Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Гелликония (№3) - Зима Гелликонии

ModernLib.Net / Научная фантастика / Олдисс Брайан Уилсон / Зима Гелликонии - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Олдисс Брайан Уилсон
Жанр: Научная фантастика
Серия: Гелликония

 

 


Брайан Олдисс

Зима Гелликонии

В основе основ, поскольку элементы, из которых мы видим этот мир состоящим – твердая земля и влага, легкое дыхание воздуха и жжение огня – все состоит из тел, которые никогда не рождались и никогда не умирали, мы должны понимать, что все на Земле устроено таким же образом, в том числе и ее население. И сколько Земля тратит на то, чтобы вскормить свою поросль, столько же она поглощает для собственного восстановления. Общеизвестен факт, что Общая Мать является так же и общей могилой. Таким образом, Земля дает, Земля и берет, Земля истощается с новым поколением и наполняется вновь с очередным уходом.

Тит Лукреций Кар. О природе вещей

55 г. до нашей эры

Прелюдия

Лутерин выздоровел. Он освободился от таинственной болезни. Ему снова позволено выйти из дома. Кровать перед окном, неподвижность, учитель в сером, который приходит каждый день – все это осталось в прошлом. Он жив, он может полной грудью вдыхать обжигающе-холодный воздух воли за стенами дома.

Ветер приносит от Шивенинкского хребта мороз, от которого на северной стороне деревьев лопается и облезает кора.

Свежий ветер унес остатки болезни и нерешительности. К щекам прилила кровь, заставив тело, руки и ноги двигаться в такт движениям животного, несущего юношу по отцовским землям. Испустив пронзительный крик, Лутерин пустил хоксни в галоп. Он направил своего скакуна прочь от ненавистного поместья, над которым разносился поминальный звон, прочь по дороге, пересекающей поля, все еще зовущиеся Виноградником. Движение, ветер, шум собственной крови в ушах – все опьяняет.

Вокруг простирались владения отца, победно-вознесенный огромный кусок земли на господствующей высоте, не бескрайний, но полновесный мир гор, долин, полей, бурлящих ручьев, облаков, снега, лесов, водопадов – вот только он старался держать свои мысли подальше от водопадов. Здесь не переводилась дичь, резвящаяся, плодящаяся безустанно, сколько бы отец ни бил ее на охоте. Бродили свободные фагоры. Летели стаями к лучшим землям птицы, затмевая небо.

Скоро, следуя примеру отца, он снова отправится на охоту. Жизнь вокруг в чем-то осталась прежней, в чем-то изменилась. Он должен радоваться жизни и гнать от себя тьму, колышущуюся по краям его сознания.

Лутерин промчался галопом мимо голых по пояс рабов, которые обучали лойсей посреди Виноградника, вываживая животных по кругу на длинных привязях. Подковы взрывали землю, утаптывая холмики кротовин.

Лутерин Шокерандит с симпатией подумал о кротах. Эти звери могут жить не обращая внимания на выходки двух солнц. Кроты могут продолжать охоту под землей и рыть норы в любую погоду – в холода ли, в жару. Когда кроты умирают, другие кроты пожирают их трупы. Для кротов жизнь была подобна бесконечному тоннелю, сквозь который они ползут в поисках пищи и партнера для спаривания. Лежа в постели, он совсем позабыл о том, что в мире существуют кроты.

– Кротовая гора! – крикнул он, подскакивая в седле, поднимаясь и опускаясь в стременах в ритме хода хоксни. Его привычное к этому тело двигалось и жило само собой под одеждой, курткой и штанами из кожи аранга.

Он криком подгонял хоксни. Нужно больше упражнять и тренировать тело, чтобы снова обрести бойцовскую форму. Он чувствовал, как лишний жир сходит с него уже теперь, во время этой первой за целый малый год поездки. Свое двенадцатилетие он пустил псу под хвост – пришлось, ведь в ту пору он не мог подняться с постели. Он пролежал на спине больше четырех сотен дней подряд – и изрядную часть этого срока не мог ни двигаться, ни говорить. Он был замурован в своей постели и комнате, как в склепе, в господском доме в имении родителей, в великой могиле Дома Хранителя. Но теперь это унылое время миновало.

Сила вновь вливалась в его мышцы, передаваясь от животного под седлом Лутерина, от стволов деревьев, проносящихся мимо, от его собственной внутренней сути. Какая-то разрушительная сила, природы которой он не понимал, на время вырвала его из мира; но теперь он вернулся и твердо намерен оставить свой след на этой блистательной сцене.

Раб заблаговременно открыл для него створку двойных ворот. Лутерин проскакал через ворота не сбавляя хода и даже не оглянувшись на раба.

Его отвыкшего слуха коснулся вой ветра – словно вой гончей. Через мгновение он перестал слышать мерный звон колокола в родном доме. Висевшие на его поясе маленькие колокольчики тихо позвякивали, отмечая его продвижение по земле.

Оба светила, Беталикс и Фреир, висели низко над южным горизонтом. Виднеющиеся между стволами деревьев солнца напоминали пару гонгов, большой и малый. Лутерин развернулся к солнцам спиной и вскоре выбрался на городскую дорогу. Год от года Фреир в небесах Сиборнала опускался все ниже. Медленное склонение Фреира к горизонту поднимало бессильную ярость в душах людей. Мир вокруг готов был измениться. Пот, выступивший на груди Лутерина, мгновенно остыл. Он снова чувствовал, что здоров телесно и готов наверстывать упущенное – и на охоте, и в верховой езде, и в рытье кротовых нор. Хоксни мог донести его до самой опушки каспиарна – бескрайней чащи, простирающейся в дальние дали и доходящей до самых предгорий. Когда-нибудь, в один прекрасный день – и довольно скоро – он собирался отправиться к этому лесу и углубиться под его сень, чтобы растаять в чаще и затеряться, намеренно один на один с опасностью, как зверь среди зверей. Но сначала он должен вкусить объятия Инсил Эсикананзи.

Лутерин усмехнулся.

– Да, парень, в тебе живет дикарь, – однажды сказал ему отец после выговора за очередную провинность, уже забылось какую; отец говорил, глядя на Лутерина по обыкновению недружелюбно. Держа руку на плече сына, он словно проверял на ощупь по крепости костей силу необузданного дикаря, таящегося в его теле.

Лутерин смотрел в землю, не в силах заставить себя поднять глаза и встретить отцовский взгляд. Может ли отец любить его так же, как любит своего отца он, сын, вечно немой в присутствии великого человека?

Среди голых ветвей показались далекие серые крыши монастырей. Главные ворота в поместье Эсикананзи должны были быть уже недалеко. Он позволил гнедому хоксни замедлить бег, чувствуя, что в животном уже нет былой выносливости. Хоксни готовились скоро впасть в спячку. Очень скоро о них придется забыть, они станут бесполезны для верховой езды. Наступал сезон, когда придется все больше рассчитывать на медлительных и неповоротливых, но более мощных лойсей. Когда раб открыл перед Лутерином ворота, хоксни перешел на шаг. Впереди слышен был характерный звон колокола Эсикананзи, неравномерные удары уносил и заглушал ветер.

Лутерин еще раз помолился богу Азоиаксику: пусть отец ничего не узнает о том, что сын связался с женщинами ондодов в распутстве, в которое он впал незадолго до того, как его разбил паралич. Ондодки давали ему то, в чем отказывала Инсил.

Но теперь он решил, что должен отказаться от самок не-людей. Ведь он мужчина. На опушке леса стояло несколько шатких шалашей, куда он наведывался вместе со школьными приятелями, среди прочих и с Уматом Эсикананзи, чтобы путаться там с бесстыжими восьмипалыми сучками. Сучками и ведьмами, которые выходили к ним из леса, появлялись из самых корней… Ходили слухи, что ондодки живут даже с фагорами-самцами. Ладно, он больше на это не польстится. Все это осталось в прошлом, как и смерть его брата, и лучше об этом забыть.

Поместье Эсикананзи нельзя было назвать красивым. Главными чертами его архитектуры были грубые ломаные линии; дома строились с таким расчетом, чтобы противостоять суровому северному климату. В основании домов шел мощный слепой арочный фундамент. Узкие окна с тяжелыми ставнями начинались лишь от второго этажа. Все строение напоминало пирамиду со срезанной вершиной. Бой колокола на колокольне поместья олицетворял суровость здешних мест, словно укрывшуюся в самом сердце северного дома.

Лутерин спрыгнул с хоксни и дернул за ручку дверного звонка.

Он был рослым широкоплечим парнем, уже хорошо тренированным и ловким, в традиционной сиборнальской манере, с лицом круглым и пышущим природным добродушием, хотя сейчас брови, сдвинутые в ожидании появления Инсил, и сжатые по той же причине губы придавали лицу излишнюю суровость. Напряжение и серьезность делали юношу похожим на отца, но серые глаза его лучились, в отличие от глаз отца – темных, с будто углубленными зрачками.

Волосы Лутерина, густыми завитками спускавшиеся почти до плеч, были темно-рыжими и составляли полную противоположность гладкой черноте волос цвета «воронова крыла» девушки, прихода которой он так ждал.

По Инсил Эсикананзи сразу было видно: вот наследница из могущественной семьи. Она умела быть презрительной и холодной. Она мучила. Она лгала. Она в совершенстве владела искусством беззащитности; в иных случаях, если это было более уместно, она верховодила. От ее улыбки веяло зимним холодом – от улыбки, более связанной с выражением вежливости, чем с ее действительным настроением. Ее фиалковые глаза глядели невыносимо равнодушно.

Она пересекала зал-прихожую, неся кувшин с водой, крепко ухватив сосуд за обе ручки. Оказавшись напротив Лутерина, Инсил чуть вздернула подбородок: то был безмолвный досадливый вопрос. Для Лутерина Инсил была невыносимо желанной – еще более желанной из-за своих капризов.

Перед ним была девушка, на которой ему предстояло жениться согласно договору, заключенному между его семьей и семьей Эсикананзи сразу после рождения Инсил, договору, преследующему единственную цель – укрепить связи между самыми могущественными людьми округи.

Стоило Лутерину оказаться в обществе Инсил, как он мгновенно вспомнил привычное ощущение извечной обеспокоенности, почувствовал, что опутан мучительной сетью жалоб, которую девушка ткала вокруг себя.

– А, Лутерин, вижу, ты снова на ногах. Ты великолепен. И, как покорный долгу будущий супруг, надушился вонючим потом хоксни, перед тем как предстать перед невестой и рассыпаться в комплиментах. Ты вырос с тех пор, как улегся в постель, – в особенности твой стан.

Инсил уклонилась от его объятий, ловко заслонившись кувшином. Тогда он положил руку на ее тонкую талию, и девушка позволила проводить себя до подножия широкой, но темной лестницы, маршам которой добавляли мрачности картины. С них на проходящих смотрели мертвые Эсикананзи, словно ушедшие в привязь лики, темные как из-за манеры письма, так и протекшего времени.

– Не издевайся надо мной, Сил. Я скоро опять похудею. То, что я снова обрел здоровье, – уже чудо.

Личный колокольчик Инсил звякал при каждом ее шаге с одной ступеньки на другую.

– Моя мать тоже нездорова. Она всегда нездорова. И моя худоба и стройность – это болезнь, а не здоровье. Тебе повезло – ты оказался у наших дверей, когда моих скучных родителей и еще более скучных братьев, включая и твоего друга Умата, нет дома. Они отбыли на какую-то мрачную церемонию, не знаю куда. Поэтому тебе не грех попробовать воспользоваться преимуществами своего внезапного появления, иными словами, моим одиночеством, верно? Наверняка ты полагаешь, что, пока ты лежал в кровати в своей зимней спячке, я пользовалась услугами конюхов. Отдавалась этим сыновьям рабов на снопах соломы.

Вслед за Инсил он прошел по коридору, по скрипучим половицам, покрытым истертыми ковриками мади. Инсил была рядом, ужасно близко, но казалась призраком в сумеречном свете, просачивающемся сквозь щели между ставнями.

– Для чего ты терзаешь мое сердце, Инсил, когда оно и без того твое?

– Мне нужно не твое сердце, а твоя душа.

Инсил рассмеялась.

– Соберись же с духом. Ударь меня, как бьет меня отец. Почему бы и нет? Разве телесные наказания не самая обычная вещь?

– Нет, – горячо возразил Лутерин. – Наказания? Послушай, когда мы поженимся, я сделаю тебя счастливой. Мы можем ездить вместе на охоту. Мы никогда не расстанемся. Мы будем жить в лесах…

– Ты же знаешь, что для меня комната всегда была милее леса.

Инсил помедлила, положив руку на ручку двери, терзая его улыбкой, выставив ему навстречу свою еще неразвитую грудь, обтянутую льном и кружевами.

– Там, снаружи, люди гораздо лучше, Сил. Не смейся. Зачем делать из меня дурака? Я знаю о страдании ровно столько же, сколько и ты. Целый малый год я провел без сознания – разве можно представить худшее наказание?

Инсил положила палец ему на подбородок, потом передвинула к губам.

– Мудро отдавшись во власть параличу, ты сумел избежать худшего наказания – жить под пятой деспотов-родителей в этом обществе покорных, где тебе, например, приходилось путаться с нелюдью, чтобы получить толику облегчения…

Увидев, что он покраснел, Инсил улыбнулась и сладчайшим голосом продолжила:

– Ты никогда не пытался заглянуть в собственные страдания? Ты без конца упрекаешь меня в том, что я не люблю тебя, но разве я обращаюсь с тобой хуже, чем ты сам обращаешься с собой?

– О чем ты говоришь, Инсил?

Ее слова причиняли ему неизъяснимое мучение.

– Твой отец дома или снова на охоте?

– Дома.

– Насколько я помню, он вернулся с охоты всего за два дня до того, как твой брат покончил с собой. Ты никогда не думал о том, почему Фавин решил убить себя? Мне кажется, он узнал что-то, что ты отказываешься понимать.

Не отрывая темных глаз от лица Лутерина, она открыла дверь позади себя; та распахнулась настежь, и солнечный свет залил их, стоящих на пороге друг против друга, уже готовых к поступку, но еще не помирившихся. Он схватил Инсил, с трепетом открыв, что она еще больше необходима ему, чем когда-то, и, как всегда, чувствуя, насколько она непонятна ему.

– Что такое узнал Фавин? Что я не хочу понимать?

Знаком ее власти над ним было то, что он всегда требовал от нее ответа.

– То, о чем узнал твой брат, стало причиной паралича, в который ты поспешно сбежал, – ведь это не настоящая смерть, так, притворство.

Она озадаченно подняла бровь. Инсил было всего двенадцать лет и один теннер, она была еще почти ребенок, и тем не менее серьезность жестов делала ее гораздо старше.

Лутерин вошел вслед за ней в комнату, тщетно подавляя в себе желание расспрашивать, но не в силах пошевелить языком.

– Откуда ты узнала про моего брата и про меня, Инсил? Ты все выдумала, чтобы придать себе загадочности. Ты постоянно сидишь в четырех стенах…

Инсил поставила кувшин на стол возле охапки белых цветов, которую принесла сюда раньше. Те лежали, рассыпанные на полированной столешнице, в которой головки цветов отражались, словно в туманном зеркале.

Будто обращаясь к самой себе, девушка проговорила:

– Я не хочу, чтобы ты вырос таким, как другие мужчины в здешних краях…

Она подошла к окну, наполовину закрытому тяжелыми коричневыми шторами, свисающими от потолка до пола. Инсил стояла лицом к окну, но Лутерин чувствовал, что она не смотрит наружу. Двойной свет солнц, изливающийся с двух сторон, растворял девушку в себе, словно поток, и ее тень на полу казалась еще более тонкой, чем она сама. Инсил в очередной раз демонстрировала свою ускользающую натуру.

В этой комнате юноша никогда не бывал, но это была типичная комната дома Эсикананзи, заставленная массивной мебелью. От тяжелого, отчасти привлекательного, отчасти внушающего отвращение запаха кружилась голова. Возможно, единственной целью хозяев было собрать как можно больше мебели, в основном деревянной, в преддверии долгих лет прихода Вейр-Зимы, когда о том, чтобы сделать новую мебель, придется забыть. Здесь имелась просторная кушетка с резной спинкой и массивный гардероб, который доминировал в комнате. Вся мебель была привезена из других стран, Лутерин видел это по стилю.

Не отводя от Инсил глаз, он затворил за собой дверь. Инсил же, словно жениха в комнате не было вовсе, принялась расставлять в вазе цветы, наливать воду из кувшина, раздвигая стебли длинными пальцами.

Лутерин вздохнул.

– Моя бедная мать тоже все время болеет. Почти каждый день она уходит в пáук общаться со своими умершими предками.

Инсил внимательно взглянула на него.

– А ты сам – я имею в виду, пока ты лежал в постели – не приобрел привычку погружаться в пáук?

– Нет. Ты ко мне несправедлива. Отец запретил мне… а кроме того, дело не только в этом…

Инсил сжала пальцами виски.

– Пáук – удел простолюдинов. Вхождение в транс и погружение в этот ужасный нижний мир, где гниют тела, где отвратительные трупы все еще проявляют признаки жизни… о, как отвратительно! Ты действительно уверен, что никогда этого не делал?

– Никогда. Мне кажется, что болезнь моей матери происходит от пáука.

– Так вот, да будет тебе известно, я занимаюсь этим каждый день. Я целую губы моей покойной бабушки и чувствую привкус тления…

Инсил не выдержала и рассмеялась.

– У тебя глупый вид. Я же просто шучу. Мне ненавистна сама мысль об этих подземных существах, и я рада, что ты к ним не приближаешься.

Она снова повернулась к цветам.

– Эти снежные цветы – знак умирания мира, тебе не кажется? Остались только белые цветы, которые дожидаются прихода снега. В книгах написано, что когда-то в Харнабхаре цвели яркие пестрые цветы.

Инсил раздраженно отодвинула вазу. Внизу, у основания лепестков, еще сохранился призрачный цвет золота, у самой завязи переходящий в несколько миллиметровых пятнышек ярко-красного, словно символ уходящего солнца.

Он сделал несколько неловких шагов к ней, простучав каблуками по плиткам пола.

– Давай присядем на диван и поговорим о более приятных вещах.

– Ты, должно быть, имеешь в виду климат – холода наступают так быстро, что наши внуки, если только мы выживем и нам удастся завести внуков, наверняка всю жизнь проведут в полной тьме, завернувшись в звериные шкуры. И, скорее всего, переговариваясь звериным рычанием… Мне это кажется очень и очень вероятным.

– Какие глупости!

Он со смехом бросился к Инсил и обнял. Она позволила ему увлечь себя на кушетку, отворачиваясь от его лихорадочного шепота.

– Нет, Лутерин, ты не можешь заняться со мной любовью. Ты можешь потрогать меня, как раньше, но никаких занятий любовью. Мне кажется, что никогда в жизни мне не захочется заняться любовью – и вообще, стоит только дать тебе волю, как ты, раз насытившись, сразу же потеряешь ко мне интерес.

– Неправда, неправда!

– Лучше будем считать, что это правда, если собираемся когда-нибудь счастливо жить в браке. Я не собираюсь выходить замуж за пресыщенного мною мужчину.

– Мне никогда, никогда тобой не насытиться.

Он говорил, а его руки в это время уже атаковали ее одежду.

– Вражеская армия… – Инсил вздохнула, но ответила на поцелуй Лутерина и даже просунула кончик языка ему в рот.

