Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Доминирующая раса - Дикая раса

ModernLib.Net / Онойко Ольга / Дикая раса - Чтение (стр. 13)
Автор: Онойко Ольга
Жанр:
Серия: Доминирующая раса

 

 


      Ифе побаивалась идти в клуб и не хотела навязываться кому-нибудь из знакомых. Надеялась, что придет Джек и расскажет что-нибудь. Но сам захочет и придет сам, а не после гитары и зова.
      Она сидела в почти пустом лазарете, у койки маленького Тери Уивинга, и думала.
      «Ладья моя Солнце стремит свой упрямый бег».
      Когда Ифе поняла, что и о чем пела, то сначала ошалела, потом перепугалась. Казалось, она сделала что-то предосудительное. Так нельзя. Нельзя управлять людьми. Им это не нравится. Даже кошмар приснился — о том, что ее отдали под трибунал за превышение полномочий и использование военной мощи человечества в личных целях.
      А ррит ушли, не выстрелив.
      …как случилось и возле овеянной скорбной славой планеты «Три семерки», DRF-77/7. Ай-аххар, уже подготовив орудия для залпа, так и не дал его. На близких орбитах, на таком расстоянии, что сканеры видели даже минимальное изменение конфигурации, сопутствующее подготовке огневых систем. Фрегат «Тацумару», аналог ставшей родной «Минни» — «уайт стар»… Изрешеченный, с едва дышащим жизнеобеспечением, дважды на скорую руку латаный чуть не прямо в бою, он просил одной ракеты, чтобы развалиться на части. И части эти, в отличие от полуавтономных модулей «соларквинов», не давали экипажу шанса на спасение.
      Ифе не помнила, что она сказала тогда. Может быть, ничего. Слишком боялась. От страха или от недостатка кислорода она впала в полуобморочное состояние — и почувствовала себя словно размазанной по всей звездной системе «Трех семерок». Успела удивиться, какие, оказывается, планеты крохотные по сравнению с пустотой, в которой плавают; тотчас поняла, что это не пустота… Но важно было другое, не звезда, не двенадцать планет, два астероидных пояса и внешнее пылевое облако, а — еще крохотнее, но неизмеримо значимей — соринки сплошного металла. В некоторых была жизнь, в других уже нет. Где-то в области печени парила искра-соринка «Тацумару», к ней близилась другая, и если продвинуться немного вперед во времени, неразделимо слившемся с пространством, то там была уже только одна живая соринка…
      Ифе задержала дыхание.
      Ай-аххар, по-рритски «мать красоты», не счел занятным добивать полудохлую дичь.
      Ушел.
      Редко получалось так удачно. Еще и поэтому мучил страх. Ифе слишком хорошо помнила — в сердце ее было выжжено — что случилось потом. Потом, когда она пела жизнь Григорию Никасу, старшему брату.
      …ай-аххар ушел добивать гордую «Леди Лу». Один из тех самых «соларквинов», которые куда сложней уничтожить. Полуавтономные модули, составляющие корабль, способны не только выступать в качестве спасательных капсул, но даже вести огонь.
      Модуль, где остался Григорий, продержался дольше всех. Чудом выдержал несколько попаданий; жизнеобеспечение работало как часы, орудия стреляли…
      Потом вышел боезапас.
      Тогда цйирхта «Се’тау» поймала упрямую капсулу в грависеть и повела за собой. В то время люди уже понимали, почему и зачем делается такое.
      Злые, ощеренные х’манки. Бесстрашные. Дерущиеся до последнего.
      Славная добыча, которую почетно убить руками.
      Традиция охоты.
      На модуле все еще работала связь. Только аудио, не визуальная. Они просили дать по ним залп, умоляли не оставлять врагу на костяные бусы, но в зоне стопроцентного попадания стрелять было некому, а дальше — нечем. Ифе слышала голос брата.
      Уходящая «Се’тау» еще не покинула систему, даже не разогналась толком. Близилась к пылевому облаку, проходя через грудь Ифе от плеча к плечу. И когда живая соринка покинула ее сердце, Айфиджениа задержала дыхание.
      В модуле отказала терморегуляция. Космический холод убил соринку за долю секунды.
      …не песня. Одно лишь наитие, предощущение, пред-мысль. Но потом Ифе все-таки сложила слова. Как эпитафию.
 
