадцатилетнюю девушку Маймити, и была она племянницей моего хозяина.

Кивнув Ине, вождь повел меня в свою столовую, представлявшую собой навес в тени железных деревьев, ярдах в ста от дома. Песчаный пол был устлан циновками, на которых вместо скатерти лежали свежие листья. Мужчины на Таити относятся к своим женщинам с уважением, ухаживают за ними, не позволяют заниматься тяжелым трудом и предоставляют свободу, какою у нас в стране пользуются только высокопоставленные леди. Однако несмотря на это, таитяне считают, что мужчина — существо божественного происхождения, а женщина — существо сугубо земное. Женщин не допускают в храмы великих богов и никогда не разрешают им разделять трапезу с мужчинами. Я был удивлен, что обедать мы сели лишь вдвоем с Ити-Ити и что женщины не принимают участия в приготовлении пищи и не прислуживают за столом.

Нам подали запеченную рыбу с бананами, свинину только что из печи и какие-то местные овощи, которых раньше я не пробовал; завершал обед пудинг со сладким кокосовым кремом. Я был крепким парнем с аппетитом мичмана, проведшего много месяцев в море, и хотя прилагал все старания, чтобы поддержать честь Англии и есть за троих, мой хозяин меня посрамил. Долго после того, как я уже был не в силах съесть ни крошки, он лениво поглощал рыбу, свинину, овощи и пудинг в совершенно неописуемых количествах. Наконец он вздохнул и приказал принести воды, чтобы ополоснуть руки.

— Сначала еда, потом сон, — произнес он, поднимаясь.

Под раскидистым деревом на берегу для нас расстелили циновку, и мы по таитянскому обычаю погрузились в послеобеденный сон.

Так начался период моей жизни, от которого у меня остались самые приятные воспоминания. Забота у меня была только одна — мой словарь; я проявлял к нему живейший интерес, и к тому же он занимал меня достаточно, чтобы не скучать. Во время нашего плавания я пролистал словарь английского языка, составленный доктором Джонсоном, и отметил в нем слова, наиболее употребляемые, по моему мнению, в любом языке. Теперь моей задачей было найти и записать их таитянские эквиваленты. Без ложной скромности могу сказать, что я был первым белым, который бегло говорил по-таитянски и сделал первую попытку записать этот язык. Сэр Джозеф Банкс дал мне с собой краткий словарик, составленный им по своим заметкам и записям капитана Кука, но, услышав таитянский язык, я понял, что система орфографии должна быть иной. Поскольку работа моя предназначалась главным образом для моряков, я стремился прежде всего к простоте и придумал алфавит, состоящий из тринадцати букв — пяти гласных и восьми согласных, при помощи которых можно было легко записать все звуки этого языка.

Ити-Ити разговаривал на своем языке; как и подобает вождю, запас слов у него был весьма обширным. Он интересовался моею работой и оказывал большую помощь, хотя длительные умственные усилия утомляли его — как, впрочем, и любого его соотечественника. Я преодолел это затруднение, подружившись с женщинами и разделив работу на две части. У Ити-Ити я узнавал слова, относящиеся к войне, религии, мореплаванию, судостроению, рыболовству и сельскому хозяйству, а у Ины и Маймити — все, что относилось к женским занятиям и развлечениям.

В первый же день моего пребывания в доме вождя я открыл свой сундучок и преподнес хозяевам подарки. Они были приняты с радостью, однако позже я с удовлетворением узнал, что дружбу такого вождя, как Ити-Ити, купить нельзя. Он, равно как и его дочь и племянница, полюбил меня, как мне кажется, от чистого сердца и всячески выказывал свою привязанность.

Каждое воскресенье я брал с собой рукопись и отправлялся на «Баунти» для доклада мистеру Блаю. ' Нужно отдать ему должное: все, за что он ни брался, он выполнял весьма тщательно. К моей работе капитан проявлял большой интерес и всякий раз просматривал список слов, сделанный мною за неделю.

Вскоре после прибытия мистер Блай приказал разбить на берегу просторную палатку, и Нельсон вместе со своим помощником, молодым садовником Брауном, обосновались на берегу; в помощь им капитан отрядил семь матросов. Ежедневно Нельсон совершал длительные прогулки, разыскивая места, где молодые хлебные деревья уже достаточно окрепли для пересадки. Местные вожди приказывали своим подданным дать Нельсону все, что он ни попросит; это был их подарок королю Георгу в обмен на дары, присланные им с «Баунти».