В тот же миг дверь гардероба распахнулась. Из шкафа выскочил молодой человек с такими же, как у Инсил, темными прямыми волосами, но в отличие от сестры живой и подвижный ровно настолько, насколько она была холодна. Это был Умат, и он размахивал мечом, издавая воинственные клики.

– Сестра, сестра! Помощь спешит! Здесь твой отважный спаситель, готовый избавить тебя и нашу семью от бесчестья! Кто это животное? Разве года в постели ему не хватило, раз, едва поднявшись, он немедленно отправился искать ближайшую кровать, куда бы прилечь? Злодей! Насильник!

– Ах ты, крыса, спрятался в норе! – закричал в ответ Лутерин. В ярости он бросился на Умата, деревянный меч выпал у того из рук, и, схватившись, они рухнули на пол и принялись отчаянно бороться. После непродолжительной рукопашной Лутерин почувствовал, что силы оставляют его. Его приятель прижал его к полу. Повернув же голову, он обнаружил, что Инсил, воспользовавшись потасовкой, ускользнула.

Лутерин бросился к двери. Но Инсил уже скрылась где-то в темных глубинах дома. Во время потасовки они свалили вазу со стола, ваза разбилась, вода пролилась и цветы рассыпались по плиткам пола.

И только когда он вскоре вновь оказался на городской дороге, отпустив поводья и предоставив гнедой хоксни самой выбирать дорогу, до него вдруг дошло, что Инсил наверняка подстроила это внезапное появление Умата на сцене. И вместо того чтобы ехать домой, он повернул от ворот поместья Эсикананзи к городу, чтобы выпить в таверне Икен.


Беталикс уже клонился к закату, когда Лутерин снова услышал поминальный звон домашнего колокола Шокерандитов. Шел снег. Вокруг в сером мире не было видно никого. В таверне разговоры сводились преимущественно к перешучиванию или жалобам на новые правила, введенные недавно олигархом, такие как комендантский час, например. Новые порядки были направлены на укрепление духа сообщества ввиду надвигающихся на Сиборнал бедствий.

Большая часть разговоров не стоила того, чтобы к ним прислушиваться, и Лутерин углубился в свои мысли. Его отец никогда не говорил на такие темы – по крайней мере в присутствии сына.

Длинный коридор освещался газовым рожком. Пока Лутерин снимал пояс с личным колокольчиком, вошел раб, поклонился и объявил: секретарь отца просит о встрече.

– Где мой отец? – потребовал ответа Лутерин.

– Хранитель Шокерандит уехал, господин, – ответил раб.

В ярости Лутерин взлетел по ступенькам к комнате секретаря и толкнул дверь. Секретарь был постоянной принадлежностью домашнего хозяйства Шокерандитов. Из-за носа, похожего на клюв, прямой линии бровей, низкого лба и мысика темных волос, опускающихся на лоб, секретарь очень напоминал ворону, а его тесная комнатка с набитыми секретными документами альковами – воронье гнездо. Отсюда велось изучение многих тайных нитей, простирающихся далеко за пределы ограниченных домом представлений Лутерина.

– Ваш отец отправился на охоту, господин Лутерин, – объявила коварная птица, в голосе которой наглость смешивалась с подобострастием. – Вас нигде не могли найти, поэтому отец уехал не попрощавшись.

– Почему он не позволил мне сопровождать его? Он знает, как я люблю охоту. Возможно, я еще сумею нагнать его. В какую сторону отправилась его свита?

– Ваш отец приказал мне передать вам это послание. Думаю, вам следует ознакомиться с его содержимым, прежде чем торопиться в путь.

Секретарь передал Лутерину большой пакет. Лутерин торопливо сломал печати. Потом сорвал обертку и прочитал то, что было написано твердым и ясным отцовским почерком на находившемся внутри листке бумаги:


...

«Сын Лутерин!


Не слишком далек тот день, когда ты будешь назначен Хранителем Колеса вместо меня. Как ты понимаешь, эта должность совмещает в себе как мирской, так и религиозный долг.

Сразу после твоего рождения тебя отвезли в Ривеник, в Церковь Грозного Мира, где тебя благословил верховный священник. Я верю в то, что это укрепило покорную Богу часть твоего духа. С тех пор ты показал себя послушным сыном, которым я доволен.

Теперь настала пора укрепить мирскую сторону твоего духа. Твой старший брат был отправлен в армию, поскольку такова традиция касательно старшего сына. Я думаю, что теперь ты должен последовать той же дорогой, в особенности ввиду того, что в огромном мире (о котором ты еще не имеешь ясного представления) жизнь складывается так, что очень скоро Сиборналу предстоит принимать важные решения.

Для организации твоего путешествия я оставил у секретаря необходимую сумму денег. Он передаст деньги тебе. Ты должен будешь отправиться в Аскитош, главный город нашего гордого континента, где поступишь на военную службу в звании лейтенанта-энсина. Доложись архиепископу-военачальнику Аспераманке, которому известно, кто ты и откуда.

Я приказал пригласить маски в твою честь, чтобы отпраздновать твой отъезд.

Ты должен отбыть без промедления и снискать славу во имя чести своей семьи.


Твой отец».

Лутерин покраснел, прочитав столь редкостные со стороны отца слова похвалы. Его отец доволен им, несмотря на все его неудачи! – доволен настолько, что приказал устроить празднество и пригласить маски в его честь!

Но румянец сошел с его щек, едва он понял, что сам отец не будет присутствовать на масках. Ну да ладно, все равно. Он скоро станет солдатом и будет исполнять все, что прикажут ему. Он добьется того, что отец сможет им гордиться.

Возможно, тогда лучи его славы согреют даже Инсил…


Праздник с масками был устроен в пиршественном зале поместья Шокерандитов в канун отбытия Лутерина на юг.

Назначенные персонажи в роскошных костюмах исполняли отрепетированные роли. Играла строгая музыка. Была рассказана знакомая история о невинности и злодействе, о страстном желании обладать и решающей роли веры в бытии человека. Некоторые персонажи представляли зло, некоторые добро. Все происходящее управлялось законами превыше собственной воли действующих лиц. Музыканты, склоняясь над своими инструментами, играли точно и слаженно, словно математики, не знающие способа вложить душу в исполнение.

Гармонии, производимые музыкантами, предполагали серьезное сочувственное настроение, призывая вникать в человеческие деяния глубже обычных понятий пессимизма и оптимизма. В лейтмотивах, сопровождавших эпизод, в котором женщина принуждена отдаться ненавистному правителю, а мужчина не в силах совладать с низменными желаниями, те из присутствующих, кто обладал наиболее тонким музыкальным слухом, различили обреченность, рождающую ощущение того, что даже самые активные и решительные из персонажей действуют лишь под влиянием окружающей действительности, слагая ее, как отдельные ноты слагают музыку. Затверженные действия масок только подчеркивали такую трактовку.

Некоторые наиболее выдающиеся сцены были вознаграждены сдержанными и вежливыми аплодисментами публики, но большинство картин прошло при полном молчании зрителей, очевидно не вызвав у них особого отклика. Актеры играли умело и отлично знали роли, но ни один из них, даже главные герои, не вкладывали в исполнение жизни.

Аллегорические фигуры государства, благородных семейств, церкви, фигуры, олицетворяющие фагоров или чудовищ, а с ними характерные маски – Любовь, Ненависть, Зло, Страсть, Страх и Невинность, – отыграв свои роли на подмостках, уходили, чтобы больше не появиться.

Наконец сцена опустела. Свет погас. Музыка смолкла.

Но драма Лутерина Шокерандита только начиналась.

Глава 1

Последняя битва

Природа травы такова, что она продолжает расти, несмотря на ветер. На ветру трава клонится. Но корни травы распространяются под землей, цепляются за нее накрепко, не оставляя места для роста другим растениям. Трава была всегда и останется навечно. Ветер появился совсем недавно, его порывы и напор были незнакомы.

Могучее дыхание севера изменяло само небо, превращая его в лоскутное одеяло из черных и серых облачных пятен. Вдалеке, на взгорьях, из облаков лился дождь и даже шел снег. Здесь же, в степях Чалца, тучи не приносили с собой ничего, кроме временного затемнения неба. Сумерки перекликались с однообразием равнины.

Низины переходили одна в другую, без четких границ. Среди трав было заметно лишь единственное движение: на одном из участков сохранились невзрачные желтые цветы, которые шевелились на ветру, словно мех спящего зверя. Одинокие каменные межевые знаки отмеряли участки земли. На южной стороне каменных истуканов иногда вырастали лишайники, желтые или серые.

Только острый тренированный глаз мог разглядеть в траве тропы, по которым следовали существа, появляющиеся ночью или во время полусвета, когда в небе светило только одно солнце либо не было ни одного. Одинокие ястребы, стерегущие небо на недвижных крыльях, объясняли столь малую активность в течение дня. Самый широкий путь через дикую степь проложила река, текущая на юг, к далекому морю. Сегодня река повторяла в себе облик истерзанного ветрами неба.

С севера по просторам этого негостеприимного края продвигалось стадо арангов. На своем пути эти длинноногие представители козьего племени приблизительно следовали изгибам и поворотам реки. Кудлатые, рогатые собаки-асокины следили за тем, чтобы аранги не разбредались. За трудолюбивыми асокинами в свою очередь следили шестеро мужчин на хоксни. Шестеро то сидели в седлах, то вставали в стременах, чтобы разнообразить поездку. Все пастухи были одеты в шкуры, перехваченные плетеными ремешками.

Пастухи очень часто оглядывались через плечо, словно опасаясь преследования. Погоняя хоксни, они свистом и окриками отдавали приказы своим асокинам. Крики и посвист разносились над равниной, перекрывая непрерывное блеяние арангов. Пастухи продолжали то и дело оглядываться назад, но со стороны мрачного северного горизонта ничего не появлялось.

Впереди возникли руины какого-то человеческого жилища, устроенного в излучине реки. Разбросанные дома со сложенными из камня стенами стояли без крыш. Самые большие здания напоминали пустую скорлупу. Сорные растения, пользуясь поддержкой ветра, разрослись вдоль стен и выглядывали из пустых, темных оконных проемов.

Стадо арангов, повинуясь приказам асокинов и пастухов, обогнуло разрушенный поселок по широкой дуге, опасаясь болезни. Еще через несколько миль река совершала плавный ленивый поворот, служивший границей спорной полосы земли, борьба за которую велась с древних времен, может быть с тех самых пор, как здесь впервые появился человек. Здесь начиналась область, ранее известная как Хазиз, крайний верхний рубеж Северной равнины Кампаннлата. Собаки-асокины выстроили арангов цепочкой вдоль берега реки, где проходила едва заметная тропа. Аранги торопливо поскакали вперед, образовав длинную цепь, морда к хвосту.

Они вовремя подоспели к широкому прочному мосту. Мост изгибался двумя дугами над рекой, поверхность которой рябила под ветром. Пастухи пронзительно засвистели, асокины проворно собрали арангов в плотное стадо, не давая им пересечь мост. В миле или двух впереди, на северном берегу, виднелось поселение, выстроенное в форме колеса. Поселение было основано выходцами из Сиборнала и называлось Истуриача.

Со стороны поселения донесся звук рога, сообщая о том, что пастухов увидели. Вооруженные люди и черная сиборнальская пушка охраняли периметр.

– Добро пожаловать! – прокричали часовые. – Что видно на севере? Нет ли там армии?

Пастухи принялись загонять арангов в уже дожидавшиеся их хлева.

Каменные фермерские дома и амбары были выстроены по периметру поселения так, чтобы образовать подобие крепостной стены. Фермы, где выращивали скот и зерновые, находились поблизости от центра городка. А в самом центре поселения, там, где полагалось проходить оси колеса, стояли служебные постройки и высилась церковь. По улицам Истуриачи во множестве ходили жители, не обращавшие внимания на пастухов, которые торопливо зашагали к одному из центральных домов поселка, к таверне, чтобы освежиться после долгого пути через степи.

С южной стороны моста вид равнины радовал большим разнообразием. Одинокие деревья свидетельствовали о более частых дождях. Земля пестрела белыми пятнами, светлым веществом, издали напоминающим размолотый камень. Но при ближайшем рассмотрении белые пятна оказывались костями. Некоторые из останков размером были более шести футов. Время от времени зубы или целый кусок челюсти указывали на принадлежность останков человеку или фагору. Эти свидетельства давно минувших битв тянулись здесь на многие мили.

В тиши этого овеянного победами и поражениями невзрачного места ехал человек верхом на лойсе, направляясь к мосту с юга. Немного позади первого всадника ехали еще двое. Все трое были одеты в военную форму и снаряжены для боя. Первый всадник, человек небольшого роста, с птичьими чертами лица, остановился, немного не доехав до моста, и спрыгнул на землю. Взяв лойся под уздцы, он отвел его к воде и там привязал к дереву бриар с плоской вершиной кроны, после чего снова выбрался на равнину, откуда принялся рассматривать в подзорную трубу вражеское поселение.

Два других всадника, стараясь двигаться осторожно, через некоторое время присоединились к первому. Они также слезли со своих лойсей и тоже привязали их к корням мертвого раджабарала. Эти двое были старше по званию и потому держались в стороне от своего проводника.

– Истуриача, – сообщил проводник, указав вперед рукой. Но офицеры разговаривали только между собой. Они также осмотрели Истуриачу в подзорные трубы, тихо переговариваясь друг с другом. Происходила походная разведка на местности.

Один из офицеров – артиллерист – остался на наблюдательном посту, где занял место с самого начала. Проводник вместе с другим офицером галопом направились обратно на юг, чтобы доложить о виденном приближающейся с юга армии.

Прошло несколько часов, и на равнине появились колонны людей – некоторые верхом, но гораздо больше пехотинцев, – перемежающиеся повозками, артиллерийскими упряжками и прочими атрибутами войны. Повозки тянули лойси или менее сильные хоксни. Колонны солдат маршировали в строгом порядке, составляя контраст с совершенно неупорядоченными обозными цепочками, где везли провиант, женщин и прочих устроителей бивачной жизни. Над головами марширующих развевались флаги Панновала, города под горами, а также флаги религиозных и иного рода союзников.

Далее следовали повозки лекарей и другие – с полевыми кухнями и фуражом для животных, участвующих в этой карательной экспедиции.

Все эти люди, в основном мужчины, но также и женщины, представляя собой винтики и шестеренки войны, тем не менее сталкивались в пути с происшествиями, связанными только с личным поведением и восприятием, и в результате воспринимали войну через собственный опыт.

Один из таких случаев произошел с артиллерийским офицером, который вместе со своим лойсем остался дожидаться подхода части у подножия разломанного дерева раджабарал. Он лежал тихо, глядя перед собой, когда мычание лойся заставило его обернуться. Четыре человечка небольшого роста, ему по пояс, подбирались к привязанному лойсю. Создания наверняка вылезли из норы под корнями сломанного бурей раджабарала, и потому офицер не заметил их раньше.

Внешне существа во всем походили на людей с длинными руками и тонкими ногами. Их тела укрывали грубые одежды из коричневых кож, спускающиеся до колен и с длинными рукавами, почти закрывающими восьмипалые ладони. Приплюснутые лица и вывернутые ноздри делали их похожими на собак или других.

– Нондады! – воскликнул офицер. Он немедленно узнал подземных обитателей, хотя раньше видел их только в неволе. Лойсь от страха рванулся вперед. Двое ближайших к нему нондадов бросились с ножами к горлу лойся, и офицер выхватил двуствольный пистолет, но потом помедлил.

Из древней норы меж корней появилась другая голова, с трудом вывернула из узкой дыры плечи и поднялась на ноги, отряхивая с густой шкуры землю и фыркая.

Рядом с нондадами фагор казался великаном. Огромную квадратную голову венчали роскошные, чуть изогнутые рога, кончиками повернутые вперед. Едва выбравшись из норы, фагор втянул свою бычью голову в плечи, и его глаза загорелись при виде лежащего на животе офицера. На мгновение фагор замер без движения. Потом, еще больше пригнув голову, бросился на человека.

Артиллерист перекатился на спину, вскинул оружие и, держа пистолет обеими руками, прицелился в живот двурогому и выстрелил из обоих стволов. Несимметричное пятно желтой крови появилось на животе анципитала, но тот и не думал останавливаться. Открылся огромный уродливый рот, обнажив острые, похожие на лопаты зубы и желтые десны. Офицер вскочил, и в тот же миг фагор с разбегу врезался в него. Сильные, мозолистые мохнатые лапы обхватили человека.

Офицер замолотил фагора по крепкому черепу рукояткой пистолета.

Неожиданно хватка фагора ослабла. Плотное и сильное, похожее на чурбан тело повалилось на бок. Фагор рухнул лицом вниз. С огромным усилием существо попыталось подняться на ноги. Потом взревело. И упало замертво, так что содрогнулась земля.

С хрипом дыша, задыхаясь от густого молочного духа анципитала, офицер поднялся на колени. Чтобы встать, ему пришлось опереться одной рукой на плечо фагора. При этом он увидел, как в густой шерсти анципитала во множестве перебегают вши, встревоженные началом кризиса своего существования. Несколько вшей уже карабкались по рукаву мундира офицера.

Артиллерист с трудом поднялся на ноги. Все его тело била дрожь. Неподалеку дрожал его скакун, из ран на его горле текла кровь. Нондадов и след простыл; скорее всего, они скрылись в своей подземной норе, в своей подземной стране, которую называли Восьмьюдесятью Мраками. Вскоре артиллерийский офицер достаточно опомнился, чтобы взобраться в седло. Он слышал о союзе между фагорами и нондадами, но и предположить не мог, что сам станет тому свидетелем. Очень может быть, что сейчас под его ногами в подземных ходах скрываются и другие двурогие…

Еще задыхаясь от вони анципитала, он тронулся в путь навстречу своей армии.


Экспедиция, отправленная на север из Панновала (к одной из ее частей принадлежал и артиллерийский офицер), уже некоторое время принимала участие в полевых операциях. Воинские части стерли с лица земли несколько поселений сиборнальцев, выстроенных на территории, которую Панновал полагал своей. Начиная от Рунсмура, армия предприняла несколько успешных атак. По мере сокрушения сиборнальских городков экспедиция продвигалась все дальше к северу. Сегодня перед ними оставалась только Истуриача – единственный неразрушенный оплот Сиборнала. До конца малого лета оставались считанные дни.

Городки сиборнальцев, с самого начала живущие в ожидании осады, редко помогали друг другу. Так, одно за другим, поселения пали под ударами карателей.

Ничто не угрожало движущимся широким фронтом частям Панновала, за исключением отрядов фагоров, которых, по мере того как воздух равнин становился холоднее, появлялось все больше и больше. Происшествие с артиллерийским офицером не было исключением.

Когда офицер наконец добрался до своих товарищей, солнце, на короткое время выбравшееся из разбросанных на западе туч, уже садилось за горизонт, заливая небеса драматической игрой красок. Когда горизонт наконец поглотил солнце, мир не погрузился в полную темноту. На юге продолжало гореть второе солнце, Фреир. Когда тучи в той стороне расступались, люди отбрасывали в лучах Фреира длинные острые тени, направленные, словно указующие персты, к северу.

Два старинных неприятеля неторопливо готовились к битве. Далеко позади отрядов, вытаптывающих равнину, на юго-западе лежал великий город Панновал, откуда исходил приказ начать войну, – Панновал, скрытый в известняковых недрах гористого хребта Кзинт, центрального хребта тропического континента Кампаннлат.