Выпал жребий тебе — горек и лют.
Перед мраком отступает рассвет.
Я тебя невыносимо люблю,
И поэтому пою твою смерть.
 
      После того случая она долго ничего не могла. Думала, что убив, кончилась насовсем. И благодарила, не зная, кого — небо, силу, мир, себя — за то, что может больше не решать. Не делать выбор.
      …вернулось.
      Прежде Айфиджениа считала, что разобралась в своих способностях. Она не чудотворица, не делает ничего сверхъестественного, противоречащего мировым законам. Только выбирает самое подходящее из того, что может случиться.
      После явления Первого флота она перестала что-либо понимать. Думала, не спала ночами, мучилась, пока не решила твердо, что время покажет. Она еще попробует что-то сделать, и тогда, возможно, разберется во всем.
      Теперь Ифе размышляла, не сложить ли песню из того, что она чувствовала, шептала, слышала, перебирая струны на «Миннесоте», после того, как Джек, с прекрасной дикцией полиглота, перечислял рритские корабли — «Йиррма Ш’райра», «Рхая Мйардре», «Се’тау», «Се аи Кхимра»… Отдельные слова, образы, обрывки строк, один нежданно вырвавшийся куплет о соловьиных долинах, и одна главная строка, звучащая снова и снова, полыхающая как огонь. Несложенная песня грезилась окровавленной, точно вышедший из чрева младенец. Слишком много войны.
      Ладья моя солнце стремит свой упрямый бег сквозь море мороза, лишенное берегов.
      Маяк неверен, и вод безопасных нет.
      Пусть будет ей плыть легко по телам врагов.
      Так нельзя. Такое тяжело петь. Но Ифе чувствовала себя должницей. Она не смогла бы ответить, кому и чего именно должна, но она превысила свой кредит — намного, на столько, что и не придумаешь, как вернуть.
      Время терпело. Стальная баллада для крейсера «AncientSun» должна будет родиться.
      Но не сейчас.
      Сейчас Ифе сидела в большом лазарете «Древнего Солнца», у койки Тери, и придумывала другую песню, теплую песню о хорошем, для маленького человека, который заглянул в глаза гибели и с тех пор разучился жить. Ничего не пела, даже не шептала под нос, и зачехленная гитара была спрятана в каюте под койкой. Айфиджениа не собиралась петь, пока не придумает все до конца. Да и смотрелась бы она странно, притащившись упражняться в игре в лазарет…
      Иной раз получалось само. Она не сразу выучилась управлять собой. Можно обойтись и без песни, просто сидеть и молчать; не в песнях дело, не в словах, даже не в намерении и желании. Не нужно хотеть. Тому, кто очень хочет, мир позволит добиться, но никогда не даст даром, просто так, сам не заметив щедрости. Нужно забыть себя, став созвучной миру, и тогда чуть-чуть подкрутить колок…
      Но песней удобней.
      Айфиджениа сочиняла слова.
 
Слушай меня, я слушаю лунный свет…
Переводи его речь на язык молчания,
Накладывай чары.
Чуешь шорох в сухой траве?
Это бродит брага тумана, псы одичалые…
Слушай меня — заря начинает петь,
Переводи ее шелесты речью радости.
Веселые вести:
чуешь шорох в сухой траве?
Это, крадучись, ветер ласковый возвращается.
Слушай меня, смотри, поверни назад…
Шорохом эхо отчаяний, злыми воплями.
Два шага до воли.
Обернись, посмотри в глаза.
Призываю силу, защиту, верного воина!
Слушай меня — я слушаю лунный свет.
Слушай меня — я слушаю песнь зари.
Слушай меня — я слушаю сердца стук.
Слушай.
 