Оставшиеся на корабле матросы, казалось, забыли и о жестокости капитана, и о невзгодах долгого путешествия. Дисциплина стала менее строгой, матросам часто разрешалось сходить на берег, и все они, за исключением Старика Бахуса, обзавелись друзьями — тайно и почти все — туземными подругами. В те времена Таити был настоящим раем для моряков — один из богатейших в мире островов с мягким климатом, изобилующий вкуснейшей пищей и населенный доброжелательными и гостеприимными туземцами. Самый последний матрос мог войти в любой дом с уверенностью, что ему будут рады.

В конце второй недели моего пребывания в доме у вождя меня ждала приятная неожиданность: ко мне в гости на каноэ приплыли трое моих товарищей. В этот день хозяин мой отправился на «Баунти», чтобы отобедать с капитаном Блаем; мы с Маймити, Иной и ее мужем стояли на берегу, когда увидели приближающееся каноэ, а в нем Кристиана, Пековера и, к моему удивлению, Старика Бахуса. Волна подняла маленькое суденышко, туземцы заработали веслами, и каноэ мягко скользнуло на песок.

Первым выпрыгнул врач и заковылял в мою сторону, проваливаясь своею деревяшкой глубоко в песок. На мне была лишь набедренная повязка, плечи уже стали темно-коричневыми от загара.

— Ну, Байэм, — проговорил Бахус, пожимая мне руку, — будь я проклят, если не принял вас за туземца! Я решил, что пора и мне побывать на берегу, а к кому же мне идти, как не к вам, молодой человек! Я и дюжину вина захватил, — добавил он и, повернувшись к канониру, крикнул: — Эй, Пековер, скажи им, чтоб были поосторожнее с корзиной, иначе придется возвращаться на корабль.

Кристиан с веселыми искорками в глазах пожал мне руку, и мы стали ждать, пока туземцы под наблюдением врача и Пековера не выгрузят объемистую корзину с вином. Наконец ее подтащили к нам, и я представил моряков моим таитянским друзьям. Ина с мужем направились к дому, мы — вслед за ними; Маймити шла между Кристианом и мною. Кристиан еще в Англии понравился мне с первого взгляда, но хорошо узнал его я лишь на Таити.

Вскоре утренняя попойка была уже в самом разгаре; компанию Бахусу и Пековеру составил муж Ины, а Кристиан, Маймити, Ина и я вышли прогуляться по пляжу. Утро было теплым и тихим. Мы медленно шли в густой тени железных деревьев по направлению к реке, которая при впадении в море образовывала чистый глубокий затон. Старые узловатые гибискусы15 нависали с двух сторон над водой, солнечный свет, пробиваясь сквозь их листву, разрисовывал неподвижную воду причудливыми узорами.

В море таитяне купаются редко, только когда устраиваются состязания в серфинге. Отважные мужчины и женщины очень любят это развлечение — на небольших досках, метра два длиной, они катаются по волнам прибоя, стараясь выбрать высокую волну, на гребне которой им удается пролететь с четверть мили, а то и больше. Купаются туземцы в чистых холодных ручьях, повсюду сбегающих с гор, и хотя делают они это дважды или даже трижды в день, очередного раза ждут с нетерпением, словно не купались месяц. В воде резвятся все вместе — мужчины, женщины, дети; во время купания встречаются друзья, молодые люди ухаживают за девушками, женщины обмениваются последними новостями и сплетнями.

Искупавшись, мы обсохли на солнце, женщины расчесали волосы бамбуковыми гребнями необычной формы. Когда мы возвращались домой, Кристиан с Маймити отстали, и я, случайно оглянувшись, увидел, что они идут, держась за руки. Пара была красивая — молодой английский моряк и таитянская девушка. Маймити тут же вспыхнула, опустила взгляд и попыталась высвободить руку, но Кристиан не выпускал ее и улыбался.

— У всякого моряка должна быть возлюбленная, — проговорил он полушутя, полусерьезно, — и свою я отыскал. Клянусь жизнью, на всех этих островах нет более верной девушки!