Среди многочисленных народов Кампаннлата лишь несколько могли похвастаться исторически сложившимся или установленным через династии союзом с Панновалом. И тем не менее даже эти союзы были непрочными, взаимопонимание часто рушилось; бывшие друзья с воинственным пылом бросались друг на друга. Существовало общее название, под которым Кампаннлат был известен своему главному врагу, Сиборналу, – Дикий Континент.

Внешним общим врагом Кампаннлата был северный материк Сиборнал. Под давлением ухудшающегося климата народы Сиборнала вынуждены были сплотиться, образовав устойчивый союз. Противоречия внутри союза если и существовали, теперь тщательно подавлялись. Испокон веков народы Сиборнала стремились продвинуться на юг, через перешеек Чалц, чтобы занять более плодородные равнины Дикого Континента.

Имелся и третий материк, на крайнем юге, – Геспагорат. Но этот материк был отделен или почти полностью отделен морями умеренной климатической зоны. Эти моря и материки составляли планету Гелликонию, или Хрл-Ичор Йхар, если пользоваться именем, данным планете более древней расой, анципиталами.

В период, когда силы Сиборнала и Кампаннлата готовились к последней битве за Истуриачу, Гелликония постепенно вступала в самую холодную пору своего Великого Года.

Планета двойной системы, Гелликония обращалась вокруг своего материнского солнца, звезды Беталикс, за 480 дней. В свою очередь сам Беталикс и его планеты обращались вокруг большего солнца, Фреира, главной компоненты системы. Увлекаемая Беталиксом по большой эллиптической орбите, Гелликония теперь приближалась к самой дальней точке своего положения относительно большего светила, Фреира. За пару последних столетий Осень – иными словами, медленный уход Лета – прочно вступила в свои права. Сегодня Гелликония вплотную приблизилась к границе Зимы следующего Великого Года. Планету ожидали тьма, холод, тишина на многие последующие века.

Даже самый отсталый крестьянин теперь понимал, что климат неуклонно становится все хуже. Если перемены погоды были не особенно ощутимы, то некие другие признаки говорили больше. Одним из них был мор, эпидемия болезни под названием «смертельное ожирение», распространившейся с недавних пор повсеместно. Двурогие анципиталы, обычно именуемые фагорами, также предчувствовали приближение более приятного для них холодного времени года, когда условия жизни наконец вернутся к тем, какими были когда-то давным-давно. В течение поздней Весны, раскаленного Лета и ранней Осени мохнатые двурогие создания изнывали под пятой человека. Теперь, чувствуя раздутыми ноздрями холод Великой Зимы, неуклонно сокращающей численность человеческого населения, фагоры намеревались попытаться снова захватить власть – и непременно добьются успеха, если человечество не изобретет способ их остановить.

Такова была могущественная воля планеты, воля, способная расшевелить людские массы, пробудив их к целенаправленному действию. Одна воля правила из Панновала, другая, еще более жесткая и решительная, находилась в столице Сиборнала, Аскитоше. Однако в настоящий момент две эти власти были больше заняты конфронтацией друг с другом.

Вот почему выходцы из Сиборнала готовились к осаде, с тревогой и ожиданием поглядывая на север, не подходит ли оттуда подкрепление. Вот почему орудия Панновала и его союзников поспешно выкатывались на позицию, чтобы взять на прицел Истуриачу.

Некоторые обстоятельства замедляли продвижение передовых и арьергардных частей панновальской армии. Старый маршал-главнокомандующий, на чьи плечи была возложена миссия уничтожения сиборнальских поселений, никакими силами не мог истребить в своих частях, с жаром взявшихся за разбой и грабежи в захваченных городах, желание повернуть обратно в Панновал, чтобы скорее вернуться с награбленным. Случаи массового дезертирства сильно сократили ряды панновальцев, и на замену были вызваны свежие полки.


Тем временем орудия Истуриачи начали непрерывный обстрел передовых позиций панновальцев. Бруум. Бруум. Летела земля, и среди частей, состоящих из жителей Рандонана, прибывших с юга Дикого Континента, с грохотом рвались снаряды.

В карательной армии Панновала были представлены многие народности. Здесь были безжалостные убийцы из Каси, кто маршировал, спал и сражался бок о бок со своими фагорами со спиленным рогами; были высокие воины с непроницаемыми лицами из Брастела, пришедшие от Западного Барьера; и племена Мордриата, отправившиеся на войну вместе со своими живыми талисманами; и сильнейшие батальоны из Борлдорана, объединенной монархии Олдорандо-Борлиен – верного и сильнейшего союзника Панновала. Среди солдат Панновала попадались и такие, чьи приземистые и широкие тела свидетельствовали о том, что эти люди перенесли смертельное ожирение и выжили.


Чтобы сражаться среди союзников, борлдоранцы пересекли горы Кзинт по высоким извилистым тропам. В пути некоторые заболели и вернулись домой. Сейчас же оставшиеся силы, измотанные и усталые, внезапно обнаружили, что путь к воде им перекрыли части, пришедшие сюда раньше и почти лишившие их возможности напоить своих верховых животных.

Пока снаряды Истуриачи рвались совсем рядом, завязался спор, который становился все жарче. Командир борлдоранского батальона спешился и отправился к верховному маршалу, чтобы лично передать ему жалобу. Командир борлдоранцев по имени Бандал Эйт Лахл был слишком молод для командования военными частями, но весел и имел аккуратную бородку и хорошую выправку.

Вместе с Бандалом Лахлом в военных действиях участвовала его миловидная молодая жена, Торес Лахл. Будучи врачом, она тоже пришла к старому верховному маршалу с жалобой – с жалобой, касающейся примитивных условий гигиены в воинских частях. Она уверенно шагала следом за мужем, ориентируясь на его сильную спину и задевая длинными юбками землю.

Они вместе пошли к шатру верховного маршала. Из шатра выскользнул смущенный адъютант.

– Маршал недееспособен, господа. К сожалению, сейчас он не может принять вас и надеется, что у вас будет возможность принести свои жалобы в другой день.

– В другой день! – воскликнула Торес Лахл. – Вот какими выражениями должны пользоваться солдаты на поле битвы?

– Передайте маршалу, что если он и дальше будет рассуждать подобным образом, то наша часть может и не увидеть этот «другой день», – добавил Бандал Эйт Лахл.

Бандал Лахл безуспешно попытался дернуть себя за бородку, прежде чем повернуться на каблуках и отправиться обратно. Его жена пошла вместе с ним к расположению их части – где обнаружилось, что и борлдоранцы уже оказались под огнем орудий Истуриачи. Торес Лахл была не единственной, кто заметил, как над равниной начали собираться в стаи зловещие птицы.

Жители Кампаннлата никогда не планировали свои действия так тщательно и продуманно, как жители Сиборнала. Дисциплина у них была гораздо ниже. Но как бы ни было, нельзя было не признать, что экспедиция Кампаннлата организована хорошо. Офицеры и командование подбирались с особой тщательностью, с тем чтобы все как один понимали свою задачу. Северную армию следовало в конце концов изгнать с южного континента.

Однако сегодня панновальское офицерство было настроено гораздо менее решительно. Некоторые из офицеров, те, кто привез с собой своих женщин, занимались любовью – на тот случай, если это окажется для них последней возможностью испытать подобное удовольствие. Другие напивались до бесчувствия. К этому времени панновальцы уже насытили свои аппетиты. Лежащая перед ними Истуриача не стоила трудов, которые требовалось затратить на ее штурм. За ее стенами вряд ли скрывалось что-то большее, чем рабы, толстые фермерши и сельскохозяйственный инструмент.

Высшее командование тоже было деморализовано. Верховный маршал получил донесение о том, что дикие фагоры спустились с Верхнего Никтрихка – из огромной горной страны – и наводнили своими полчищами равнины; в результате верховный маршал слег с кашлем и простудой.

Главное – оставалась уверенность в том, что Истуриача должна быть разрушена как можно раньше и с наименьшими потерями. После этого необходимо было быстро вернуться под защиту родных стен.

Таковы были общие настроения панновальской армии. Но когда более слабое солнце, Беталикс, снова поднялось в небо, его тусклые лучи осветили новое серьезное изменение на поле будущего сражения.

С севера подходили части сиборнальской армии.

Бандал Эйт Лахл вскочил на повозку, чтобы лучше увидеть в подзорную трубу цепи далекого неприятеля, пока еще плохо различимые в рассветных сумерках.

Он вызвал курьера.

– Немедленно отправляйся к верховному маршалу. Разбуди его, подними на ноги любой ценой. Растолкуй ему, что наша армия должна атаковать и занять Истуриачу немедленно, пока им на подмогу не прибыла северная армия.


Поселение Истуриача находилось на самой южной оконечности перешейка Чалц, соединяющего экваториальный материк Кампаннлат и северный материк Сиборнал. Вдоль восточного края перешейка протянулся горный хребет Чалц. Переход с континента на континент означал путешествие через сухие степи, простертые в «дождевой тени» восточных гор от принадлежащей безопасному Сиборналу Кориантуры на севере, на юг, до зловещей Истуриачи.


Тот тип смешанных растительных культур, что обычно высаживали кампаннлатцы, не приживался в степях, и, соответственно, их богам тоже не было тут места. Все, что происходило из этого холодного региона, не годилось для Дикого Континента.

Как только свежий утренний ветерок разогнал туман, появилась возможность сосчитать колонны неприятеля. Армия Сиборнала двигалась через невысокие холмы к северу от Истуриачи, следуя изгибам реки, тем же самым путем, которым за день до того прошли пастухи со стадом арангов. Парящие над панновальскими частями зловещие птицы теперь могли легким движением крыла отправиться на север и через несколько мгновений оказаться над другой армией.

Больного панновальского маршала вывели из шатра и повернули лицом к северу. Холодный ветер выжимал слезы из глаз главнокомандующего; маршал рассеянно промокал их рукавом, рассматривая приближающегося неприятеля. Потом хриплым шепотом стал отдавать приказы мрачно внимающим ему адъютантам.


Первой отличительной чертой приближающегося врага была стройность рядов, чего не наблюдалось в армии Дикого Континента. Сиборнальская кавалерия продвигалась мерным шагом, чередуясь с каре пехоты. Животные с натугой тащили лафеты. Повозки с боеприпасами старались не отставать от артиллерии. В задних рядах грохотали обозные возки и полевые кухни. Неприметный пейзаж медленно наводняли войска, катящиеся на юг подобно медленной реке. Никто среди охваченных тревогой сил Кампаннлата не сомневался, с какой целью и куда именно они идут.


Адъютант старого маршала отдал первый приказ: войска и вспомогательные подразделения, невзирая на вероисповедание, должны молиться во имя победы Кампаннлата в предстоящем сражении. Следующие четыре минуты посвятили этому занятию.

В свое время Панновал был не только великой нацией, но и великой религиозной силой. Власть насаждающего религию цезаря распространялась на большую часть материка, и влияние идеологии Панновала принижало власть соседних стран до мелкой сатрапии. За четыреста семьдесят восемь лет до сражения у Истуриачи, тем не менее, вышло так, что великий бог Акханаба был уничтожен в поединке, ставшем теперь легендарном. Бог отбыл из нашего мира на столбе огня, забрав с собой короля Олдорандо и цезаря Киландра IX.

После этого вера раздробилась на насколько похожих друг на друга вероисповеданий. Панновал в настоящем, 1308 году по календарю Сиборнала был известен под названием Страны Тысячи Религий. Жизнь населения стала еще более тяжелой и полной неуверенности. Сейчас, в годину испытаний, все вспомнили своих мелких незначительных божков, и всяк человек молился о собственном спасении.

Были выставлены бочонки с крепким вином. Офицеры принялись криками понуждать солдат к действию.

– Стройся к бою! – неслось над войсками Дикого Континента, теснящимися на южном берегу реки. Крикам вторили условные сигналы рожков. Был отдан приказ немедленно атаковать Истуриачу и взять город штурмом, пока войска юга не подошли на помощь поселенцам. Уже через несколько минут части стрелков в маршевом порядке принялись переходить по мосту на другой берег, не обращая внимания на картечь со стороны города.

Среди солдат Кампаннлата попадались целые семейства. Мужчины с ружьями шли вместе с женщинами с котелками; женщины вели маленьких детей, что выглядело уже совсем тревожно. Воинственное звяканье штыков смешивалось с бряканьем котелков и жестяной посуды – позже точно так же к крикам детей прибавятся стоны раненых. Под ногами хрустела жухлая трава и кости.

Молящиеся устремились в битву вместе с тем, кто ранее презрел чтение молитв. Миг настал. Ряды сплотились. Войска готовы были драться. В этот день все страшились умереть, но как сама жизнь была дана им по счастливой случайности, так счастливый случай мог спасти эту жизнь. Удача и хитрость, таким был девиз.

Тем временем войско с севера ускорило свое продвижение на юг. Это была армия, вымуштрованная сурово, без жалости, ее офицерам хорошо платили, а солдаты были отлично обучены. Трубили трубы, барабаны отбивали ритм, повинуясь которому ноги несли войска вперед. Над головами солдат полоскались флаги и штандарты народов Сиборнала.

Шли войска из Лорая и Брибахра; племена Каркампана и малоразвитые обитатели Верхнего Хазиза, которые имели обычай закупоривать в походе все отверстия своего тела, чтобы злые духи не сумели в них проникнуть; воины-священники из Шивенинка; косматые горцы из Кай-Джувека и многие другие полки из Ускутошка. Все войска были под твердой рукой темноликого архиепископа-военачальника, прославленного Девита Аспераманки, олицетворявшего в своем звании и церковь, и государство.

Среди полков людей шагали и фагоры – выносливые, молчаливые, мрачные, выстроенные побатальонно, облаченные в кожаные доспехи, вооруженные огнестрельным оружием.

Всего в сиборнальском войске насчитывалось одиннадцать тысяч людей и фагоров. Армия пришла из самого Сиборнала, преодолев широкую степь, смятым ковром лежащую перед входом на материк Кампаннлат. По приказу из Аскитоша армии следовало защитить то, что осталось от цепочки поселений сиборнальцев, и нанести несколько сильных ударов в глубь территории старинного южного неприятеля; для этой цели были выделены строго отмеренные человеческие ресурсы, дополненные артиллерией.

Армия собиралась в поход в течение целого малого года. Несмотря на то, что Сиборнал представлял собой самую сплоченную силу в мире, внутри правящей системы все равно существовали неувязки, между нациями и народами еще сохранялась вражда, на высшем уровне плелись интриги. Нерешительность дала себя знать даже при выборе верховного военачальника. Прежде чем выбор остановился на Аспераманке, было рассмотрено и отвергнуто – как говорили некоторые, самим олигархом – несколько кандидатур отличных офицеров. Тем временем сиборнальские поселения, которые должна была отстоять и спасти армия, падали под ударами панновальцев одно за другим.

Стены Истуриачи и авангард сиборнальских войск разделяла еще целая миля, когда первая волна панновальской пехоты устремилась в атаку. Городок был слишком беден, чтобы держать постоянный гарнизон наемных солдат; жителям оставалось защищаться самостоятельно, как и чем возможно. Быстрая победа Кампаннлата казалась неминуемой. К несчастью панновальцев, им сначала нужно было перейти мост.

На южном берегу начался беспорядок. Среди передовых отрядов был эскадрон рандонанской конницы, который попытался перейти мост вместе с пехотинцами. Немедленно возник вопрос, кому идти первым. Началась давка. Лойсь свалился с моста и с громким всплеском упал в воду. Горцы Каси схватились с рандонанцами на саблях. Раздались выстрелы.

Остальные части панновальцев попытались перейти реку вброд, но возвратились на берег, убоявшись глубокой и быстрой воды.

Помрачнение рассудка случилось со всеми, кто ступил на мост, за исключением, может быть, каси, считавших предстоящую битву отличной возможностью употребить внутрь огромное количество своего национального драгоценного напитка, падовра. Общая неразбериха быстро привела к множеству неудач. Взорвалась пушка, убив двоих канониров. Осколки ранили лойся, который помчался, не взвидя света от боли, и затоптал лейтенанта из Матрассила. Артиллерийский офицер упал со своего скакуна в воду, а когда его вытащили на берег, то признаки пожирающей его болезни ни для кого уже не были секретом.

– Заразная болезнь! – мгновенно разнеслась весть. – «Жирная смерть».

Для всех участников похода этот ужас был реальностью. С подобным уже сталкивались и раньше, в том же месте Северной Кампаннлатской равнины.

Несмотря на стремительную атаку, планам не суждено было осуществиться. Союзные части южной армии дрались между собой. Те, кто бросился в атаку на стены города, внезапно обнаружили, что сами атакованы с тыла и флангов; перед стенами города завязалась плохо организованная схватка; трещали выстрелы, свистели пули и лязгали сабли.

С другой стороны, и наступающая сиборнальская армия оказалась не в силах сохранить стройный порядок, свойственный ее частям еще недавно. Молодые бойцы решительно бросились вперед, постановив любой ценой уберечь Истуриачу от опасности. Пушки, которые катили две сотни миль, для того чтобы начать успешную бомбардировку панновальских городов, были позабыты и брошены, поскольку при сложившемся положении картечь могла перебить как вражеские части, так и своих.

Завязалась дикая рукопашная. Выл ветер, часы уходили за часами, падали убитые, лойси и двулойси оскальзывались в собственной крови. Ярость битвы нарастала. Отряд сиборнальской кавалерии сумел прорваться сквозь схватку и занять мост, отрезав панновальцев, которые дрались под самыми стенами Истуриачи.

Сиборнальский авангард, выдвинувшийся вперед в это время, состоял их трех разноплеменных частей: могучие ускуты, отряды из Шивенинка и прославленная пехотная часть из Брибахра. Эти три соединения продвигались при поддержке фагоров.

Вместе с передовым отрядом ускутов находился архиепископ-военачальник Аспераманка. Верховный военачальник был заметной фигурой. Он был облачен в голубую кожаную куртку с тяжелым воротом и поясом, ноги обуты в высокие, по бедра, черные кожаные сапоги с отворотами. Аспераманка был высок и с виду довольно неловок и славился своей спокойной речью и даже застенчивостью в час, когда не было нужды отдавать приказы. Военачальника очень боялись.

Кое-кто утверждал, что Аспераманка уродлив. И правда: его голова была почти квадратной, лицо – отчетливо-треугольным, словно его произвели на свет геометры, решившие применить свои навыки в деторождении. Его характерной чертой была гневная складка, навечно залегшая между бровями, тонкий выступающий нос и тяжелые веки, под которыми скрывались внимательные глаза. Гнев в лице Аспераманки был наиболее приметной чертой, своего рода приправой, придающей вкус основному блюду – облику командующего. Были такие, кто принимал этот гнев за гнев Божий.

Голову Аспераманки прикрывала черная кожаная широкополая шляпа, а над шляпой развевался флаг церкви и бога Азоиаксика.

Пехотинцы Шивенинка и Брибахра устремились вперед, чтобы вступить в схватку с врагом. Видя, что исход боя решается в пользу Сиборнала, архиепископ-военачальник поманил к себе полевого командира ускутов.

– Выждите десять минут и идите в наступление, – приказал он.

Полевой командир нетерпеливо запротестовал, но ему было приказано молчать.

– Придержите свои силы, – сказал Аспераманка. Он указал затянутой в черную перчатку рукой на пехоту Брибахра, выстрелами прокладывающую себе дорогу. – Пусть потеряют немного крови.

В данное время Брибахр соперничал с Ускути за господство над северными народами. Пехота Брибахра вступила в отчаянную рукопашную схватку и понесла значительные потери. Но части ускутов не торопились вступать в бой. Малонаселенный Шивенинк слыл самой мирной областью Сиборнала среди северных народностей. То был дом Святого Колеса Харнабхара, священное для всех северян место; в битве участвовала жалкая горстка жителей Шивенинка.