      — Собака…
      Медичка не вздрогнула. Показалось, что в белой тишине над койками прозвучала ее собственная случайная мысль.
      — Собака, — чуть уверенней шевельнулся обметанный рот.
      Айфиджениа ахнула, вскочила, наклонилась над изголовьем, ловя сонный затуманенный взгляд.
      — Тери, милый?
      Мальчик поднял веки, чуть потянулся. Медленно облизал губы. Ифе счастливо, неверяще улыбалась.
      — Ну привет, — гундосо сказал где-то вдали Счастливчик Джек.
 
      — Черт возьми! — прошептал Ривера, уставившись в экран горящими глазами. — Черт возьми!
      Лурдес покосилась на него настороженно.
      — Она не просто делает это, — на лице Риверы пылало вдохновение. — Она знает, что делает. Она умеет! Это невероятно.
      Внутри голограммы сидела маленькая майор медслужбы, знающая, что к ракетоносному фрегату «Миннесота» приближается враг. По одну сторону от нее лежал мертвец, по другую — спящий. Майор Никас сидела и задумчиво перебирала струны гитары. Что-то напевала под нос.
      Потом утомленно опустила голову, и на обечайку инструмента упали темные капли.
      …через две минуты после появления «Древнего Солнца» в зоне сканирования.
      Сайрус встал. Ноздри его раздувались.
      — Это невероятно. Лу, ты понимаешь, что это значит? — Ривера схватил ее за плечи, грубовато встряхнул. Лурдес не пыталась высвободиться, лишь усмехалась ему томной сытой усмешкой. — Она делала это сознательно! Мы победили!
      Он схватил Лурдес в объятия и оторвал от пола. Та ахнула от неожиданности, вцепилась в широкие плечи. Сайрус закружил ее по комнате и, поставив, наконец, на ноги, жадно поцеловал.
      Ксенолог не ошибался, местра Гарсиа действительно не любила сублимироваться. Она находила Риверу отличным самцом. Научные заслуги, звания и посты адмиральского консультанта выступали в роли убитых мамонтов. Лурдес была умна по-женски, умна и тщеславна. Сексуальная связь, вид сильнейшей магии, приобщала ее к великому больше, чем работа, которую она выполняла для Сайруса.
      О да.
      Азаров, Джеймсон, Ривера. Физика, генетика, ксенология. Трое величайших. Пусть, пусть третьего еще не успели оценить сполна, все еще впереди…
      «Известно, что человек сам формирует окружающую его реальность, — сказал он. — Но некоторым это удается лучше других». Пока на земле, в питомнике биологического оружия, ксенологи-теоретики ищут орган, диапазон частот, волну, на которой экстрим-операторы разговаривают со своими драконами, Сайрус Ривера дерзко идет дальше. Ставя неизвестные способности расы Homo на службу ей самой.
      Местра Гарсиа легко и сладко улыбнулась лучшему из мужчин.
      — Итак, — сказал Ривера. — Айфиджениа Никас. Уменьшительное звучит как «Ифе»… Ифе.
      Помолчал. Желваки играли на скулах, точно он перекатывал имя на языке, желая распробовать вкус.
      — If. «Если». Символично. Если что-то может случится теоретически, она способна заставить это случиться…
 