Глава VII. Кристиан и Блай

Со дня встречи с Маймити Кристиан зачастил к нам, являясь то днем, то ночью, в зависимости от того, когда был свободен от службы на корабле. Таитяне, не привыкшие спать много часов подряд, по ночам часто бодрствовали и даже готовили еду, когда рыбаки возвращались из моря. Ити-Ити не раз будил меня просто потому, что хотел поговорить или вспоминал слово, которое не мог вспомнить днем. Я вскоре привык спать урывками и научился по примеру моего хозяина наверстывать днем то, что упустил ночью. Вскоре все в доме уже считали Кристиана возлюбленным Маймити. Он редко приходил без маленьких подарков ей и другим членам семейства, и его посещений всегда ждали с радостным нетерпением. Однажды ночью — произошло это, когда л пробыл в таитянском доме уже месяца полтора, — кто-то разбудил меня, чуть тронув за плечо. Надо мною стояли Кристиан со своею возлюбленной.

— Пойдемте на берег, Байэм, — предложил он, — там разожгли костер. Мне нужно вам кое-что сказать.

Протирая глаза, я последовал за ними — туда, где ярко пылал огонь. Ночь была безлунной, а море столь тихим, что ухо едва улавливало шуршание волн о песок. Вокруг костра лежали циновки, на них в ожидании, пока поджарится на угольях рыба, расположились люди из племени Ити-Ити.

Кристиан сел, прислонился спиной к стволу кокосового дерева и обнял Маймити за талию, я уселся рядом. С первого взгляда я понял, что веселость прошедших недель сменилась в нем мрачным настроением.

— Должен сообщить вам, — после долгого молчания медленно произнес он, — что прошлой ночью умер Старик Бахус.

— Боже милосердный! — воскликнул я. — Как…

— Нет, он умер не с перепоя, как можно было предположить, а потому, что съел ядовитую рыбу. Мы купили около пятидесяти фунтов рыбы, и вчера вечером ваши товарищи ели ее на ужин. Рыба не такая, как раньше, чуть красноватая. Хейворд, Нельсон и Моррисон шесть часов боролись со смертью, но теперь им лучше. Врач скончался четыре часа назад.

— Боже милосердный! — тупо повторил я.

— Похороны завтра утром, мистер Блай просит вас присутствовать.

Сначала новость меня просто потрясла, и я не осознавал всю тяжесть утраты, но понемногу до меня стало доходить, что Старика Бахуса на «Баунти» больше нет.

— Пьяница, — ни к кому не обращаясь, заговорил Кристиан, — но как его все любили! Плохо нам без него придется.

Маймити повернулась ко мне, и в красноватом свете огня я увидел, что в глазах у нее блестят слезы.

— Одноногий старик мертв, — печально проговорила она.

— Я плаваю много лет, — продолжал Кристиан, — и уверяю вас, что благополучие людей на корабле часто зависит от незначительных на первый взгляд вещей. Сказанная вовремя шутка, доброе слово или стаканчик грога часто гораздо более действенны, нежели плетка. Со смертью врача жизнь на «Баунти» станет не той, что прежде.

Мы похоронили его на мысе Венеры, неподалеку от места, где двадцать лет назад у капитана Кука была обсерватория.

Некоторое ослабление дисциплины, последовавшее за трудным и долгим путешествием «Баунти», закончилось. Блай вновь начал выказывать свой жестокий и вспыльчивый нрав. Кое-что из происходящего на борту я видел своими глазами во время еженедельных визитов, но большей частью узнавал все от Ити-Ити и Кристиана; они дали мне понять, что моряки снова стали роптать.

Как я уже говорил, у каждого из моряков был тайо, считавший своим долгом присылать английскому другу подарки в виде съестного. Моряки, естественно, считали подарки своей собственностью, которой они могут распоряжаться но своему усмотрению, однако Блай вскоре положил этому конец, заявив, что все, приносимое на корабль, принадлежит всему экипажу и распоряжается этим продовольствием капитан. Конечно, моряку, которому его тайо подарил жирного поросенка, было трудно смириться с мыслью, что такое лакомство спрячут в корабельную кладовую, а сам он должен по-прежнему довольствоваться скудной порцией скверной свинины, выделяемой мистером Самьюэлом. Однажды поросят отняли даже у штурмана, хотя у Блая было к тому времени штук сорок своих.

Как-то утром, придя на корабль, я сам оказался свидетелем подобной сцены. Капитан сошел на берег и должен был скоро вернуться, поэтому я слонялся у трапа, наблюдая за каноэ, отплывавшими от берега. Юный Халлет — вздорный, болезненного вида мичман, нравившийся мне менее прочих, — стоял на вахте; его обязанностью было следить, чтобы съестное не передавалось тайком на корабль. Маленькое каноэ, в котором сидело двое туземцев, подошло к борту, и Халлет приблизился к трапу. На носу каноэ стоял Том Эллисон, самый молодой и любимый всеми матрос. Он бросил весло, вскарабкался на борг и, козырнув Халлету, наклонился, чтобы забрать подарки, которые протянул ему его тайо, — несколько местных яблок, веер с резной ручкой из зуба кашалота и какую-то туземную одежду. Таитянин улыбнулся Эллисону, помахал рукой и погреб к берегу. Халлет поднял с палубы яблоки, надкусил одно и сказал:

— Я должен их забрать, Эллисон.