Смешанный эскадрон шивенинкской конницы и отряда фагоров возглавлял лейтенант Лутерин Шокерандит. Он держался благородно и с достоинством и был заметен даже на фоне многих других воинственных фигур благородных сиборнальских господ.

Сейчас Шокерандиту сравнялось уже тринадцать лет и три теннера. Больше года прошло с тех пор, как он распрощался со своей нареченной, Инсил, и покинул Харнабхар, чтобы поступить на военную службу в Аскитоше.

Военная муштра вытопила из его тела последний жирок, накопленный за год, проведенный в беспамятстве. Он похудел, приобрел отличную выправку, походка стала небрежной, но пружинистой, что свойственно военным, вид – чванливым, но одновременно немного виноватым. И то, и другое и раньше было ему присуще, ибо было проявлением неуверенности, которую он старался скрыть.

Поговаривали, будто молодой Шокерандит сумел получить чин лейтенанта только благодаря тому, что его отец – Хранитель Колеса. Многие, даже его ближайший друг Умат Эсикананзи, гадали, как Лутерин поведет себя в бою. В характере и поведении Лутерина оставалось нечто – возможно, следствие помрачения, случившегося с ним сразу после смерти брата, – что заставляло его сторониться товарищей. Но оказавшись в седле своего лойся, он становился воплощением полной уверенности.

У него отросли длинные волосы, лицо похудело, стало орлиным, глаза горели. Восседая верхом на полуобритом лойсе и напоминая скорее фермера, чем солдата, Лутерин криком приказал своему эскадрону приготовиться к атаке, и выражение грозного восторга в его лице мгновенно превратило его в вожака, за котором стоило идти в бой. Лутерин бросился вперед, избрав целью мост, переходивший из рук в руки. По пути к мосту Лутерин оказался достаточно близко от Аспераманки, чтобы услышать сказанное тем: «Пусть потеряют немного крови». Такой предательский план подстегнул молодого Шокерандита лучше пронзительного звука трубы. Не сдерживая гнев, пришпорив лойся, он вскинул над головой затянутый в перчатку кулак.

– Вперед! – закричал он.

Вслед за ним эскадрон устремился на врага. На лилейно-белом стяге конницы Шивенинка красовался круглый знак Колеса, его внутренний и внешний круги соединялись волнистыми линиями. Треща на ветру, флаг летел над мчащимися на врага всадниками.

Потом, после битвы, атаку эскадрона Шокерандита признали решающей, переломившей ход всего дела.

Однако в тот миг до победы было еще далеко. День заканчивался, но бой продолжался. Панновальская артиллерия наконец выдвинулась на позиции и принялась методически обстреливать сиборнальские тылы, нанося немалый урон. Огонь панновальских пушек не позволил сиборнальской артиллерии выдвинуться вперед и болезнь валила одного артиллериста за другим.

Не все жители Истуриачи были заняты обстрелом панновальцев. Жены и дочери фермеров разбирали амбары на доски и складывали их в кучу. К следующему восходу Беталикса из досок соорудили две крепкие платформы, переброшенные затем через реку. Радостные крики пронеслись над сиборнальской армией. С громоподобным грохотом закованные в броню лойси северной кавалерии переправились по новым мостам на другой берег и врезались в ряды панновальцев. Обозные отряды и все сопровождающие армию, еще недавно полагавшие, что они в полной безопасности, бросились спасаться бегством и были расстреляны во множестве.

Северяне рассредоточились по всей равнине, на ходу расширяя свой фронт. Наступление армии северян знаменовали горы мертвых и умирающих.

К следующему заходу Беталикса исход битвы по-прежнему не был еще разрешен. Фреир опустился к горизонту, и на три часа воцарилась тьма. Не обращая внимания на приказания офицеров обоих армий продолжать сражение, солдаты упали на землю там, где сражались, и мгновенно заснули, в некоторых случаях – ближе полета копья от противника.

Полоски фронта тут и там освещали факелы, огонь трещал и разбрасывал искры, уносившиеся в ночь. Многие раненые умерли, и их последний вздох был подхвачен пронесшимся над равниной холодным ветром. Нондады выбирались из своих нор, чтобы стянуть у убитых оружие и одежду. Грызуны пировали, радуясь изобилию плоти. Жуки таскали части внутренностей в свои норы, готовя нежданный банкет для своих личинок.

Малое солнце планеты снова поднялось над горизонтом. Среди воинов прошли женщины и маркитанты, они несли пищу и воду, а также слова ободрения. Даже у тех, кто не был ранен, лица заливала бедность. Все разговаривали вполголоса. Все понимали: к концу этого дня будет известен исход битвы. Только фагоры стояли молча и невозмутимо, время от времени почесываясь; их светло-вишневые глаза были повернуты в сторону восходящего светила; эти существа не знали ни надежды, ни сомнения.

Над полем битвы висел прогорклый запах. Под ногами сходящихся друг с другом с намерением продолжить битву частей хлюпала грязь непонятного происхождения. Использовалось преимущество каждого выступа земли, каждой ложбины, каждого валуна или поваленного дерева. Сражение возобновили – неохотно, уже без сил, без прежней ярости. Там где проливалась людская кровь, оставались красные пятна; там, где проливалась кровь фагоров, пятна были золотые.

В этот день произошли три основных сражения. Атаки на стены Истуриачи продолжались, и панновальскому отряду удалось отвоевать и долго удерживать квартал городка, сражаясь с местными жителями и батальоном из Лорая. Маневр сил ускутов, жаждущих вступить в дело после вчерашнего промедления, был направлен к югу от моста, и в этом месте столкновение стало особенно массовым; длинные цепи солдат долго наступали друг на друга, ведя перестрелку, потом, сойдясь, шли врукопашную. Третье столкновение, длительное и отчаянное по замыслу, произошло среди повозок в лагере войск Кампаннлата, в самом тылу. Здесь снова сумели отличиться силы лейтенанта Шокерандита.

В отряде Шокерандита фагоры сражались плечом к плечу с людьми. В бой шли и сталлуны, и гиллоты – последние часто вместе со своим потомством в качестве подмоги; в бою и самцы и самки гибли в равном числе.

В сражении Лутерину удалось снискать славу к чести своей семьи. В схватке он забывал об осторожности и пренебрегал опасностью, но судьба хранила его от смерти и даже от ран. Те, кто сражался рядом с Лутерином, видели устрашающую силу, словно зачаровавшую его, и тем укрепляли свою отвагу. Солдаты Шокерандита врезались в ряды неприятеля без страха и пощады, и враг отступил – сначала оказывая упорное сопротивление, потом все быстрее. Шивенинкцы пустились в погоню, и верховые и пехота. Северяне отрезали бегущего врага и уничтожали по частям; так продолжалось до тех пор, пока руки шивенинкцев не налились свинцом от усталости – ибо приходилось непрерывно колоть и рубить, – а одежда по локоть не вымокла в крови врага.

Так началось поражение Дикого Континента.

Прежде чем панновальская армия начала отступать, ее ряды покинули многочисленные сомнительные союзники, поспешившие устремиться под защиту родного дома, в безопасность. Батальон из Борлдорана, упорно сражающийся, имел несчастье оказаться на пути Шокерандита, который подверг его мгновенной атаке. Бандал Эйт Лахл, командир батальона, отважно призывал своих людей к сражению. Борлдоранцы вели огонь, укрывшись за обозными повозками. Завязалась жаркая перестрелка.


* * *

Нападающие сосредоточили огонь на повозках. Многие борлдоранцы были убиты. Затем в стрельбе наступило затишье, и тогда ушей противников достигли звуки других сражений, происходивших неподалеку. Над полем битвы плыл дым, уносимый ветром.

Лутерин Шокерандит почувствовал: пришел его час. Выкрикнув команду своему эскадрону, он бросил его в атаку. Бок о бок с Уматом Эсикананзи Лутерин мчался вперед, на позиции борлдоранцев.

В диких полях и лесах родных мест Лутерин привык охотиться один, отрезанный от всего мира. Острейшее взаимоощущение, связывающее охотника и дичь, было знакомо ему с самого раннего детства. Он знал тот миг, когда его разум становился разумом оленя или горной козы с невероятно острыми рогами – самой трудной дичи.

Знаком ему был и миг торжества, когда стрела наконец попадала в цель – и зверь умирал, это пронзающее сердце смешанное чувство радости и печали, безжалостное и сильное, словно оргазм.

Но насколько острее было это извращенное чувство победы сейчас, когда в роли дичи выступал человек! Перескакивая через кучи убитых, Лутерин вдруг оказался лицом к лицу с Бандалом Эйт Лахлом. Их взгляды встретились. И снова настал знакомый миг полного единения с жертвой. Лутерин выстрелил первым. Командир борлдоранцев вскинул руки, выронил ружье и согнулся пополам, словно желая обхватить живот, откуда вывалились внутренности. Потом упал замертво.

После гибели командира сопротивление борлдоранцев было сломлено. Молодую жену Лахла вместе с багажом и амуницией взял в плен Лутерин. Умат и остальные товарищи обнимали и поздравляли Лутерина, а после отправились собирать добычу.

Большую часть добычи, доставшейся шивенинкцам, составляли провиант и припасы, включая фураж, который мог очень пригодиться отряду при возвращении к далекому дому на Шивенинкском хребте.

Повсюду на поле битвы силы юга терпели поражение. Многие южане сражались даже раненные и продолжали бой, когда никакой надежды не оставалось. Сегодня им не хватило не смелости, а милости многочисленных богов.

За поражением Панновала крылась история многолетних волнений. По мере ухудшения климата жизнь становилась все тяжелее, и один культ Страны Тысячи Религий вступал в борьбу за главенство с другими.

Только фанатичные отряды Берущих имели силу и власть, благодаря которой в городе Панновале поддерживался порядок. Таковы были суровая сила и братство людей, живущих в отдаленном уголке гор Кзинт. Там все еще верили в древнего бога Акханабу.

Берущие и их суровая дисциплина за долгие века стали притчей во языцех; само их присутствие на поле боя могло бы полностью изменить ход сражения. Но в новые беспокойные времена Железная Когорта почла за лучшее остаться дома.


* * *

Знаменательный день близился к концу, ветер выл, пушки грохотали, бой продолжался. Небольшие группы дезертиров пробирались к югу, в сторону убежища, которое мог предоставить им Кзинт, среди прочих – простые крестьяне, никогда прежде не державшие в руках оружия. Войска Сиборнала были слишком измучены, чтобы преследовать врага. Северяне разожгли костры и отдыхали прямо среди следов только что завершившейся битвы.

Ночь наполняли доносящиеся с разных сторон крики и стоны, иногда слышен был скрип повозки, спешащей убраться подальше, в безопасное место. Но и тех, кто раньше других тронулся в путь к надежному Панновалу, ожидала в дороге другая опасность, появившаяся совсем недавно.

Запутавшись в собственных делах, полностью отдавшись войне, люди не обращали внимания на других существ и понятия не имели об их планах. Они никогда не видели окружающий их мир как сеть переплетенных сил, вовлеченных в постоянный медленный механизм перемен, существующая форма которого была не более чем проявлением цикличных повторений случавшегося в далеком прошлом, ныне забытых, но от этого не менее реальных. На равнинах Северного Панновала произрастало примерно шесть сотен разновидностей трав; под влиянием перемены климата травы или отступали к югу, или, напротив, расширяли ареал обитания; успех или поражение одного из видов трав был жестко связан с судьбой цепочки животных или насекомых, кормящихся этой травой.

Высокое содержание углерода в травах требовало особого покрытия на зубах, прочной эмали. Скудные на взгляд непроницательного человека равнины давали обильный урожай семян, представляющих собой весьма питательный рацион – достаточно питательный для того, чтобы поддерживать существование многочисленных грызунов и других мелких млекопитающих. Эти млекопитающие служили добычей для других, более крупных хищников. В конце пищевой цепочки находились создания, которые благодаря своей всеядности некогда были повелителями планеты. Фагоры ели все что угодно, и плоть и траву.

Теперь, когда климат сделался для них более благоприятным, свободные фагоры спустились в предгорья и стали выходить на равнины. На востоке экваториального континента высились горы Верхнего и Нижнего Никтрихка. Никтрихк являл собой нечто большее, чем просто барьер между центральными равнинами и просторами моря Ардента: горы славились своими уступчатыми плато, поднимающимися к вершинам на манер ступеней огромной лестницы, которые вместе с комплексом пиков и ущелий составляли замкнутый мир. Леса сменялись тундровыми равнинами, переходящими в каменистые каньоны, уступающие место ледникам. Все это было вознесено на девять миль над уровнем моря и главными равнинами континента, при этом высочайшие вершины это горной страны задевали стратосферу.

Целые кланы анципиталов, прежде не один летний век прожившие на равнинах уступчатого плоскогорья, где им не угрожал человек, теперь спускались по склонам гор тем ниже, чем дальше их корм отступал к подножию, чувствуя приближение зимней стужи. Постепенно население фагоров в лабиринтах предгорий Никтрихка росло.

Некоторые племена фагоров уже выходили на равнины, туда, где проходили пути людей.

Неподалеку от места битвы появился верховой отряд фагоров: сталлуны, гиллоты и рунты – всего шестнадцать голов. Фагоры ехали на красновато-коричневых кайдавах, рунты – позади родителей, крепко вцепившись в их густую жесткую шерсть и почти полностью сливаясь с плечистыми фигурами. Рога некоторых сталлунов оплетала ежевика. Над головами фагоров в ночном холоде реяли сопровождающие их белые птицы.

Это была первая группа мародеров, решившая приблизиться к еще не остывшему полю боя, чтобы воспользоваться незащищенностью оставленных не прикрытыми неприятелем просторов. Вслед за ней потянулись и другие.

Одна из повозок южан, державшая курс на Панновал, застряла в темноте. Возница попробовал проехать напрямик через укт, бесконечную полосу растительности, которая плавно змеясь пересекала равнину с востока на запад. Укт, хоть и лишенный роскошного летнего убранства, представлял собой плотную живую изгородь, в гуще которой и застряла повозка, зацепившись обеими осями за кустарник.

Возница стоял и ругался, устав нещадно стегать кнутом храпящих хоксни.

В повозке сидели простые солдаты, все шестеро – раненые, кроме того, с ними был капрал-грум и три крепкие молодые женщины-поварихи, заодно выполнявшие другие обязанности. Позади повозки шел фагор-раб со спиленными рогами. Изнемогшие от усталости и ран ездоки теперь вповалку спали прямо в повозке, несчастные хоксни остались в упряжке перед телегой, полной спящих.

Фагоры верхом на кайдавах появились из тьмы, продвигаясь слитной группой вдоль укта. Заметив впереди повозку, двурогие подъехали вплотную друг к другу и остановились. Белые птицы опустились на траву и стояли переминаясь с лапы на лапу, издавая низкие горловые звуки, словно предчувствуя скорое начало событий.

События развернулись стремительно. Люди в повозке не подозревали о грозящей им опасности до тех пор, пока перед ними не появились массивные фигуры. Часть фагоров напала спешившись, другие били копьями, сидя на своих кайдавах.

– Помогите! – закричала одна из поварих, но ее крик немедленно прекратил удар копья в горло. Двое солдат, расположившихся на ночлег под повозкой, попытались спастись бегством. Через несколько секунд бегущим разбили булавами головы верховые фагоры. Безрогий фагор-раб обратился к напавшим собратьям на родном наречии анципиталов, умоляя о пощаде, но был убит без лишних церемоний. Один из раненых успел выстрелить из пистолета, прежде чем был заколот.

Налетчики забрали из повозки мешки с припасами и металлический котел. Потом освободили хоксни из упряжи. Один из фагоров перекусил горло капрал-груму, который еще дышал. Потом фагоры пришпорили своих массивных скакунов и исчезли на просторах равнин.

Отступающие северяне – их вокруг было много – слышали крики и выстрел, доносящиеся со стороны злосчастной повозки, но во всем огромном поле не нашлось никого, кто бы попытался прийти на помощь гибнущим товарищам. Вместо того остальные возносили хвалы милостивой судьбе, избавившей их самих от такой участи, а потом, когда все стихло, снова провалились в оцепенение мрачного сна, одолевшего их после мучительной битвы.

Утром, с первым сумрачным светом, едва загорелись первые костры, над которыми повесили котлы кашеваров, об убийстве стало известно – и все изменилось. Погибших оплакивали, раздавались крики отчаяния и горя. К тому времени мародеры были уже далеко, но перегрызенное горло капрал-грума все недвусмысленно объясняло. Разнеслись ужасные слухи. И вновь старинные рассказы об ужасах прошлого – о рогатых фагорах, мчащихся на рогатых кайдавах, – передавались из уст в уста. Все воистину следовало одно за другим: наступали холода, и древние ужасы опять воскресли в памяти.

Но был еще один ужас, такой же древний, как воинственные и безжалостные фагоры, не менее устрашающий, чем анципиталы. Этот ужас не торопился уйти с поля сражения. Казалось, будто грохот орудий, крики сражающихся и стоны раненых питают его. У жертв смертельного ожирения уже проявлялись первые отчетливые и вселяющие страх симптомы. Поветрие вернулось и приникало своими лихорадочными устами к устам раненных в битве.

Но сейчас был лишь закат последнего ее дня.

Глава 2

Безмолвное присутствие

В душе Лутерина Шокерандита торжество победы смешалось с множеством иных чувств. Гордость, подобно звучному грому труб, пронзила его существо, когда он вспоминал, что теперь может считаться настоящим мужчиной, героем – ведь он доказал свою храбрость всем и, в первую очередь, самому себе. Кроме того, его возбуждала мысль о том, что теперь он обладатель и полновластный хозяин красивой и совершенно беспомощной женщины. Однако прежнее волнение и тревогу эти думы заглушали не полностью, прежний, давно ставший привычным поток размышлений не давал ему покоя. Мысленно Лутерин постоянно возвращался к долгу перед родителями, к тем обязательствам и ограничениям, которые следовали из долга перед домом, к потере брата – по-прежнему необъяснимой и причиняющей боль. Все это напоминало ему тот вычеркнутый из жизни год, который он провел в изнеможении болезни. Коротко говоря, эти сомнения и мысли почти полностью заглушали торжество победы. Таково было мироощущение Лутерина в его четырнадцать лет; в его душе жила неопределенность, которую Торес Лахл на время удалось приглушить, смягчить, но тут же и воскресить. Поскольку рядом с юношей не было никого, кому он мог бы открыть душу, он решил вести себя как обычно, подавив все внутренние борения, держа себя в руках.

Поэтому с первым лучом рассвета он мгновенно, внутренне благодарный, снова принялся за дела. И почувствовал, что опасность поумерилась.

– Еще одна атака, – сказал архиепископ-военачальник Аспераманка, – и это будет наш день.

Сиборнальский военачальник двигался среди тысяч других воинов – мрачных лиц с пересохшими губами, вновь сосредоточенных перед боем.

Под зычные приказы фагоров выстроили в боевые порядки. Лойсям дали воды. Солдаты сплевывали, забираясь обратно в седла. Равнину заливал тусклый сумеречный свет Беталикса, и в нем измученные люди принуждали себя двигаться. Ждать большого света теперь приходилось все дольше: ослабевший Фреир уже не всходил на горизонтом высоко и надолго.

– Вперед!

Вперед медленным шагом двинулась кавалерия, пехота поспешала следом. Раздались первые залпы, засвистели пули. Несколько человек пошатнулись и упали на землю.