      На столе под картой, отражая ее синеватое свечение, лежал листок электронной бумаги, исписанный дурным почерком от руки. Буквы и точки в овалах, стрелки, короткие неразборчивые фразы. Уже позади разработка плана в трехмерности, многократные обсуждения, бесчисленные правки, бессонница… это самый старый, первый набросок, грубый черновик. Диспозиция, общая тактика, предполагаемые действия противника, вспомогательные удары боевых групп «Шторм», «Янтарь» и «Акинак». Пути отступления.
      Битва у Ррит Айар.
      Битва за Третью Терру.
      …двадцать три часа тридцать минут по условному земному времени. Первый ударный флот неуклонно шел намеченным маршрутом. Флагман, тяжелый крейсер «AncientSun», первый представитель нового типа кораблей «Тодесстерн», неторопливо достраивал себя изнутри. Дневная смена располагала личным временем, включалась в работу ночная. Индекс целостности приближался к ста процентам.
      В помещениях, отведенных для отдыха личного состава, сержант Джек «Лакки» Лэнгсон в нарушение устава пил бессовестно разведенный спирт и развлекал женщин.
      Но это к делу не относилось.
      — Что за чушь вы несете? — спросил адмирал Луговский без раздражения, с одним любопытством.
      Китель висел на спинке кресла, галстук был ослаблен, верхние пуговицы сорочки — расстегнуты. Адмирал только что провел сеанс прямой связи с Землей и испытывал сильное нервное утомление. Впрочем, положение вещей его устраивало. Средства нашли, марсианские верфи форсировали строительство, имелись все шансы, что «Ямамото» успеет на помощь «Солнцу». Кроме того, флот наконец-то получил дополнительный мобильный док. Пусть не новый. Дефицит места в доках не давал Луговскому покоя.
      …Имя Станислав, слишком длинное и ярко-этническое, не подходило для карьеры. Его звали Стэн. Но менять фамилию на «Луговски» Стэн не соглашался никогда.
      Адмирал занимался серьезными делами, решал насущные проблемы и, сказать по чести, вначале предположил, что Сайрус явился развлечь его. Это было вполне в духе Риверы. Но по мере того, как сухой и серьезный по-обычному ксенолог излагал суть вопроса, изумление флотоводца росло.
      — С какой стати мне производить кадровые перестановки — сейчас? И для чего?
      — Мне необходим этот человек.
      — На крейсере хватает медперсонала.
      — Не как ассистент. Как объект эксперимента. У нее присутствует крайне редкая генная мутация.
      — Черт-те что, — хмыкнул Луговский.
      — Позвольте с вами согласиться, — медленно улыбнулся Ривера. — Я понимаю, что нельзя назначить человека подопытным кроликом. Пусть она просто находится на корабле в своем профессиональном качестве. Она отличный врач.
      — Профессиональном? — суше переспросил адмирал. — Знаете что, Сайрус? Через двадцать дней плюс-минус десяток часов будет столкновение. Не забывайте, что вы тоже находитесь здесь в своем профессиональном качестве. Занимайтесь своим делом!
      — Только им я и занимаюсь, Стэн.
      — Я чего-то о вас не знаю? — почти угрожающе поинтересовался Луговский.
      — У вас превратное представление о моей специальности, — непринужденно ответил советник.
      Раздражение исчезло внезапно, как рукой снятое. Луговский знал об этой особенности Риверы — умении заражать неколебимым спокойствием. Подчас пользовался сознательно, требуя присутствия ксенолога даже там и тогда, где оно очевидно не требовалось. Тот относился с пониманием.
      — То есть? — буркнул адмирал.
      — Ошибочно думать, что ксенология изучает инопланетян, — проговорил Ривера.
      Помедлил. И разъяснил, глядя на оснеженные пики неведомого хребта:
      — Ксенология изучает любые формы чужих.
 