— Так точно, сэр, — ответил Эллисон, хотя было видно, что яблок ему жаль. — Они вам понравятся.

— И этот веер, — продолжал мичман, забирая его у матроса. — Ты ведь отдашь его мне?

— Не могу, сэр. Это от девушки. У вас ведь есть свой тайо.

— Последнее время он что-то не оказывает мне знаков внимания. А это что у тебя?

— Кое-какая одежда.

Халлет ощупал объемистый сверток и злорадно ухмыльнулся:

— Смахивает на то, что там внутри поросенок. Ну что, позвать мистера Самьюэла? — спросил он. Эллисон покраснел, а тот, не дав ему вставить слово, продолжал: — Послушай, давай так: веер мой — и я о поросенке ни слова!

Молодой матрос молча подхватил сверток и вне себя от ярости ушел, оставив веер в руках у мичмана. Я уже собрался было выругаться, как на палубе появился Самьюэл. Халлет его остановил.

— Хотите нежной свининки? — тихо спросил он. — Ступайте в кубрик на бак. Я подозреваю, что Эллисон в свертке с туземной одеждой пронес на корабль поросенка.

Самьюэл понимающе взглянул на него, кивнул и удалился.

— Свинья ты, — бросил я Халлету.

— Так ты шпионил за мной! — взвизгнул он.

— Да. Не будь ты таким подлым низким доносчиком, я б еще и не то сделал!

В это время показалась капитанская шлюпка, и я, проглотив гнев, стал готовить для показа сделанное за неделю.

Полчаса спустя, окончив нашу беседу, мы вышли с Блаем на палубу; у трапа стоял Кристиан, принимавший подарки от Маймити. Там были и два поросенка, и разнообразные овощи, и циновки, и одежда, и, как потом выяснилось, даже две очень красивые жемчужины. Блай устремился к трапу и, завидя поросят, позвал Самьюэла и приказал ему отнести их в кладовую. Кристиан вспыхнул:

— Мистер Блай, я хотел, чтобы этих поросят приготовили для меня!

— Нет! — грубо отрезал капитан и, взглянув на циновки и одежду, продолжал: — Мистер Самьюэл, займитесь-ка этими таитянскими диковинами, они могут пригодиться нам потом для обмена.

— Минутку, сэр! — возразил Кристиан. — Эти вещи подарены членам моей семьи.

Вместо ответа Блай с презрительным видом отвернулся. Слуга Маймити протянул Кристиану маленький пакетик, обернутый материей.

— Это жемчуг, — по-таитянски произнес он. — Моя госпожа желает, чтобы вы передали его в Англии вашей матери.

Кристиан, все еще багровый от ярости, взял пакетик.

— Он сказал что-то про жемчуг? — вмешался Блай. — Ну-ка, дайте-ка я взгляну!

Самьюэл вытянул шею, и я, признаюсь, сделал то же самое. Кристиан развернул материю, и мы увидели две жемчужины, каждая величиной с ягоду крыжовника, отливавшие чудным голубоватым оттенком. Самьюэл не смог сдержать восхищенного восклицания. Блай поколебался и приказал:

— Передайте их мистеру Самьюэлу. Жемчуг высоко ценится на островах Дружбы.

— Так вы, сэр, хотите и их заграбастать! — вне себя от гнева воскликнул Кристиан. — Это подарок для моей матери!

— Передайте их мистеру Самьюэлу, — повторил Блай.

— Нет, — с трудом сдерживаясь, отрезал Кристиан, зажал в кулаке жемчужины и, резко повернувшись, ушел вниз. Капитан обменялся с писарем быстрым взглядом и, хотя кулаки его за спиной то сжимались, то разжимались, промолчал.

Нетрудно вообразить, какие ощущения испытывали в эти дни матросы, которых несмотря на изобилие держали на голодном пайке и всякий раз, когда они возвращались г берега, обыскивали, словно контрабандистов. Однажды в середине января, явившись с обычным докладом, я нашел капитана, в ярости расхаживающим но квартердеку.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14