Атака сиборнальцев длилась немногим больше часа. Моральный дух панновальцев был давно подорван и быстро угасал. Одна за другой части поворачивали и отступали. Часть из Шивенинка под командованием Лутерина Шокерандита бросилась в погоню, но была отозвана; Аспераманка не хотел, чтобы молодой лейтенант так быстро добыл себе громкую славу в первом же бою. Армия южан была целиком отброшена на южный берег реки. Раненых доставили в Истуриачу, где в нескольких амбарах были устроены полевые лазареты. Искалеченных, израненных солдат осторожно укладывали на окровавленную солому.

После того как противник был отброшен с равнины, стала понятна цена победы. Словно жертвы странного и жуткого кораблекрушения, на берегу реки громоздились горы обескровленных тел. Тут и там горели перевернутые повозки, жидкий дым от них стлался над запятнанной, оскверненной равниной.

Между убитыми двигались редкие фигуры, среди прочих – панновальский артиллерийский офицер, хотя узнать его можно было с большим трудом. Принюхавшись к трупу, словно собака, артиллерист схватил убитого, единым махом оторвал рукав куртки, обнажил руку и мгновенно отхватил от нее зубами большой кусок плоти. Артиллерист ел торопливо и жадно, давясь, раз за разом отрывая большие куски, и всякий раз, набив полный рот мяса, поднимал голову и тупо озирался.

Артиллерист продолжал есть даже тогда, когда к нему подошел стрелок. Подняв ружье, стрелок выстрелил почти в упор. Пуля отшвырнула артиллериста назад, и он упал – мертвый, раскинув руки. Стрелок (неподалеку шли его товарищи, занятые подобным же делом) медленно двинулся дальше по полю, усеянному мертвецами, расстреливая пожирателей мертвой плоти. Это были несчастные, зараженные смертельным ожирением: теперь они страдали булимией и были вынуждены есть мертвечину. Случаи болезни были отмечены с обеих сторон.

Во время своего неорганизованного отступления панновальская армия успевала оставлять за собой недостроенные монументы в честь победы.

Монументы не имели никакого оправдания, победы не было. Но тем не менее их непременно следовало оставлять, так было необходимо. Вернувшись в Панновал, командиры побежденной армии обязаны были доложить о якобы одержанной ими победе. Здесь, вблизи от места недавнего сражения, их ложь требовалось увековечить в камне.

На равнине трудно было найти достаточно материала, и каменщики пользовались полуразрушенным монументом, обнаруженным неподалеку. Они разобрали монумент и перенесли отдельные камни ближе к мосту через хмурую реку.

Там мастера своего дела показали, на что они способны. С привычным тщанием они воспроизвели прежний монумент на новом месте. Главный каменщик выбил у основания название места сражения и дату, когда сражение состоялось, а еще ниже, большими заглавными буквами, имя старого верховного маршала.

Каменщики отошли назад и, прежде чем вернуться к своим повозкам, несколько минут с законной гордостью рассматривали свою работу. Никто из претворивших в жизнь этот акт обязательного пиетета не удосужился обратить внимание на то, что, воздвигая сегодня памятник, они уничтожили подобное же сооружение, возведенное неподалеку несколько веков назад.

Зловещие победители-сиборнальцы с удовлетворением наблюдали за тем, как повергнутый враг отступает на юг. Северяне тоже понесли тяжелейшие потери, и было ясно, что, продолжая наступление, им уже не добиться крупных успехов, хотя именно таков был начальный замысел: все остальные поселения сиборнальцев были уничтожены, о чем стало известно в Истуриаче.

Те, кто уцелел в сражении, испытывали облегчение: для них опасность миновала. И тем не менее кое-кто полагал, что теперь отступление было бы бесчестьем – бесчестьем и даже трусостью, в особенности после месяцев подготовки и муштры. За что они сражались? За земли, которые теперь придется оставить? За бесчестье?

Для того чтобы утишить голоса недовольных, Аспераманка в тот же вечер приказал устроить пир в честь победы Сиборнала. Решили заколоть нескольких арангов, только недавно оказавшихся в Истуриаче; эти аранги вместе с припасами из обоза побежденной армии южан должны были составить пиршество. Собственные запасы северной армии, необходимые для обратной дороги, были неприкосновенны.

Приготовления к пиршеству начались немедленно и продолжались даже тогда, когда на ближайшей к поселению освященной земле хоронили павших. Могилы вырыли на невысоком холме, под южным небом; со всех сторон к могильным холмам возносились запахи жареного мяса.

Пока население Истуриачи занималось подготовкой пиршества, армия отдыхала. Обученные фагоры растянулись на земле рядом с людьми. Настал день для благодатного сна. Для того, чтобы наконец залечить раны. Для того, чтобы починить снаряжение и заштопать форму. Очень скоро все снова окажутся на марше. Армия не могла оставаться в Истуриаче. Здесь не хватало еды, чтобы содержать войско, предающееся безделью.

Запах костров и жареного мяса наконец перебил вонь, доносящуюся с поля битвы. Богу Азоиаксику вознесли гимны благодарения. Голоса воинов, в которых пробивалась искренняя благодарность, заставили прослезиться некоторых жительниц Истуриачи – тех, кому поющие спасли жизнь. Насилие и рабство – вот что ожидало тех, кто оказался бы в руках панновальцев.

Дети, запертые в здании Церкви Грозного Мира, пока городку угрожала опасность, опять получили свободу. Их крики радостно звенели в вечернем воздухе. Малыши бегали среди солдат, мешая тем наконец-то упиться допьяна слабым пивом, которое только и гнали в Истуриаче.

Пиршество началось в соответствии с пророчеством, едва полусвет наконец окутал мир. Жареные аранги были дружно атакованы, и атаки повторялись до тех пор, пока от животных не остались только голые кости. Это была вторая запоминающаяся победа.

После того как первый угар празднования рассеялся, несколько суровых старейшин селения подошли к архиепископу-военачальнику Аспераманке и поклонились ему. Рукопожатия не было: высшая каста Сиборнала не одобряла физического контакта с другими людьми.

Старейшины поблагодарили Аспераманку за то, что он уберег Истуриачу от разграбления, после чего предводитель старейшин официально спросил:

– Достопочтенный господин, уверен, что вам понятно, какое положение сложилось тут у нас. Теперь мы стали самым южным, окраинным поселением Сиборнала. Когда-то здесь были/еще будут и другие поселения, еще более удаленные, уходящие в глубину материка Кампаннлат вплоть до самого Рунсмура. Но сейчас все эти поселения захвачены и покорены войсками Дикого Континента. Покуда ваша армия не вернулась на родину, мы обращаемся к вам с просьбой от всей Истуриачи оставить в нашем городе надежный и сильный гарнизон, с тем чтобы мы смогли избежать/избежали бы участи, выпавшей на долю других поселений.

Волосы у старейшин были седые и редкие. Носы блестели в свете масляных ламп. Старейшины говорили на высоком языке, пересыпанном неопределенно-переносными временами, прошедшим продолженным, будущим непременным, условно-сослагательным, и в ответ архиепископ-военачальник отвечал тем же высоким слогом, избегая смотреть в глаза старейшинам.

– Уважаемые господа, я сомневаюсь, что вы сможете/смогли бы/способны теперь прокормить дополнительные рты, которые от меня требуете. Тем более что малое лето года на исходе, погода постоянно ухудшается, ваш урожай невелик, и, как я догадываюсь, скот также голодает.

Пока Аспераманка говорил, на его челе собрались грозные хмурые складки.

Старейшины переглянулись. Потом все трое заговорили одновременно.

– Панновал непременно захочет отомстить нам.

– Всякий день мы молились/молимся о том, чтобы вернулась прежняя погода.

– Без гарнизона в городе мы умрем возможно/наверняка/обязательно.

Вероятнее всего, именно употребление одним из старейшин непременного будущего заставило Аспераманку поморщиться. Его треугольное лицо словно сузилось; он уставился вниз, на стол, выпятив губы и кивая, словно уже обо всем договорился с самим собой.

По приказу Аспераманки молодой лейтенант Лутерин сел по правую руку от него, на почетном месте, с тем чтобы лучи его славы озарили и его начальника. Повернувшись к Шокерандиту, Аспераманка спросил:

– Лутерин, что бы ты ответил/посмел бы ответить этим старейшинам, услышав от них такую просьбу – хоть высоким стилем, хоть по-другому?

Шокерандит сразу же почувствовал скрытую угрозу, таящуюся в таком вопросе.

– Поскольку эта просьба исходит не из трех ртов, сударь, а от всей Истуриачи, то для меня в моем положении невозможно давать ответ. Только у вас одного достаточно опыта, чтобы ответить как надлежит.

Архиепископ-военачальник обратил свой взгляд вверх, к стропилам и отбрасываемым ими длинным теням, потом почесал подбородок.

– Да, нужно согласиться с тем, что говорить придется мне, поскольку здесь должен прозвучать ответ олигархии. С другой стороны, следует заметить, что Бог уже давно принял решение. Азоиаксик сообщил мне, что подобные города – ни этот, никакой другой город к северу отсюда, до самой границы Сиборнала, – не смогут больше существовать.

– Но господин…

Продолжая свой ответ старейшинам, Аспераманка поднял бровь.

– Молитесь вы или нет, но ваши урожаи год от года становятся все более скудными. Об этом говорят простые записи. Когда-то в самых южных наших поселениях выращивали виноград. Теперь же вы с трудом выращиваете здесь ячмень и – чего уж проще! – картошку. Истуриача перестала быть источником нашей гордости и доставляет лишь хлопоты. Для всех будет лучше, если города не станет. После того как армия уйдет отсюда, а это случится через два дня, город должны покинуть все до единого. Никаким иным способом вам не избежать голодной смерти или рабства Панновала.

Двоим из старейшин пришлось поднимать и уводить с собой третьего. Среди тех, кто слышал слова архиепископа-военачальника, началась паника.

К Аспераманке бросилась женщина и упала на колени, обняв его грязные сапоги. Плача, женщина говорила, что она родилась в Истуриаче, она и все ее сестры; они просто не могут представить себе, как покинут родину.

Поднявшись, Аспераманка постучал по столу, требуя внимания. Наступила тишина.

– Позвольте всем вам объяснить ситуацию. Если вы помните, мое звание позволяет мне – нет, вынуждает меня – говорить от лица как государства, так и Церкви. Мы должны избавиться от иллюзий. Все мы практичные люди, поэтому я уверен, что вы поймете и примете то, что я скажу. Наш Господь, предтеча и точка коловращения всякой жизни, указал нашему поколению тернистый путь. Да будет так. Мы должны с благодарностью идти по трудному пути, ибо так дóлжно.

Прекрасная армия, которая сегодня празднует победу вместе с вами, эти отважные представители многочисленных наций Сиборнала должны почти сразу, как отгремели выстрелы, пуститься в обратный путь. Если армия не в походе, она обречена на голод: запас фуража и провианта на одном месте ограничен. Если мы останемся здесь, в Истуриаче, вам придется голодать вместе с нами. Вы, фермеры, должны понимать, что это значит. Таков закон Господа и природы. Изначально мы намеревались было преследовать Панновал – таков был приказ олигарха. Но вместо этого я должен повернуть своих людей и отправить их восвояси, ни более ни менее.

– Отчего же такая перемена планов, архиепископ-военачальник? – спросил один из старейшин. – Ведь вы одержали победу?

На треугольном лице появилась вымученная улыбка. Аспераманка посмотрел по сторонам: перемазанные жиром лица, освещенные мерцанием костров; все дожидаются его слов, пока сам он, повинуясь внутреннему чутью проповедника, держит паузу.

– Да, наш путь славен победами, хвала Азоиаксику, но будущее нам не принадлежит. Города на юге, где мы надеялись найти подкрепление и провиант, теперь уничтожены, разрушены армией дикарей. Климат изменяется быстрее, чем мы могли предвидеть, – вы сами видите, сколь малое время теперь проводит в небесах Фреир. По моему суждению, Панновал, эта дикарская дыра, – край, слишком далекий для победы и близкий только для поражения. Если мы вновь отправимся в поход, никто не вернется.

С юга на нас надвигается «смертельное ожирение». Среди нас уже отмечены случаи болезни. Даже самые отважные воины страшатся «жирной смерти»: они бессильны против нее. Никто не решится продолжать сражение, имея рядом такое соседство.

Посему мы склоняем голову перед природой и возвращаемся в Сиборнал, чтобы в Аскитоше доложить о своей победе. Повторяю: мы выступаем в обратный путь через сорок часов. Вы, горожане, должны с толком использовать это время. По истечении двух дней те из вас, кто решит вернуться в Сиборнал вместе с семьями, может присоединиться к армии и получит в пути нашу защиту.

Те, кто решит остаться, волен поступить так – и умереть в Истуриаче. Сиборнал не вернется/не сможет вернуться сюда. Какое бы решение вы ни приняли, его надлежит принять в течение двух дней, и да благословит вас Бог.


Из двух тысяч проживающих в городе мужчин и женщин большинство родились здесь. Горожане знали только тяжелую жизнь под открытым небом в поле и в случае более привилегированного положения – на охоте. Все они страшились навсегда оставить свой дом, страшились долгого пути в Сиборнал через бескрайние степи, не могли представить, какой прием ожидает их, когда они окажутся на землях далекой незнакомой родины.

Тем не менее когда старейшины объявили всем горожанам, собравшимся по этому случаю в церкви, об их участи, большинство решило уйти. Все хорошо понимали, что изменения климата, который становился все хуже, все холоднее и суровее, необратимы и будут продолжаться от одного малого года к другому, без возврата. И год от года надежда на помощь родного севера будет слабеть и таять, угроза же с юга – становиться все более реальной.

Город наполнился слезами и причитаниями. Казалось, всему пришел конец. Все, ради чего горожане работали, теперь предстояло бросить.

Едва на небе вновь взошел Беталикс, рабы отправились в поля собрать весь возможный урожай, а свободные горожане принялись паковать пожитки. Вспыхивали драки между теми, кто собирался уходить, и ничтожным числом тех, кто решил остаться. Последние настаивали на том, чтобы урожай оставили в поле.

Трудиться в поле вышли три разновидности рабов. Фагоры со спиленными рогами – что-то среднее между рабами и вьючными животными. Люди-рабы. И, наконец, рабы, не принадлежащие к роду людскому, мади и в ничтожном числе – дриаты. Как люди, так и нелюдь были лишены всяких прав, и мужской и женский пол. Для общества все они были мертвы.

Рабовладение считалось признаком высокого положения: чем больше рабов, тем выше положение. Многие сиборнальцы, не имевшие рабов, с завистью смотрели на рабовладельцев, и все стремились обзавестись прислугой хотя бы из фагоров. В более легкие времена рабы в городах Сиборнала вели праздное существование, чаще всего как домашние зверьки; в поселениях же рабы и их владельцы часто трудились бок о бок. Чем тяжелее становилась жизнь, тем больше менялось отношение хозяев к рабам. На плечи рабов, за редким исключением, ложилась самая тяжелая работа. Теперь рабы, вернувшиеся с полей, отправились грузить повозки, делать все, что было в их силах, трудиться до изнеможения.

Когда архиепископ-военачальник посчитал, что два дня истекли, снова пропели трубы и снова все население собралось внутри городских стен.

Квартирмейстеры сиборнальской армии разожгли полевые кухни и начали печь хлеб для обратной дороги. Припасы подходили к концу. После совещания командование объявило, что горожане, намеревающиеся идти вместе с армией на север, должны избавиться от рабов – пристрелить, но на свободу не отпускать, – дабы уменьшить количество ртов, которые придется кормить в пути. Анципиталов же приказано было пощадить: фагоры годились для переноски поклажи, а пропитание могли добывать себе сами.

– Пощады! – взмолились и рабы, и их хозяева. Фагоры стояли молча.

– Убейте фагоров! – выкрикнул кто-то с горечью.

Иные, вспомнив древность, заметили:

– Когда-то фагоры были нашими повелителями…

В городе было объявлено военное положение. Никакие просьбы и протесты не принимались во внимание. Без помощи рабов горожане не могли увезти с собой много домашнего скарба; и тем не менее, согласно приказу, от рабов следовало избавиться. Все надлежало исполнить наиболее практичным образом.

Больше тысячи рабов было убито на берегу реки неподалеку от города. Мертвых наспех, небрежно похоронили фагоры, а вокруг во множестве усаживались хищные птицы дожидаться своего часа. Ветер дул не переставая.

После стонов и плача наступила ужасная тишина.

Аспераманка стоял, глядя на церемонию. Когда мимо него в слезах прошла горожанка, он под влиянием порыва жалости положил руку ей на плечо.

– Благослови тебя Бог, женщина. Не нужно горевать.

Горожанка взглянула на архиепископа-военачальника без злобы, ее лицо было в красных пятнах от слез.

– Я любила моего раба Юлия. Разве я не человек, чтобы не горевать?

Вопреки приказу множество рабов хозяева тайно избавили от смерти – главным образом тех, кого использовали сексуально. Рабов спрятали или помогли им переодеться, изменить облик, чтобы вместе со всем семейством тронуться в путь на север. Вот и Лутерин Шокерандит пощадил свою рабыню, приказав той надеть мужскую одежду, куртку и брюки, и надвинуть на глаза меховую шапку. Не говоря ни слова, Торес Лахл переоделась, спрятав свои чудесные каштановые волосы под шапкой, чтобы двинуться в путь вместе с хозяином.

Начала выстраиваться походная колонна.

Пока большинство горожан суетливо грузили в скрипучие повозки домашний скарб, пока устраивали для перевозки раненых, шестеро пастухов, не сказав ни слова на прощание, перебрались через городскую стену и вместе со своими собаками ушли в степь. Они выбрали свободную жизнь на вольных просторах.

Стоя рядом со своим черным лойсем, Аспераманка думал тяжкую думу. Потом он приказал вызвать к себе Лутерина Шокерандита.

Лутерин немедленно явился; от волнения он казался совсем мальчишкой.

– Скажите, лейтенант Шокерандит, найдется у вас пара надежных людей на надежных скакунах? Два человека, способные проделать долгий путь? Я хочу, чтобы весть о нашей победе достигла олигарха скорейшим образом. Прежде чем он услышит что-то из других источников.

– Конечно, у меня есть надежные люди. Мы, жители Харнабхара, отличные наездники.

Аспераманка нахмурился, словно это известие расстроило его. Он достал кожаный кошель, который прежде держал, прижав локтем под курткой.

– Это послание ваши люди должны доставить в пограничный город Кориантуру. Там они найдут моего агента, который передаст послание лично олигарху. Поручение ваших людей, таким образом, закончится в Кориантуре… надеюсь, вы понимаете это? Доложите мне, когда ваши люди будут готовы отправиться в путь.

– Будет исполнено, господин.

Аспераманка взял кошель и затянутой в голубую кожу рукой протянул Лутерину. Кошель был запечатан личной печатью архиепископа-военачальника и адресован верховному олигарху Сиборнала, Торкерканзлагу II, в Аскитош, столицу Ускутошка.

Шокерандит выбрал двух молодых и выносливых верных офицеров из Шивенинка, которых хорошо знал еще в Харнабхаре. Попрощавшись с товарищами и своими боевыми фагорами, молодые офицеры из Харнабхара вскочили на сильных лойсей, взяв с собой только небольшой запас воды и провизии. Через час они уже скакали по степи на север, торопясь доставить послание грозному олигарху.