      — Мы оставили там собаку, Джек, — прошептала Ифе.
      — Где?
      — На Кей-Эль-Джей. Его собаку.
      — Ну не возвращаться же теперь за ней, — резонно заметил Лакки.
      — Тьфу на тебя, — сердито шикнула Айфиджениа. — Помолчал бы.
      Лакки покосился на эвакуанта. Злополучный мальчишка с натугой катал зрачки туда-сюда, пытаясь разглядеть их. Мотнулся кадык на тощей серой шее: Уивинг звучно сглотнул.
      — Позови тутошнего врача, — угрюмо попросил Лакки. — Поговорить надо.
      Медичка хлопнула глазами.
      — Джек…
      — Серьезное дело.
      Он не стал разговаривать в коридоре, хотя Ифе, приревновавшая своего пациента, хотела побыстрее разобраться с Джеком и вернуться — туда, где над недобитком хлопотал главврач «Древнего Солнца». Полковник медслужбы был неравнодушен к майору Никас, потому и взялся исполнять просьбу лично. Счастливчик потихоньку приревновал сам, но виду не подал. Птица знала, что не красавица с виду, но не знала, насколько притягательной становится, когда щебечет по-своему…
      Они сидели в каюте Ифе, Джек понуро разглядывал свои ботинки и старался не смотреть на выгнутый бок гитары, упрятанной под медичкину койку.
      — Что, Джек? — спросила, наконец, Птица. Ясно стало, что начинает волноваться.
      Джек не хотел, чтобы она волновалась.
      — В общем, вот, — пробормотал и прокашлялся.
      — Что?
      Во рту пересохло, слюна превратилась в клей и намертво стянула горло. Балагур и умник Лакки разучился толкать гладкие речи.
      — Ты только не волнуйся, — выдавил он. — Тебя на «Древнее Солнце» переводят третьим врачом.
      Ифе озадаченно глянула на него.
      — Почему? — проговорила едва слышно.
      Лакки шумно вздохнул и сгорбился, упираясь локтями в колени.
      — Откуда ты знаешь? — чуть громче спросила Птица.
      — Морески сказал. Ему приказ пришел. Ты только не волнуйся, ладно?
      — Я не волнуюсь. Я не понимаю, почему. Здесь же есть третий врач, он хороший специалист.
      — Не в этом дело.
      — А в чем?
      — Долго объяснять.
      Айфиджениа открыла рот. Закрыла. Опустила бледное личико.
      — Ты только не волнуйся, — в третий раз повторил Лакки.
      Они долго молчали. Потом долго говорили вроде бы ни о чем — о «Миннесоте», покойном капитане Карреру и его дочери-музыкантше, о Кей-Эль-Джей, Тери Уивинге и его будущей судьбе — сироте прямой путь в одно из военных училищ, примут без экзаменов, а продлись война еще лет шесть, он встанет в строй — о Первом ударном флоте, лунных верфях, втором крейсере «Ямамото Исуроку», и о страшно далекой, родной, зеленой Земле.
      …О Земле в ту пору вообще говорили редко. Плохая примета. Много будешь говорить — не увидишь. Но Ифе — Птица, главная примета из всех, что есть, сама по себе; и с ней было можно.
      После этого у Джека хватило сил признаться.