Однако у олигарха, повелителя огромного, но холодного континента, везде были свои шпионы. Незадолго до отправления нарочных доверенный человек олигарха, по должности стоящий очень близко к архиепископу-военачальнику, уже пустился в путь с вестями о развитии событий и с главной новостью, представляющей для олигарха наибольший интерес, – новостью о том, что эпидемия начала распространяться на север.


Настало время прощания. Поход на север начался не слишком упорядоченно. Каждое национальное подразделение выступило в путь со своим обозом, животными и фуражом, фагорами и пушками. Мерный шум наполнил бескрайнюю унылую степь. Армия двинулась той же дорогой, которой всего несколько дней назад прошла в противоположную сторону. Горожане, покинувшие свои дома и город, многие впервые в жизни, шли в полном беспорядке, неся на руках детей и домашнюю утварь, которой не нашлось места в переполненных повозках.

С теми, кто решил остаться, долго и слезно прощались. Эти отщепенцы остались неловко стоять перед воротами города, прощально вскинув руки. Их фигуры говорили об осознанности выбора, делающего им честь, перед лицом грозных стихий. С этих пор они могли надеяться только на милость бога Азоиаксика да на собственные силы.

Во главе отряда шивенинкцев ехал лейтенант Шокерандит, ясно ощущающий, как изменилось его положение с тех пор, как он в последний раз ехал этой дорогой. Сегодня он возвращается домой героем. Его пленница, Торес Лахл, неузнаваемая под шапкой и в мужском костюме, повинуясь его приказу, ехала позади него на его лойсе, держась за пояс нового хозяина. Смерть мужа все еще терзала ей сердце, поэтому она до сих пор не проронила ни слова.

Переживая свою боль, Торес Лахл ни единым жестом не выказала свой страх перед лойсем, животным устрашающего облика, но довольно добродушного нрава. Над покрытой курчавой шерстью головой загибались мощные рога. Глаза, прикрытые мохнатыми веками, придавали взгляду животного внимательное выражение. Отвислая нижняя губа словно говорила о том, что лойсь презирает все, что до сих пор видел в истории суетливого человечества.

Постепенно город скрылся из глаз, и растянувшаяся колонна оказалась в открытой степи. С этих пор перед ними много дней станут сменять одна другую одинаковые равнины, изредка перемежающиеся пологими холмами. Ветер не утихал. Под ногами шелестела трава.

В пути мало кто говорил, все шли молча. Однако один из старейшин, избранный отправиться с теми, кто уйдет из Истуриачи, очень говорливый, казалось, получал удовольствие от звука собственного голоса; пришпорив пятками лойся, он догнал Шокерандита и поехал рядом с ним и его подчиненными, чтобы за разговорами скоротать время в пути. Но Шокерандиту было почти нечего сказать старейшине, его мысли занимало другое. Он размышлял о ближайшем будущем и о том долгом пути, который отделял его от далекого отцовского дома.

– Мне кажется, сам верховный олигарх не отдал бы приказ оставить Истуриачу, – сказал старейшина.

Ответа не последовало.

Тогда старейшина предпринял новую попытку:

– Говорят, олигарх – великий деспот, он сумел установить суровую власть над всем Сиборналом и теперь правит твердой рукой.

– Зима станет править нами тверже, – с усмешкой отозвался один из лейтенантов.

Проехали еще милю, и старейшина доверительно заметил:

– Интересно, встречаетесь ли вы, молодые люди, с Аспераманкой с глазу на глаз… Интересно, что бы вы сделали на его месте, может быть, приказали бы оставить в городе гарнизон, который бы защитил нас?

– Не в моей власти принимать решения, – отрезал Шокерандит.

Старейшина кивнул и улыбнулся, обнажив последние редкие зубы.

– Но я видел, какое у вас сделалось лицо, когда ваш начальник объявил свой приказ, и тогда я подумал – а потом и сказал другим: «Вот есть среди этих воинов молодой человек, в котором еще сохранилось сострадание… наверное, он святой», так я сказал…

– Езжай прочь, старик. Побереги дыхание для долгой дороги.

– Но нельзя же разрушать такой сильный и хороший город, как наш. Были времена, когда мы отправляли провиант в Ускутошк. И теперь все разрушить… Неужели вы думаете, что олигарх это одобрит? Ведь мы все сиборнальцы, верно? Мы все должны быть заодно?

Это предполагало ответ Лутерина Шокерандита, но юноша молчал. Тогда старейшина утер рот перчаткой и продолжил:

– Как вы думаете, молодой господин, мудро ли было с моей стороны оставить родной город? Ведь, как ни крути, там остался мой дом. Я еще колеблюсь, мне кажется, что следовало остаться. Может быть, через год или через два еще одна армия олигарха, питающая большее сочувствие к соотечественникам, пройдет той же дорогой… Как бы ни было, этот день горек для нас, вот что я хочу сказать.

Старейшина повернул скакуна и хотел было отъехать на место, когда Шокерандит неожиданно протянул руку и схватил его за воротник, едва не вырвав старика из седла.

– Если ты так говоришь, значит, ничего не знаешь о том мире, что нас окружает, старик. То, что я думаю об архиепископе-военачальнике, неважно. Он принял единственно верное решение. Подумай, в чем тут причина, вместо того чтобы напрасно сотрясать воздух пустыми сетованиями. Ты хоть в состоянии различить, сколько тут, в этой армии, народу? За время полусвета мы растягиваемся цепью от горизонта до горизонта. Пешие, всадники – все это рты, которые нужно кормить, а погода все хуже… Подумай об этом, старик.

Лутерин обвел рукой войско, указал на спины солдат в серой, черной, и коричневой форме: каждый из них нес вещевой мешок с трехдневным сухим пайком и неиспользованными боеприпасами. В эти спины, повернутые к югу, светило блеклое солнце. Армейская колонна разворачивалась змеей все дальше, раздавалась в стороны, чтобы груженые повозки могли свободно проехать. Продвижение армии сопровождал глухой утробный звук, от которого дрожала земля и в ближайших холмах гуляло эхо.

Среди всадников шли пехотинцы, некоторые держась за стремена. Часть повозок была нагружена боеприпасами, на других лежали раненые, испускавшие стоны всякий раз, как повозку встряхивало на кочках и неровностях дороги. Груженые фагоры, понукаемые хозяевами, шли, согнув спины, уставившись в землю; чуть поодаль своей удивительной походкой – колени у них гнулись в обе стороны – шли отряды боевых анципиталов.


На следующую ночь воцарился хаос. Ни громкие приказы, ни звуки труб не могли призвать огромную массу людей к порядку. Ночлег устраивали где кому вздумается, ссорились из-за лучших мест, палатки разбивали в спешке, каждый взвод старался первым занять место получше. Нужно было еще накормить и напоить животных. Уже в сумерки в обе стороны отправили обозы с бочками для воды, чтобы разыскать среди холмов ручьи. В течение короткой ночи движение людей и взволнованный храп животных так и не прекратились.

К утру облака расступились. Но стало еще холоднее.

Батальон из Шивенинка стоял тесной группой. Большинство офицеров, молодые люди, собрались вокруг лейтенанта Шокерандита, постановив пить ночь напролет. В походных бочонках было припасено спиртное, вино йядахл рубиново-красного цвета, которое гнали из морских водорослей. Были наполнены кубки, и йядахлом еще раз отпраздновали недавнюю победу. Героизм Лутерина и возбуждение оттого, что вокруг простираются равнины вместо родных, знакомых гор, – радость, что они до сих пор живы, – все это ударяло в голову. Очень скоро офицеры распевали во весь голос, не обращая внимания на гневные крики тех, кто пытался уснуть.

Но даже йядахл не мог развеселить лейтенанта Шокерандита. Молодой человек молча сидел рядом со своими товарищами из Харнабхара, размышляя о своей пленнице. Та уже успела побывать замужем, но, как ему показалось, была не старше его самого, несмотря на уверенную манеру держаться; женщины Дикого Континента выходили замуж рано.

В нем поднялось желание обладать ею. Но его родители решили, что жениться он должен только в Харнабхаре. Хотя какая разница, что теперь случится здесь, в диких степях Чалца? Друзья посмеются над его сомнениями, если узнают. Он мысленно вернулся к той ночи, когда северная армия собиралась оставить пределы Сиборнала, чтобы отправиться на юг. Его батальону дали увольнительную. Приятель Умат звал кутить, но Лутерин отказался и отправился в город один, как последний дурак.

Пока приятели напивались и развлекались с девками, он бродил по улицам, стуча каблуками по булыжной мостовой. В конце концов он забрел в лавочку антиквара-предсказателя на углу главной площади города, рядом с театром.

Антиквар показал ему много удивительных и забавных вещей, включая небольшой предмет вроде браслета, который якобы прибыл из другого мира, а также ленточного червя в стеклянной банке, в несколько сотен дюймов длиной, которого, клялся антиквар, выманили из живота некой знатной дамы (при помощи маленькой серебряной дудочки, которую антиквар предлагал на продажу за приличную цену).

– Не струшу ли я в бою? – спросил Лутерин антиквара.

Старик принялся измерять голову Лутерина посредством циркулей и линеек и наконец сообщил свой вывод:

– Вы либо святой, либо грешник, молодой господин.

– Но это не ответ на мой вопрос. Я хотел узнать, кто я, трус или герой.

– Это тот же самый вопрос. Чтобы быть святым, нужно мужество.

– А для того, чтобы стать грешником, мужество не нужно?

Лутерин вспомнил, что не решился отправиться вместе со своими друзьями.

Старик долго кивал лысой головой.

– Здесь тоже нужна отвага. Отвага нужна везде. Даже этому ленточному червю и то потребовалась отвага. Разве не страшно провести целую жизнь заключенным в чьих-то внутренностях? Пусть даже во внутренностях прекрасной дамы? Но если я опишу во всех подробностях, какая судьба уготована вам, разве это прибавит вам счастья?

Раздраженный уклончивыми ответами старика, Лутерин нетерпеливо спросил:

– Так ты ответишь или нет?

– Вы и сами очень скоро получите ответ на свой вопрос. Пока я скажу вам, что в первую очередь вы проявите небывалую отвагу…

– Но это еще не все?

Старик улыбнулся, словно извиняясь.

– Все дело в особенностях вашей внутренней природы, молодой господин. Случится так, что вы одновременно окажетесь и святым, и грешником. Вы станете героем и прославитесь, но я не удивлюсь, если при этом вы поступите как преступник и негодяй.

Лутерин вспоминал этот разговор – и ленточного червя – всю дорогу до Истуриачи. Он уже стал героем, значит, очень скоро ему предстоит прославиться как негодяю?

Он сидел возле костра, размышляя, потягивая вино, но без тени веселья. Умат Эсикананзи схватил его за ногу и силой потянул к костру.

– Эй, старина, хватит хмуриться. Мы сидим тут живые и здоровые, мы теперь герои – ты в особенности, – и скоро все мы вернемся домой.

Лицо у Умата было широкое и мясистое, точь-в-точь как у его отца, и сейчас эта круглая физиономия лучилась радостью.

– Этот мир вокруг, он чертовски пуст, вот почему мы поем – чтобы наполнить его хотя бы звуками. Но у тебя в голове все время бродят какие-то мысли.

– Умат, твой голос мелодичностью превосходит все слышанные мной голоса, даже стервятников, но я иду спать.

Умат понимающе махнул рукой.

– Я так и думал. Это все твоя красавица-пленница. Убери ее от меня с глаз долой. Что ж, иди к ней. Обещаю ничего не говорить Инсил.

Лутерин легонько ткнул Умата в живот.

– Да, не повезло Инсил с братом, я бы от тебя точно повесился.

Глотнув еще йядахла, Умат весело отозвался:

– Она та еще сестрица, Инсил-то. Подумать, так она должна бы мне еще спасибо сказать, если я возьму тебя за загривок и отведу немного попрактиковаться.

Вся компания громогласно захохотала.

Поднявшись на ноги, Шокерандит пожелал приятелям спокойной ночи. С трудом разбирая дорогу, он добрался до своей палатки, разбитой возле повозок. Над головой светили звезды, но все равно было очень темно. На этих широтах не бывало зари, которая у них в Харнабхаре не была редкостью.

По-прежнему сжимая в руках флягу, он едва не полетел кувырком, споткнувшись о привязь своего лойся, продетую сквозь левое ухо животного: лойсь был привязан к воткнутому в землю копью. Опустившись на четвереньки, Лутерин заполз в палатку, где уже лежала женщина.

Торес Лахл лежала свернувшись маленьким комком, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Ни слова не говоря, она взглянула на Лутерина. В темноте ее лицо выделялось бледным пятном. В ее глазах на мгновение отразилась россыпь блестящих звезд в небесах.

Схватив Торес Лахл за локоть, он рывком перевернул ее и насильно впихнул в руку флягу.

– Выпей йядахла.

Она молча потрясла головой, упрямо отказываясь от угощения.

Тогда он схватил ее за голову и ткнул горлышком кожаной фляги прямо в губы.

– Пей, сука, кому сказано! Иначе рассержусь.

Она снова затрясла головой. Тогда он принялся выкручивать женщине руку. Вскрикнув от боли, Торес взяла флягу и глотнула обжигающего напитка.

– Вот так, тебе не повредит. Выпей еще.

Торес закашлялась и сплюнула, капля слюны попала ему на лицо. Шокерандит жадно впился девушке в губы.

– Есть ли в тебе милосердие? – вдруг взмолилась та. – Ты же не варвар.

Женщина вполне сносно говорила на сибише, пусть и с заметным, хотя и довольно приятным акцентом.

– Ты, женщина, моя пленница. Поэтому не жди благородного обращения. Что бы с нами ни случилось, теперь ты принадлежишь мне, ты часть добычи, доставшейся мне, победителю. Даже сам архиепископ поступил бы с тобой точно так же, как собираюсь поступить я, окажись он на моем месте…

Лутерин глотнул еще вина, потом глубоко вздохнул и тяжело опустился рядом с ней.

Она лежала вытянувшись в струнку; потом, почувствовав его нерешительность, заговорила. Когда Торес Лахл не плакала, ее голос журчал, словно ручей, словно бы где-то в глубине ее горла постоянно переливалась влага.

– Старейшина, который говорил с тобой днем, – сказала она, – боялся попасть в рабство, в которое попала теперь я. Что ты имел в виду, когда говорил, что этот ваш архиепископ принял единственно верное решение?

Шокерандит лежал молча, внутренне борясь с опьянением, борясь с заданным вопросом, борясь с желанием влепить девчонке затрещину за то, что она так хитроумно решила отвлечь его и перевести разговор в другое русло. И в этом молчании в его сознании, черной волной поглотив желание взять ее силой, поднялось понимание, – осознание неминуемой судьбы, от которой не уйти. Чувствуя, что теперь он понимает все совершенно ясно, Лутерин отхлебнул еще вина.

Он перевернулся на живот, чтобы его слова лучше дошли до пленницы.

– Решение, говоришь… единственно верное решение, женщина? Решение может принять бог Азоиаксик да еще олигарх – а не этот святоша, которому по душе глядеть, как его собственные солдаты истекают кровью, – лишь бы была возможность плести интриги.

Лутерин указал в сторону своих приятелей, все еще сидящих вокруг костра.

– Видишь этих болванов? Как и я, они пришли из Шивенинка, почти за четверть мира отсюда. До границы Ускутошка всего две сотни миль. Со всем нашим тяжелым снаряжением, с остановками в дороге, потому что нужно добывать еду и фураж, мы не сможем делать больше десяти миль в день. Как по-вашему, сударыня, мы кормимся в это время года?

Он затряс Торес так, что у той лязгнули зубы, и наконец она испуганно обмякла и спросила:

– Но вы ведь что-то едите, да? Я видела, что вы везете с собой фургоны с припасами, а животные могут пастись сами.

Лутерин рассмеялся.

– Значит, мы едим, просто что-то едим? И что же мы едим, как по-твоему? Сколько, ты думаешь, тут солдат? Ответ вот какой: тут у нас что-то около десяти тысяч людей и нелюди, а кроме того, семь тысяч лойсей и другого скота. Каждому человеку нужно по два фунта хлеба в день, а также фунт другой провизии, считая и порцию йядахла. В сумме это составит тринадцать с половиной тонн каждый день.

Люди могут голодать. Мы можем идти и на пустой желудок. Но животных нужно кормить, иначе они будут болеть. Лойсю требуется двадцать фунтов фуража каждый день; в результате на семь тысяч голов выходит шестьдесят две тонны в день. Получается, что нам нужно тащить с собой или покупать семьдесят пять тонн каждый день, но мы можем везти с собой только девять тонн…

Лутерин откинулся на спину и замолчал, словно пытаясь осознать эту перспективу и перевести ее в цифры.

– Откуда же мы берем недостающее? Приходится добывать фураж на ходу. Мы можем реквизировать провиант в деревнях, которые встречаются у нас на пути, – вот только дело в том, что в этой части Чалца нет деревень. Значит, придется жить тем, что родит тут земля. Не говоря уж о проблеме хлеба… Нужно двадцать пять унций муки, чтобы испечь два фунта хлеба. Значит, требуется шесть с половиной тонн муки каждый день, и их необходимо где-то найти.

Но это ничто по сравнению с тем, сколько съедают животные. Нам нужен целый акр зеленого фуража каждый день, чтобы прокормить пятьдесят лойсей и хоксни…

Торес Лахл разрыдалась. Шокерандит поднялся на локте и, продолжая говорить, уставился на лагерь. Над огромным простором степи в темноте горели искорки звезд, временами заслоняемые неразличимыми проходящими фигурами, возникающими между Лутерином и небом. Кто-то пел; другие погружались в транс и общались с мертвыми.

– Предположим, до приграничной Кориантуры мы доберемся через двадцать дней; это означает, что нашим животным нужно съесть две тысячи восемьсот акров травы. Твой покойный муж… он должен был вести подобные расчеты, разве не так?

Каждый день в походе армия больше времени уделяет добыче фуража и провианта, чем продвижению вперед. У нас есть небольшая походная мельница, на которой мы мелем муку, если в дороге попадается зерно – или все прочее, что сгодится в пищу в этом бедном краю, исключая дикую траву и шоатапракси. Нам приходится посылать отряды валить деревья и собирать дрова для печей. Нам приходится каждый день устанавливать полевые пекарни. Нам нужно искать траву и воду для лойсей… Возможно, теперь тебе понятно, почему наша армия вынуждена была оставить Истуриачу. Сама история против нас.

– Что сказать… мне попросту все равно, – ответила она. – Разве я животное? Зачем ты рассказываешь мне, чего и сколько ест скот? Да голодайте вы – вся ваша армия… может быть, только это мне интересно. Вы напиваетесь, как сейчас ты набрался йядахла, и убиваете.

– Здесь все думали, что в бою от меня не будет толка, – тихо сказал он, – поэтому меня поставили заготавливать фураж для скота. А ведь это оскорбление для сына Хранителя Колеса! Мне пришлось узнать все эти цифры, женщина, и с некоторых пор я стал видеть в них смысл. Я понял, в чем ценность цифр. Год от года сезон роста трав сокращается – день ото дня каждый год. Теперешнее лето было просто убийственным для фермеров. Перешеек Чалц умирает от голода. Ты сама увидишь. И все это известно Аспераманке. Что бы ты о нем ни думала, он никогда не был дураком. Такой поход, как наш, в котором участвуют одиннадцать тысяч человек, вряд ли еще когда-нибудь состоится.

– Значит, моему несчастному континенту теперь не угрожает вторжение сибишей.

Лутерин усмехнулся.

– За мир вам придется заплатить. Армия на марше подобна нашествию саранчи – но даже саранча умирает, если на ее пути больше нет корма. Город Истуриача скоро будет отрезан от всего мира. Полностью отрезан. Город обречен.

Мир вокруг становится все более враждебным, женщина. А мы впустую тратим те запасы, которыми располагаем…

Лутерин снова прилег к напряженному телу пленницы и спрятал лицо в ее ладонях. Но прежде чем сон и хмель одолели его, он снова приподнялся и спросил, сколько ей лет. Она отказалась отвечать. Тогда он ударил ее по лицу. Торес Лахл всхлипнула и призналась, что ей тринадцать лет и один теннер. Она была младше его на два теннера.

– Слишком молода для вдовы, – сказал он с удовольствием. – А завтра – завтра, я думаю, тебе не удастся отделаться так легко. Я больше не фуражир для лойсей. Завтра ночью разговоров не будет, женщина.

Торес Лахл ничего не ответила. Она так и не уснула, но лежала неподвижно, в отчаянии глядя на звезды в небесах. Когда Беталикс опустился ближе к горизонту, звезды затянули облака. Стоны и хрипы умирающих долетали до ее слуха. В эту ночь от эпидемии умерли двадцать человек.

Но утром те, кто выжил, поднялись такие же, как прежде, потянулись, размяли руки и, выстраиваясь в очередь к хлебному фургону, перешучивались с друзьями. По два фунта хлеба на каждого, вспомнила она.


На этом долгом марше домой не нашлось бы ни одного солдата, кто мог сказать, что дорога ему в радость. И тем не менее разбивая лагерь, каждый испытывал незамысловатое удовольствие от чувства товарищества, сознания того, что отмерен очередной кусок пути к дому, оттого, что каждую новую ночь встречаешь на новом месте. Была простая радость каждый день оставлять позади золу старого костра и радость развести новый костер, смотреть, как языки пламени лижут мелкие ветки и сухую траву.

Эти занятия и радость, которую они доставляли, были стары, как само человечество. Разумеется, некоторые занятия были еще древнее и иногда всплывали в сознании людей из тех слоев времени, когда человечество только нарождалось – подобно тому, как языки маленького костра лизали сухую траву; к тем дням относился великий поход человечества на восток из Геспагората, когда люди решились наконец отказаться от благословенной защиты анципиталов и подняться над званием домашнего животного.

Ветер нес с севера, из приполярных областей Сиборнала, холод, но возвращающимся домой солдатам этот воздух нес дух родины. Было приятно вдыхать его, приятно было ступать на землю, зная, что каждый шаг приближает тебя к дому.

На душе у офицеров царила не такая тишь и благодать, как у нижних чинов. Рядовым хватало и того, что они уцелели в бою и возвращались домой, где их наверняка ожидает радушный прием. Но для более прозорливых положение вещей виделось не столь простым. Существовал также вопрос гораздо более сурового режима внутри границ Сиборнала. И другой: можно ли считать эту победу успехом.

И тем не менее офицеры, от Аспераманки до самых нижних чинов, постоянно говорили о победе, хотя и чувствовали, что на фоне преображения, охватившего своими когтистыми лапами мир, на фоне этого непрерывного и необратимого превращения вещей в их полную противоположность, победа все больше походила на поражение – поражение, не принесшее ничего, кроме шрамов, перечня мертвецов и дополнительных ртов, которые приходилось кормить.

Как обычно, беда, не желая приходить одна, привела с собой «жирную смерть», которая, усугубляя ощущение подавленности, легко и быстро распространялась среди войска, не отставая от самых быстроногих отрядов.

Весной Великого Года численность населения резко сокращалась из-за «костной лихорадки», превращающей выживших в подобие ходячих скелетов. Осенью Великого Года людей косила «жирная смерть», превращая их в ту пору в существ совершенно другой, более компактной формы. Многое было хорошо понятно и принималось с обреченностью и стойким фатализмом. Но при всяком упоминании болезни и эпидемии в глазах людей загорался страх. И, как всегда в такие времена, никто не доверял ближнему.

На четвертый день передовая часть наткнулась на одного из гонцов, которых Шокерандит послал вперед с приказом архиепископа-военачальника. Гонец был мертв и лежал в луже лицом вниз. Его тело было истерзано и обглодано, словно диким животным.

Солдаты обступили погибшего широким кругом, но отойти не могли и продолжали смотреть. Позвали Аспераманку, который тоже долго, потрясенно глядел на мертвеца. Потом он сказал Шокерандиту:

– Эта молчаливая попутчица так и идет с нами. Несомненно, эту страшную болезнь переносят фагоры – вот кара, которую Азоиаксик наслал на нас за то, что мы связались с двурогими. Единственный способ хоть как-то избавиться от этого проклятия – убить всех анципиталов, которые идут с нами.

– Разве до сих пор мы не достаточно убивали, архиепископ? Может теперь можно просто выгнать анципиталов, пусть идут на все четыре стороны?

– Где они смогут размножаться и копить силы против нас? Мой юный герой, позвольте мне решать там, где я имею право принимать решение.

На узком лице Аспераманки залегли глубокие морщины, и он сказал:

– Теперь еще важнее, чем прежде, донести до олигарха наше слово, и как можно быстрее. Мы должны просить помощи, чтобы ее выслали нам навстречу немедленно. На этот раз, Шокерандит, я приказываю лично вам и никому другому выбрать себе надежного напарника и донести мое слово в Кориантуру, откуда верные люди сообщат олигарху. Вы исполните мою просьбу?

Лутерин стоял, уставясь в землю, что обычно случалось с ним в присутствии отца. Он привык повиноваться приказам.

– Через час я буду в седле, господин.

Гнев, который, казалось, всегда пылал в глазах Аспераманки, ненадолго уступил место теплоте, с которой он посмотрел на своего подчиненного.

– Имейте в виду, что, посылая вас с заданием, я, возможно, спасаю вам жизнь, лейтенант-энсин Шокерандит. С другой стороны, вы можете скакать дни и ночи напролет, чтобы в итоге обнаружить, что молчаливый попутчик доехал вместе с вами до самой Кориантуры.

Затянутой в перчатку рукой Аспераманка осенил лоб Шокерандита знаком Колеса, повернулся на каблуках и ушел.

Глава 3

Ограничение прав личности актом «О проживании»

Кориантура была городом богатым и могущественным. Полы ее дворцов были вымощены золотом, крыши изящных домов крыты фарфором.

Главный храм Церкви Грозного Мира, расположенный, само собой, не где-нибудь, а возле пристани, источника главного богатства города, был отделан и украшен с удивительной роскошью, совершенно не свойственной духу сурового и аскетичного бога.

– В Аскитоше такую роскошь не позволяют, – часто говорили друг другу прихожане Кориантуры.

Даже в беднейшем квартале города, растянувшегося от подножия до вершины холма, попадались детали, способные привлечь взгляд. Любовь к украшениям скрадывала бедность и внезапно обводила изящным орнаментом случайную арку, представляла нежданный фонтан в узком дворе, ярусы балконов с витыми коваными решетками, красоту, способную поднять настроение даже самому усталому, измученному и скучному человеку.

Но, само собой, и в Кориантуре имелось повсеместное размежевание непомерного богатства и вопиющего произвола властей. Это выдавала, в первую очередь, и скорость, с которой на дверях домов появлялись плакаты и объявления, сошедшие с печатных станков олигарха и в огромных количествах направляемые в перенаселенные города Ускутошка. В кварталах богачей содержание последних прокламаций комментировали сдержанно: «О, как мудро, какая прекрасная идея!» – в то время как на другом краю города тот же самый плакат прочитывали просто: «Ну и скверные же пришли времена, байвак все возьми!»

Большинство приграничных городов не отличались высокой религиозностью, здесь одна культура смешивалась с другой. Кориантура была редким исключением из этого правила. Несмотря на то, что в более ранние времена город назывался Утошки, он никогда, несмотря на созвучие старого названия, полностью не принадлежал Ускутошку. Экзотические народы с востока, например из Верхнего Хазиза или из Кай-Джувека, из-за пролива Чалца, приходили в этот город и поселялись здесь, принося с собой немалые богатства, которых не найти было в других городах Сиборнала, вливая свою энергию в архитектуру и искусство.

«В Кориантуре очень дешевы билеты в оперу, поэтому здесь очень дорог хлеб».

Кроме того, Кориантура была очень важным перекрестком. Отсюда открывались морские пути на юг, к Дикому Континенту, и – в военное ли, в мирное ли время – торговые суда без труда отправлялись отсюда в такие порты, как Дордалл в Панновале. К тому же, город-порт был конечной вехой на оживленных морских путях, ведущих к далекому Шивенинку и нивам Брибахра и Каркампана.

Далее, Кориантура была отмечена печатью древности, и нити, связующие ее с эпохами давно минувшими, уцелели. До сей поры в антикварных лавочках в переулках удавалось найти документы и книги, написанные на древних языках, утерянные штрихи и подробности прежнего житья. Казалось, каждый булыжник здешних мостовых уводит в прошлое. Кориантура пережила многие бедствия, что выпадают на долю приграничного города. Сразу за окраинами начинались и поднимались ступень за ступенью подножия великих холмов, в свою очередь образующих подножие приполярных гор, чьи острые пики охраняла холодная ярость ледяных шапок. С одной стороны перед городом раскинулось море, с другой были устроены крутые уступы – их требовалось бы преодолеть любому, кто вышел из диких степей Чалца с желанием войти в город. Никому из остатков армий кампаннлатских захватчиков, осиливших переход через степи, не удавалось еще взять штурмом эти эскарпы.

Кориантуру легко было защитить от любого врага, кроме наступающей зимы.

Несмотря на то, что в Кориантуре стояли многочисленные военные части, им не удалось низвести город до уровня обычного гарнизона. Мирная торговля процветала – наряду с различными искусствами, которым торговле приходилось нехотя воздавать должное. Именно поэтому семейству Одима удалось тут выжить.

Свое дело Одим открыл в пакгаузах одной из верфей на берегу океана Климента. Дом, где он жил с семьей, стоял тут же, неподалеку, в довольно скромной части города, не относящейся ни к самым роскошным, ни к беднейшим районам Кориантуры. Завершив дневные дела, Эедап Мун Одим, главная опора своего многочисленного семейства, проследил за тем, чтобы его служащие покинули контору, потом проверил, во всех ли печах погашен огонь и все ли окна заперты, и вышел из конторы со своей старшей наложницей.

Старшая наложница – ее звали Беси Бесамитикахл – была женщиной подвижной и живой. Пока Одим возился, запирая замки, Беси держала различные свертки для своего господина. После того как все замки были заперты так, как это устраивало Одима, он повернулся к Беси и приветливо ей улыбнулся.

– Мы пойдем разными дорогами, но надеюсь скоро снова увидеться с тобой дома.

– Да, господин.

– Иди побыстрее. Да остерегайся солдат по дороге.

Идти Беси было совсем недалеко, за угол и немного по Холмовой улице. Сам Одим повернул в другую сторону, к ближайшей церкви.

Эедап Мун Одим, человек средних лет, на вид был неопределенного возраста. Подняв воротник замшевого пальто, он упрятал в него бородку. Его походка всегда отличалась степенностью, хотя сейчас из-за холодного ветра ему пришлось перейти на быстрый шаг. Он вошел в церковь в разгар службы, как было у него заведено по вечерам после завершения дел. Здесь, в церкви, он, подобно другим добрым горожанам, покорно представал перед богом Азоиаксиком. Но служба была короткой.

Тем временем Беси Бесамитикахл, добравшись до дома Одима, постучала в дверь и велела сторожу впустить ее.

Особняк Одима стоял последним на улице, ведущей к побережью океана Климента. Из окон верхнего этажа открывался хороший вид на гавань и дальше, на Панновальское море. Дом был построен два века назад богатым торговцем, чьи предки пришли из Кай-Джувека. С тем чтобы уменьшить высокую плату за землю в Кориантуре, каждый этаж пятиэтажного дома был больше предыдущего. Под крышей был устроен просторный зал, откуда открывался отличный вид, в то время как на первом этаже места хватало разве что для прихожей да для каморки сторожа с его псом. Узкая винтовая лестница пронизывала все здание. В многочисленных тесно заставленных комнатах второго, третьего и четвертого этажей размещалось в тесноте многочисленное семейство Одима. Верхний этаж целиком занимал сам Одим с женой и детьми. Эедап Мун Одим был по происхождению кай-джувек, несмотря на то, что родился в этом доме. Что касается Беси, то тут сказать было труднее.

Беси, сирота, не помнила родителей, хотя, по слухам, ее родила рабыня родом из Димариама. Поговаривали, что эта рабыня сопровождала своего господина в его паломничестве в Священный Харнабхар; когда же выяснилось, что рабыня на сносях, хозяин выкинул ее на улицу. Так оно было или нет (Беси отказывалась говорить об этом), но в этой истории все же была доля правды – такие вещи иногда случались.

В детстве Беси жила тем, что зарабатывала танцами на улицах, тех самых, куда выкинули ее мать. Благодаря танцам Беси заметил вельможа, следовавший в Аскитош ко двору олигарха. Беси, натерпевшись от нового хозяина и побоев и унижений, сумела бежать из дома, где томилась в неволе вместе с другой женщиной, спрятавшись в пустой бочке из-под тюленьего жира.

Из бочки ее спас племянник Эедапа Мун Одима, который вел дела своего дяди в Аскитоше. Беси очаровала этого впечатлительного молодого человека – и танцы тут стали, конечно же, главным козырем, – очаровала так, что он женился на ней. Однако их счастье длилось недолго. Через четыре теннера после свадьбы племянник упал с чердака на одном из складов дяди и сломал шею.

Сирота, бывшая девчонка-танцовщица, рабыня, женщина сомнительной репутации, а в довершение всего – вдова – таков был послужной список Беси Бесамитикахл. Путь в уважаемое общество Ускутошка ей был закрыт.

Однако сам Одим, кай-джувек и просто купец, взял Беси под свое покровительство, и не в последнюю очередь потому, что благодаря своему краткому замужеству она приходилась ему родственницей, а еще потому, что девушка, как оказалось, обладала иными значительными талантами, которых не скрывала и от которых получала удовольствие. И поскольку Беси все еще была красива, Одим назначил ее старшей наложницей.

Беси была благодарна новому господину. Она пополнела, позабыла свою былую стремительность и живость и с некоторых пор помогала вести Одиму бухгалтерию; по прошествии ряда лет Беси уже брала на себя более сложные вопросы, заказывая для конторы хозяина суда и грузы и проверяя бумаги на погрузку-разгрузку. Дни при дворе олигарха и побег в бочке из-под тюленьего жира остались в далеком прошлом.

Быстро переговорив со сторожем, она поднялась по винтовой лестнице в свою комнату.

По пути она задержалась в маленькой кухне на втором этаже, где бабушка семейства занималась приготовлением ужина, командуя прислугой. Старушка ответила на приветствие Беси и снова вернулась к делу, а именно к приготовлению печений-саврилл.

Медовый, словно прошедший сквозь соты, свет висящих под потолком кухни ламп падал на простые чашки и горшки, тарелки, ложки и вилки, сито и стоящие в углу объемистые мешки муки. Тесто раскатывалось тонким слоем, превращаясь от движений старческих пятнистых рук в неровный круг. Молодая служанка стояла, прислонясь к стене, и, оттопырив губу, отсутствующим взглядом наблюдала за работой бабушки. В кастрюльке над угольной жаровней кипела вода. В клетке пела пекуба.

То, что недавно сказал Беси Одим, не могло быть правдой. Не может быть, чтобы размеренной жизни в Кориантуре грозила опасность – нет, по крайней мере до тех пор, пока умелые руки бабушки продолжают нарезать раскатанное тесто на ровные полумесяцы, каждый с впадиной в виде уголка и выложенной с одной стороны начинкой. Эти скатанные затем в маленькие подушечки печенья, маленькие «радости», были свидетельством домашнего покоя, который невозможно поколебать. Одим просто слишком много навыдумывал. Он всегда волнуется. Ничего с ними не случится.

Кроме того, этим вечером мысли Беси занимало кое-что помимо опасений Одима. В доме появился таинственный солдат, которого она видела мельком сегодня утром.

Нижние и менее комфортабельные комнаты занимали многочисленные родственники Одима. Там словно образовался небольшой городок. Беси мало общалась с близкими Одима, за исключением старой бабушки, возмущенная тем, как беззастенчиво родня пользовалась добротой Одима. Она обходила комнаты родственников задрав нос, однако под таким углом, чтобы видеть все, что творится в этой обители лени и праздности.

Здесь проживали дальние родственницы Одима, преклонного возраста, тучнеющие от неподвижности и безделья; здесь расплывшиеся, вечно беременные, не слишком молодые кузины Одима вынашивали бесчисленных юных Одимов; здесь ютились одинокие пока еще молодые родственницы Одима, гибкие девушки, источающие запах сандаловых духов, скромные во всем, но знакомые лишь с тюремной скудостью блеклой жизни в стенах дома; и, конечно же, здесь кишели бесконечные маленькие Одимы, одетые в яркие рубашонки или вовсе без рубашонок, мальчики, часто неотличимые от девочек, если бы только кому-нибудь было до этого дело, захваченные то беспрестанными играми, то простудами, то бегством от наказания, то возней и драками, то кричащие, то понуро сидящие, то спящие.

Тут и там попадались толстые, словно подушки, редкие представители мужской линии Одимов, затюканные обилием женщин. Оскопленные своей зависимостью от Эедапа Мун Одима, мужчины уныло отращивали бороды, курили вероник или громогласно выкрикивали приказы, которые никто не торопился исполнять – все это в безуспешных попытках отстоять свою мужественность. Из-за перепутанности родственных связей у всех были одинаковая бесцветная кожа, безжизненный взгляд, тяжелая челюсть, предрасположенность – если только можно так назвать столь ненужную наклонность – к полноте, напыщенности, сонливости, настолько стирающим какие-либо различия в семействе, что лишь кипящая от ненависти Беси могла отличить одного из этих приживалов от другого.

Тем не менее сами Одимы умели установить четкое различие. Невзирая на достаток в доме, родственники горячо отстаивали личное имущество, охраняя часть комнаты, которую считали своей, припрятывая по углам ценности, которые считали своими, яро устерегая кусок ковра, на котором возлежали. Тесно заселенные комнаты были разделены ленточками, так что даже ребенок, случайно ступивший на территорию врага, будь то сестра его родной матери, мог без всяких предупредительных вопросов получить затрещину. Ночью братья спали в ревностно охраняемой двухфутовой близости от своих невесток. Крохотные участки частной собственности были помечены ленточками, или ковриками, или специальными драпировками, развешанными на протянутых под потолком веревках. Каждый квадратный ярд охранялся с жаром и ожесточением, обычно присущими маленьким королевствам.

Беси желчно взирала на все это устройство. Она замечала, как даже настенная роспись в комнатах дома ее господина блекла и покрывалась пятнами из-за присутствия такого многочисленного семейства; вызывающая полнота Одимов порождала испарения, от которых увядали краски тонких росписей. На фресках были изображены тучные земли, процветающие в лучах двух солнц; изящные лани гарцевали под сенью зеленых высоких деревьев, а молодые мужчины и женщины возлежали в кущах, полных голубок, флиртуя или призывно наигрывая на флейтах. Эти идиллии были написаны два века назад, когда дом был еще новый; на картинах блистал ушедший ныне мир, уже исчезнувшие долины Кай-Джувека в осеннюю пору.

И фрески, и их неугомонные разрушители навевали Беси определенные мысли, лишали ее покоя; единственное, чего она искала – места, где бы она могла насладиться недолгим уединением вдали от глаз своего господина. Вскоре после того, как она закончила свое все более презрительное шествие, она услышала, как хлопнула наружная дверь и громко залаял сторожевой пес.