      — Это я виноват, — сказал он. — Я сболтнул.
      Ифе скорбно опустила ресницы.
      — Как же вы теперь? — шепнула после долгой паузы.
      — Как все, — развел руками Лакки.
      И внезапно резко, с натугой, точно выныривая с глубины, повеселел.
      — Я тебе про боевых зайцев рассказывал? — бодро поинтересовался он.
      — Рассказывал, — Ифе слабо улыбнулась, понимая, что Джеку не хочется видеть ее пасмурной и тоскливой.
      — А ты у меня зайчиха особого назначения, — и Счастливчик погладил ее по склоненной голове.
      …«Миннесота» увозила людей с SKJ-56/9, промышленной колонии. Там был рудник, а комендант планеты фальсифицировал списки жителей, чтобы снизить официальную выработку и положить часть дохода себе в карман. Разница оказалась фатальной для воздухоочистки. Жилые отсеки переполнились, люди лежали в коридоре, стараясь дышать как можно реже и не полной грудью. Плыло зловоние. У старика-казначея начался сердечный приступ. Он плакал и каялся, и просил усыпить его до смерти, чтобы не отнимать воздуха у остальных — ведь он знал, что творит комендант, и имел долю…
      Комендант молчал.
      Тогда Ифе пела жизнь. Молча, без гитары, потому что вокруг были люди… Джек видел ее.
      «Ты ведь Птица, — сказал он ей потом, когда ракетоноска уже вернулась на базу, донеся живыми всех до единого, и комендант с казначеем пошли под суд. — Я знаю, у меня когда-то во взводе такой парень был. Его отделению везло, как чертям, раз от раза. Пол-взвода в расход, а у них легкие ранения. Я как-то удивился вслух, а он честный оказался. Рассказал».
      «Что с ним случилось потом?» — спросила Ифе.
      «Орден с ним случился. В офицерскую академию он ушел…»
      Тогда он впервые смотрел на нее так, как сейчас — голодным собачьим взглядом. И так же жизнерадостно улыбался, от уха до уха, растянув исписанное шрамами лицо. Ифе поежилась.
      — Вот, — сказал Лакки странным четким голосом. — Зайцы, да… адаптивные механизмы. Псевдоподии. Человечество, оно, если надо, хрен-те что может выдать… коллективный разум. Как термитник. Знаешь, как термиты специализируются?
      — Знаю, — грустно сказала Ифе. — Ты уже рассказывал.
      — Ага… — выдохнул Джек. Глаза ясно блестели. — Вот я термит-солдат. Челюсти, шипы, вся хрень. А ты — королева.
      — Не мели чепухи.
      — Я знаю, что говорю. Управление вероятностями, внушение, целительство. Ты мысли не читаешь, часом?
      — Нет.
      — Вероятности все равно круче, — почти завистливо сказал Лэнгсон.
      — Ты не знаешь, как это тяжело! — горько бросила Ифе.
      — Но ты это действительно можешь, — он покачал головой. — Войсковая шаманка. Ушастая…
      Встал, обнял ее и поцеловал — как сестру.
      — Ты будешь петь вечно, — глухо сказал Лакки, глядя на Айфиджению с дикой пустынной тоской. — А я сгнию.
 