Она бросилась к лестнице и поглядела вниз.

Ее господин, Эедап Мун Одим, вернулся с церковной службы и уже ставил ногу на нижнюю ступеньку лестницы. Она увидела его меховую шапку, замшевое пальто, блестящие начищенные ботинки, все уменьшенное в перспективе. Мельком увидела его длинный нос и длинную бороду. В отличие от своих родственников, Эедап Мун Одим был худощав и строен; неустанная работа и постоянные коммерческие хлопоты позволяли ему сохранять стройность стана. Единственным удовольствием, которое он позволял себе, – и Беси знала это – была роскошная спальня, где Одим все же вел аккуратные подсчеты трат родственников, все досконально записывая в маленькую книжечку.

Не зная, что делать, она осталась стоять на месте. Одим поднялся по лестнице и взглянул на нее. И быстро улыбнулся.

– Меня не беспокоить, – сказал он, проходя мимо. – Сегодня ночью ко мне не нужно приходить.

– Как пожелаете, – прибегла Беси к привычному ответу. Она отлично понимала, что именно беспокоит хозяина. Эедап Мун Одим был главным и самым крупным торговцем фарфором, от фарфора зависели его прибыли, но продажи фарфора падали.

Одим поднялся на верхний этаж и затворил за собой дверь. Жена уже приготовила ему ужин; аромат яств плыл по всему дому, достигая тех комнат, где ели не так вкусно и не так обильно.

Беси осталась стоять на лестничной площадке, в потемках посреди запахов тесного многочисленного существования, машинально прислушиваясь к окружающим звукам. Среди прочего она различала стук сапог – солдаты прошли мимо дверей их дома к океанскому побережью. Ее пальцы, все еще изящные, отстучали по деревянным перилам марш.

Она стояла невидимая для всех, кто находился ниже. Стоя так, она увидела, как старик-сторож выбрался из своего логова, осторожно украдкой осмотрелся и выскользнул за дверь. Возможно, он выбрался на улицу узнать, зачем мимо дома прошли солдаты олигарха. Несмотря на то, что Беси давно удалось подружиться со сторожем, она отлично знала, что тот никогда не выпустит ее из дома без разрешения Одима.

Через мгновение дверь вновь открылась. В дом вошел военный, с аккуратно подстриженной квадратной бородкой, разделяющей лицо горизонтально на две части. Этот военный и был истинной причиной, заставившей Беси предпринять тайный осмотр дома. Капитан Харбин Фашналгид, их новый жилец.

Из каморки сторожа выскочил пес и залаял. Но Беси уже быстро спускалась по ступенькам, проворно и ловко, словно пухлая маленькая олениха по крутому склону горы.

– Тихо, тихо! – прикрикнула она.

Пес повернулся к ней, поднял черную голову и дурашливо бросился к подножию лестницы. Высунув язык, он перепачкал слюной руку Беси, совершенно не сменив угрожающего выражения морды.

– Место, – приказала псу Беси. – Хороший мальчик.

Шагнув к Беси через прихожую, капитан сжал ее руку. Они взглянули друг другу в глаза, ее – карие, его – стальные, серые. Он был высок и гибок, настоящий чистокровный ускут, отличающийся от стремительно толстеющих Одимов во всем. В связи с перемещениями войск олигарха капитана вчера определили на постой в дом Одима, и Эедапу волей-неволей пришлось отвести капитану комнату на этаже своей семьи, самом верхнем этаже дома. И едва глаза капитана и Беси встретились, Беси – которой удалось пережить все опасности и невзгоды не в последнюю очередь благодаря своей способности производить впечатление – мгновенно влюбилась.

И сейчас в ее голове немедленно сложился план.

– Давайте прогуляемся, – предложила она. – Сторожа нет дома.

Капитан сжал ее руку еще крепче.

– Снаружи холодно.

Капитану достаточно было увидеть легкое нетерпеливое движение головы Беси. После этого они вдвоем двинулись к двери, украдкой оглянувшись на полумрак лестницы. Но Одим уже затворился в своих покоях, где кто-нибудь из его родственниц сыграет ему на биннадурии и споет о покинутых твердынях Кай-Джувека, где забытые девушки в сумерки бросали из окон свои белые перчатки, навсегда достающиеся в подарок рыцарям.

Капитан Фашналгид осторожно подтолкнул сапогом псину, вознамерившуюся следовать за ними, обратно в дом – и вместе с Беси Бесамитикахл выскользнул на улицу. В капитане чувствовалась решительность в любовных делах. Крепко держа Беси за руку, он провел ее через двор к воротам, над которыми горел масляный фонарь.

Там они повернули направо и двинулись по мощенной булыжником улице.

– В церковь, – шепнула она. Больше никто из них не сказал ни слова – холодный ветер, несущий с приполярных гор свое ледяное дыхание, дул прямо в лицо.

Вдоль улицы, зажатые между каменными стенами домов, росли чахлые и унылые деревья. Их листва шелестела на ветру. По другой стороне улицы навстречу капитану и Беси прошел отряд солдат, стук их каблуков эхом отдавался между домами. Свинцовое небо словно все пропитывало серостью.

В церкви горел свет. Прихожане распевали гимны. Поскольку эта церковь слыла отчасти богемной, Одим никогда не заходил сюда. Перед стенами церкви строем гораздо более четким, чем воинский, стояли ряды высоких, в рост человека, камней, отмечая места упокоения тех, чьи дни под серыми небесами истекли. Осторожные любовники пробрались мимо памятников и укрылись в нише стены. Беси обняла капитана за шею.

Они немного пошептались, потом рука капитана скользнула под меха Беси и ее платье. Беси охнула от холода прикосновения. Их кожа попеременно казалась то ледяной, то обжигающе-раскаленной, они прижимались к друг другу все теснее. Беси одобрительно заметила, что капитан получает удовольствие и не торопится. Любовь – это так просто, подумала она и шепнула: «Это так просто…» Капитан продолжал свое дело.

Когда они наконец соединились, он крепко прижал ее к стене. Беси откинула голову на жесткие камни и выдохнула его имя, которое узнала совсем недавно.

Когда все закончилось, они постояли немного, прижимаясь друг к другу и к стене, и Фашналгид заметил, будто между прочим:

– Совсем неплохо. Ты довольна своим хозяином?

– Почему ты спрашиваешь?

– Я надеюсь, что не вечно буду капитаном. Может быть, тогда я куплю тебя, как только эти маленькие проблемы будут улажены.

Беси прильнула к капитану и ничего не сказала. Жизнь в армии была лишена определенности. Стать капитанской наложницей означало сорваться на ступеньку вниз от теперешнего безопасного положения.

Капитан добыл из кармана фляжку и как следует глотнул. Почуяв запах спиртного, Беси подумала: слава Богу, Одим не пьет. Эти капитаны все пьяницы…

Фашналгид вздохнул.

– Я не подарок, это понятно. Главное, что меня беспокоит, девочка, это задание, с которым я сюда прибыл. На этот раз меня заслали в настоящее болото, в этот паршивый полк. Мне кажется, я здесь спячу.

– Ты ведь не из Кориантуры, верно?

– Я из Аскитоша. Ты меня слушаешь?

– Здесь очень холодно. Нам лучше вернуться.

Капитан неохотно двинулся следом за Беси и на улице снова взял ее за руку, отчего она ощутила себя почти свободной женщиной.

– Ты слышала об архиепископе-военачальнике Аспераманке?

В лицо Беси дул ветер, поэтому в ответ она только кивнула. Она надеялась, что капитан романтик, и, как оказалось, зря. Но всего теннер назад она слушала священника-военачальника на городской площади, во время открытой службы. Его речь была так выразительна. Жесты так красноречивы, она с удовольствием на него смотрела! Аспераманка! Вот уж златоуст, так златоуст! Позже она вместе с Одимом видела, как армия Аспераманки маршировала к Восточным воротам, чтобы отправиться в поход. Орудия на лафетах, проезжая мимо их дома, сотрясали улицу. А в колонне шагало столько молодых солдат…

– Священник-военачальник принял у меня клятву верности олигарху, когда меня произвели в капитаны. С тех пор минуло довольно времени.

Капитан погладил бородку.

– Но теперь я угодил в передрягу! Арбо Хакмо Астаб!

Беси вздрогнула от отвращения и негодования, услышав, что в ее присутствии мужчина произнес такое ругательство. Только подонки общества или доведенные до крайнего отчаяния люди прибегали к подобной ругани. Она высвободила руку из руки Харбина и быстрее зашагала по улице.

– Этот человек одержал для нас великую победу над Панновалом. Мы услышали об этом во время мессы в Аскитоше. Но это великая тайна. Тайна… Сиборнал просто погряз в секретах. Зачем, как ты считаешь, они все окутывают тайной?

– Ты можешь подкупить сторожа, чтобы он не донес Одиму?

Они подошли к воротам, и Беси остановилась. На стену была наклеена новая листовка. В темноте Беси не могла разобрать текст да и не хотела его читать.

Нашаривая в кармане деньги, о которых просила Беси, Фашналгид по обыкновению ровным голосом произнес:

– Меня прислали в Кориантуру устроить тут нападение на армию священника-военачальника, когда тот будет возвращаться из Чалца. Нам приказали убить всех, всех до единого, включая самого Аспераманку. Что ты об этом думаешь?

– Это ужасно, – ответила Беси. – Нам лучше скорее войти, пока не начались неприятности.


На следующее утро ветер утих, и Кориантуру затянул мягкий коричневатый туман, тускло подсвечиваемый попеременно двумя солнцами. Беси глядела, как худой, чуть сутулый человек, имя которого было Эедап Мун Одим, ест свой завтрак. Ей разрешалось приступать к еде только после того, как хозяин закончит трапезу. Одим молчал, но Беси знала, что хозяин настроен по обыкновению шутливо. Даже вспоминая все удовольствия, которые смог ей доставить капитан Фашналгид, она чувствовала, что главным притяжением ее жизни был и остается Одим.

Словно желая проверить свою способность шутить, Одим приказал позвать к себе наверх одного из дальних родственников, двоюродного племянника, поэта, чтобы поговорить с ним.

– Я написал новую поэму, дядя, «Ода Истории», – племянник поклонился и начал декламировать:


Что моя жизнь? История,
Принадлежащая, считается, лишь тем,
Кто сотворил ее?
Но почему не может утонченный мой вкус
Принять историю моралью сердца своего
И изменить ее там так же,
Как изменяет и меня она сама?

Далее следовало подобное же.

– Что ж, неплохо, – заметил Одим, поднимаясь и утирая губы шелковой салфеткой. – Тонкий слог, яркие образы. Теперь мне пора в контору, прошу простить – твои витиеватые измышления освежили меня, племянник.

– Ваша похвала переполняет радостью мое сердце, – ответил дальний родственник и удалился.

Одим попросил еще чашку чаю. Он никогда не прикасался к алкоголю.

Когда слуга помог ему надеть пальто перед выходом на улицу, Одим позвал Беси, чтобы та проводила его. Беси покорно последовала за ним вниз по лестнице, весьма медленно, поскольку приходилось миновать заслоны многочисленных родственников, тех обитающих здесь Одимов, которые громко, словно стая толстых чаек, выкрикивали свои жалобы на каждой площадке лестницы, льстя, но еще не выпрашивая, пихая друг друга, но еще открыто не толкаясь, прикасаясь к нему, но не хватая за руки, обращая на себя внимание громкими голосами, хотя и не навязчиво, поднимая к господину для осмотра своих маленьких Одимов, хотя и не поднося их к его лицу, и все это – покуда старший хозяин Одим совершал нисхождение по винтовой лестнице.

– Дядя, малышка Гуфла очень хорошо успевает по арифметике….

– Дядя, мне очень неловко, но я должна рассказать вам об этом изменщике, когда мы сможем поговорить наедине.

– Дорогой дядя, остановитесь на секунду, я должен рассказать вам о моем ужасном сне, в котором с неба спустился сверкающий дракон и пожрал нас всех.

– Дядя, вам нравится мое новое платье? Правда, оно восхитительно? Я могу станцевать в нем для вас.

– Извините, нет ли новостей от моих кредиторов?

– Дядя, Кегги не слушает вас, и продолжает пихать меня, и таскает за волосы, и вообще не дает мне прохода. Пожалуйста, возьмите меня своим слугой, чтоб я избавился от него.

– Вы забываете о тех, кто любит вас, дорогой Эедап. Избавьте нас от нищеты, и мы будем вечно молиться за вас.

– Дядя Эедап, как чудесно вы сегодня выглядите, какой благородный и видный мужчина…

Купец Одим не выказывал досады из-за непрекращающихся жалоб и оставался равнодушен к навязчивой лести.

Он продолжал неспешно, но неуклонно проталкиваться сквозь затор из тел Одимов, вдыхая запахи пота и парфюмерии, говоря слово тут и слово там, улыбаясь, однажды даже позволив себе ущипнуть за грудь ничуть не возражающую молодую племянницу, раз или два зайдя далеко и вложив в протянутые ладони серебряную монету. Чувствовалось, что в жизни – и он в самом деле так жил – Одим полагает терпение главной добродетелью, с меньшим числом уступок другим, но с общим искренним человеческим вниманием, снисходительным к самоуважению окружающих.

Только когда хозяин Одим вышел на улицу и Беси затворила дверь, он позволил себе выказать свои чувства. На стене возле двери были наклеены две новых листовки. Одим быстро сгреб бороду в горсть.

Первая листовка оповещала, что жизни жителей Ускутошка угрожает ЭПИДЕМИЯ. Случаи болезни уже отмечены в портах и в особенности в ПРОСЛАВЛЕННОМ ДРЕВНЕМ ГОРОДЕ КОРИАНТУРА. Жителей предупреждали, что с этих пор общие собрания запрещены. Собираться больше четырех человек в общественных местах не разрешалось, в противном случае следовало суровое наказание.

Продолжение листовки было еще более коротким и сообщало, что ЛИЧНЫМ ПРИКАЗОМ ОЛИГАРХА РАСПРОСТРАНЕНИЕ СМЕРТЕЛЬНОГО ОЖИРЕНИЯ ДОЛЖНО БЫТЬ ОСТАНОВЛЕНО ЛЮБЫМИ СРЕДСТВАМИ.

Одим прочитал первую листовку дважды, с очень серьезным и обеспокоенным видом. Потом обратился ко второй листовке, об ОГРАНИЧЕНИИ КОЛИЧЕСТВА ЖИТЕЛЕЙ АКТОМ «О ПРОЖИВАНИИ». После нескольких вступительных общих фраз на казенном языке следовало достаточно недвусмысленное заявление:


«ОГРАНИЧЕНИЕ КОЛИЧЕСТВА ЖИТЕЛЕЙ касается частных и наемных домов, поместий, квартир и иных мест проживания, в первую очередь принадлежащих лицам неускутошской крови. Отмечено, что эти лица в большей степени подвержены Эпидемии и являются главными переносчиками поветрия. Отныне число таких лиц должно быть ограничено до Одного проживающего на Два Квадратных Метра площади помещения – ПО ПРИКАЗУ ОЛИГАРХА».


Этот приказ не был неожиданностью и преследовал определенную цель: ослабить бедные кварталы, где олигархия никогда не была в чести. Друзья Одима из местного совета предупреждали его о том, что нечто подобное вскоре должно случиться.

В очередной раз ускуты продемонстрировали свою расовую предубежденность – предубежденность, из которой олигархия торопилась извлечь всю возможную выгоду. Уже давно фагорам было запрещено появляться в городах Сиборнала без сопровождения.

Никого не волновал тот факт, что Одим и его предки жили в этом городе уже несколько веков. Ограничение количества жителей актом «О проживании» связало ему руки, и он больше не мог защитить свою семью.

Быстро оглянувшись по сторонам, Одим сорвал листовки со стены, мигом сложил несколько раз и спрятал под замшевое пальто.

Действия хозяина встревожили Беси не меньше, чем вчерашние слова капитана. Никогда раньше она не видела, чтобы хозяин Одим преступал закон. Строгая приверженность Одима всему, что предписывали законы, была хорошо известна. У Беси перехватило дыхание, и она, разинув рот, уставилась на хозяина.

– Наступает зима, – только и сказал Одим. На его лице залегли горькие складки.

– Возьми меня за руку, девочка, – быстро проговорил он. – Мы должны решить, что нам делать…

Туман придал набережной сказочные очертания, в тусклом сепийном сиянии медленно раскачивалась роща мачт. Море было словно погружено в транс. Царила тишина, даже привычный скрип снастей о мачты звучал глуше обычного.

Не тратя времени на то, чтобы полюбоваться видом, Одим свернул к приличного вида и размера дому со сквозной аркой в середине, над которой красовалась вывеска: «ЭКСПОРТ ТОНКОГО ФАРФОРА ОДИМА». Беси сопроводила хозяина мимо кланяющихся клерков во внутреннюю контору.

Внезапно Одим остановился.

В его контору вторглись посторонние. У камина, жуя спичку, грел зад перед горящими углями армейский офицер. Здесь же стояли двое солдат с непроницаемыми лицами, как это свойственно личной охране.

В качестве приветствия майор выплюнул спичку на пол и заложил руки за спину. Это был высокий мужчина в форменной военной шинели. В его волосах пробивалась седина, челюсть и губы были выпячены, словно скрывающиеся за ними зубы только и ждали, как бы вырваться на волю и впиться в недостойного штатского.

– Чем могу служить? – спросил Одим.

Без всяких объяснений майор представился, продемонстрировав при этом рвущиеся вперед зубы во всей красе.

– Я Гардетаранк, майор Первой гвардии олигарха. Меня хорошо знают, но не все любят. От вас я хочу получить список отплытия и прибытия судов, тех, в которых вы непосредственно заинтересованы. На сегодня и на следующую неделю.

Майор говорил гулким четким голосом, одинаково внушительно произнося слова, словно те были поступью сапог на долгом монотонном марше.

– Хорошо, я передам вам список. Не хотите присесть и выпить чаю?

Зубы майора еще больше выпятились.

– Мне нужен только список, и ничего более.

– Конечно, сударь. Пожалуйста, располагайтесь поудобней, а я прикажу главному клерку…

– Мне достаточно удобно. Не задерживайте меня. Я и так шесть минут дожидался вашего прихода. Список.

При всех своих недостатках северный континент Сиборнал был чрезвычайно богат полезными ископаемыми и угольными залежами. Здесь добывали и глины различного типа.

Фарфор и стеклянная посуда для питья широко использовалась в Кориантуре, в то время как мелкие владетели Дикого Континента все еще хлебали свой ратель из деревянных чаш. Ранней весной Великого Года гончары на далеких просторах Каркампана и Ускутошка производили фарфор, обжигаемый в лигнитных печах при температуре 1400 градусов. По прошествии веков эти произведения изящного искусства тщательно собирали и хранили коллекционеры.

Эедап Мун Одим владел небольшой долей фарфорового завода, поэтому на территории его конторы стояли вспомогательные печи для обжига. В основном он экспортировал тонкий фарфор. Он поставлял фарфор местного производства в Шивенинк и Брибахр, но преимущественно в порты Кампаннлата, где его, потомка жителей Кай-Джувека, принимали радушнее, чем его сиборнальских конкурентов. Но корабли, на которых переправлялся его груз, Одиму не принадлежали. Основой его процветания были предпринимательство, банковское дело и финансовые операции; он даже давал деньги взаймы конкурентам и извлекал прибыль из этого.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6