      У Ррит Кадары, мира царствующего, не счесть заплетенных кос, обильно смоченных влагой жизни; драгоценные кольца, унизывающие их, многократно бессчетны. Ареал людей раскидывался в ту пору, когда прочие расы еще не владели речью, и долгое, долгое время в ледяных безднах остывала лишь кровь людей, пролитая людьми же. Сколько славных, овеянных легендами войн отпраздновали они! И пришедшие позже сполна вкусили сладости сока артерий и вен. Чудо кровопролития многажды освящало безбрежный космос.
      Ныне вновь грядут победа и ликование, отрадные Цйирхте, вождю мужских богов, угодные Ймерхши, Великой женщине.
      Т’нерхма аххар Цаши аи Н’йархла стоит на капитанском помосте в упоре на четыре, точно готовый сорваться с места и прыгнуть. Гордая голова опущена, веки прикрыты, височные косы касаются пола. Командарм размышляет.
      «Даже ничтожный ирхпа рассвирепеет, если умело его дразнить», — сказал Р’харта, великий среди людей, победитель, стяжавший славу и обильно проливающий кровь врагов. Тысячу лет, с тех пор, как у Ррит Чрис’тау были разбиты флоты цаосц, бесчисленные, как песчинки Аххарсе, соляной пустыни у подножия южных отрогов Тхир — тысячу лет люди не знали лучшего праздника.
      Кому бы пришло в голову, что мягкотелые х’манки могут стать таким славным свирепым врагом?
      …Верхняя губа Т’нерхмы вздергивается, обнажая сверкающие клыки, но веки его по-прежнему сомкнуты. Он напрягается в прыжковом упоре, и управляющие ходом корабля косятся на него, незаметно потягивая ноздрями воздух. Но командарм спокоен, в его запахе нет недовольства.
      Когда дети играют с мелкой дичью, нет забавы в том, чтобы быстро настигнуть и убить ее. Лучше прихватить когтями и отпустить; снова и снова, душить, валять по земле, рвать не насмерть, чтобы добыча почувствовала вкус своей крови, вдохнула запах своей смерти. Придет минута, живое мясо, наконец, почувствует себя мертвым — и как бы на миг превратится в воина.
      Убийство станет деянием чести, когда, в агонии собирая все силы, добыча с неведомой прежде яростью рванется к твоему горлу.
      Так люди раздразнили ничтожных х’манков.
      Впору в манере лаэкно назвать «второе лезвие» Т’нерхмы Атк-Этлаэком, Мастером игр.
      Х’манки сумели отбросить от своего зловонного логовища «Кхимрай Х’йарну», прекрасный «одаряющий смертью» В’йагхры аи Тхаррги. Звездная система х’манков оказалась набита оружием до последней степени. Пусть оружием примитивным, слабым, смешным; но едва не с каждого камня, кружащего подле желтого карлика х’манков, поднялось по ракете. Сопровождение «Х’йарны» выбили почти целиком.
      Люди хохотали, одобряя. Кто мог помыслить, что мягкотелые настолько воинственны? Это развлекало.
      Потом показал зубы сам Хманкан.
      Весь Ареал людей от восторга вспорол ладони когтями, любуясь, как огрызаются х’манки. Ар-ха! Не только недоброжелатели, но и друзья подзуживали В’йагхру, брата Р’харты, говоря, что не следует дразнить ирхпа, если не можешь с ним справиться. В это время «Кхимрай Х’йарна» уже не в состоянии был атаковать снова… В’йагхра, придя в неистовство, вознамерился разбить «одаряющий» о поверхность Х’манкана, уничтожив тем самым миллиарды копошащихся х’манков и бесповоротно погубив биосферу планеты. На этом война бы окончилась. У х’манков нет и не было колоний, с которых можно нанести хороший удар.
      Р’харта отозвал брата.
      Хманкан уцелел, а х’манков охватило боевое безумие.
      Теперь они горят жаждой убийств и побед, они рвутся большой стаей к Айар, уже вновь именуя ее Третьей Террой. Мягкопалые собрали последние силы, они алчут перекусить врагу горло, и теперь, наконец, эта война становится воистину прекрасным занятием, торжественным обрядом, угодным наставникам, вождям и богам. Р’харта решил, что пора встретиться с тварями в истине. Возможно, что после сражения, когда х’манков уничтожат, даже матери пожелают прибыть на Айар и жить на ней.
      Ррит Айар — лишь одна из окраин, даже не провинция, просто свободное место. Айар хороша, богата жизнью, здесь можно растить детей: для каждого возраста, от годовалых карапузов до подростков, готовых к инициации, найдется подходящая дичь. Но Айар слишком далека от Кадары. У людей достаточно обжитых планет. Даже учитывая всю присущую им, хищникам, неуживчивость, в Айар нет спешной надобности.
      Но смочить этот мир кровью врага — прекрасно.
      Меркнут узоры, нанесенные на стенные панели кровью ящеров хехрту. Мониторы словно уснули, все значения стабильны, меняется лишь положение корабля в пространстве… Командный пункт «Йиррма Ш’райры» заливает свет, и в этом сиянии священное ожерелье командарма точно плавится, переливаясь огнями. Как лава при извержении вулканов Йинд-Тхир. Как ледники горной страны Ненэрхар, озаренные восходящим солнцем. Тонкой работы зажимы на многочисленных косах украшены самоцветами, бросающими снопы разноцветных искр. Раскосые, совершенной формы глаза Т’нерхмы обводит природная черная кайма, свойство редкостной красоты, знак звенящей чистоты крови.
      Во второй раз людям не потребовалось пугать х’манков до расслабления внутренностей. Достаточно было пощекотать им брюха, поиграть мышцами, прорвав спешно выстроенную червями оборону, чтобы предсмертная ярость вновь полыхнула в вялых сердцах. У х’манка всего одно сердце, лишь одно, поэтому х’манку не хватает сил для накала чувств, достойного воина.
      Хорошо бы для сражения за Айар им достало злобы и гнева. Пора начинать праздник.

Глава восьмая. Райские птицы

      Нитокрис остановилась, поднялась на задние лапы, задрала голову. Лилен, умостившаяся на любимой ветке, протянула руку. Только ей дозволенное святотатство — гладить по носу Великую Мать.
      Броня была гладкой, точно отполированная, и теплой.
      «Я рожу новую женщину», — хлынули сквозь пальцы Лилен неспешные, величавые мысли, окрашенные благосклонностью. Нукты-самки умели думать на человеческий манер, словами, намного лучше, чем самцы, но с людьми общались меньше. Нитокрис и ее сестрам не свойственно было выдерживать паузы или начинать издалека.
      «Ее имя будет Джанарна. Некоторое время так звали твою мать. Это подходящее имя».
      — Спасибо, Нитокрис, — прошептала Лилен.
      Женщины-драконы живут долго… столетия.
      «Я ничего не делаю для тебя. Это имя нравится мне».
      Лилен ощущала недовольство Нитокрис. Старшая досадовала, что не может ничего сделать для названых сородичей. Убитый маленький мужчина приходился ей другом и собеседником, убитая содеяла много достойного, их дочь слишком юна и несмышлена для хорошего мщения.
      «Как мне отомстить, Нитокрис? — Лилен развела руками. — Кому? Что бы ты сделала на моем месте?»
      «Я бы родила много сыновей, — бронированная морда опустилась к земле, хищно покачиваясь, страшный хвост описал размашистый полукруг. — Много. Я бы сделала так, что им не потребовались бы ни радость охоты, ни интересные истории, ни зачатие новой жизни. Только убийство. Такие сыновья растут очень быстро. Они бы выросли, они бы нашли и отомстили».
      «Мы так не можем, Нитокрис».
      Досада Старшей полыхнула языком пламени.
      «Я знаю».
      — А зачем новая женщина? — спросила Лилен. Ей не хотелось сейчас думать об убийствах и мести. — Из-за того, что будет новое место для гнезд?
      Маленькие думающие существа имели слабость думать, что разводят больших думающих существ для своих целей. Великая Мать, позабавившись, простила бы слово «питомник» и Лилен; у той просто язык не поворачивался говорить такое, видя Старейшину.
      Нитокрис наскучило говорить словами, и девушка охотно окунулась в волну образов, эмоций и пред-мыслей. Великая Мать одобряла распространение сородичей, появление новых прайдов. Давно пора было заняться этим, а не коснеть в уюте жаркого приморья. Но сама она не хотела и не могла покидать область своей власти, а прочие матери слишком привыкли к этой земле. Переселиться выразили согласие две юницы, сверстницы Лили Марлен, еще не высидевшие ни одной кладки, да Ития, годами ненамного превосходящая их. Она в детстве привыкла к прохладе и прослышала, что на новом мире холоднее, чем здесь.
      «Не везде, — подумала ей Лилен. — Там тоже есть места, где жарко».
      Но Ития желает другого. И ей самой доведется стать Старейшиной, чтобы решать.
      По этому поводу Нитокрис испытывала двойственные чувства. Ей не нравилось, что сущая девчонка станет равной ей, но она вспоминала себя, и не могла не радоваться схожести мыслей, той же властности, той же надменности материнства. Иддвелга и Чимурен, юницы, тоже чуяли это и признавали в Итии Старшую.
      По стволу вскарабкался Дельта и уселся рядом с девушкой. Он предвкушал переселение, новую еду и новую охоту. Много свободного пространства. Ития, его супруга, решит родить много детей, так много, что будет совокупляться со всеми мужьями прайда.
      Лилен засмеялась и пихнула его в бок кулаком. Дельта полушутливо зашипел.
      «Кто станет говорить с ними? — подумала она для себя, не для нукт. — Я же не смогу, если буду сниматься…» До крайности неприятно было представлять, как ее настоятельно попросят. Кроме нее некому. Где он, тот, с кем согласны говорить матери прайдов? На свете и в лучшие времена отыскивалось всего пять-семь человек мастеров.
      А на кого рассчитывали папа и Игорь, когда договаривались? Уж точно не на Лилен. И Игорь вряд ли собирался улететь насовсем на свой Урал, оставив папу единственным мастером.
      Все это тревожило.
      Нужно было пойти и обсудить с дядей Игорем не только это, но и кучу других вещей. Запрос на получение индикарты Урала давно выслали, но ответ еще не пришел. Семитерране волокиты не любили, у них все делалось быстро или не делалось вообще, и потому у Лилен на душе скребли кошки. Конечно, слова Игоря и Анжелы имели вес, но обычно поручителей требовалось больше, а Майк еще сам не закончил с оформлением. А вдруг что-то случилось? Изменились правила? Лилен не сомневалась, что легко сдаст экзамен по языку — кто знает, что семитерране спросят на психологическом тестировании?
      Пойти и поговорить, все выяснить — чего проще. Но там бродит Чигракова, со своим бархатным взглядом, цепким и изучающим, с плавными движениями сытой львицы. Лилен порой казалось, что Таис любит женщин и просто хочет ее, но интерес семитерранки меньше всего походил на вожделение.
      Чего ей нужно?
      Лилен не боялась. Никогда не замечала за собой трусости. Тем более нечего было бояться у себя дома, в питомнике. Что, кроме орбитальной бомбардировки, может угрожать мастеру, окруженному драконами?

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32