Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мистер Вертиго

ModernLib.Net / Классическая проза / Остер Пол / Мистер Вертиго - Чтение (стр. 12)
Автор: Остер Пол
Жанр: Классическая проза

 

 


Приступ начался, как и пообещал мой мастер, мгновенно. В ту же самую секунду, едва только ноги коснулись пола, в голове будто что-то разорвалось, она будто раскололась надвое, в глазах потемнело и вспыхнули звезды. От глубокого спазма меня вырвало, блевотина ударила фонтаном, изгадив стену, от которой я был в шести футах. В мозг вонзились пружинные ножички и принялись, подбираясь к центру, сверлить в нем дырки. Я сотрясся, я взвыл, рухнул на пол, но на этот раз мне не повезло: сознание осталось при мне. Я трепыхался на полу, будто камбала с крючком в глазу, просил помощи и умолял мастера позвать врачей, но мастер лишь покачал головой и отказался.

— Пройдет, — сказал он. — Меньше чем через час будешь как новенький.

Не сказав мне ни слова утешения, мастер спокойно поднялся, навел в комнате порядок и начал укладывать вещи.

Другого отношения я и не заслужил. Я не стал слушать слов мастера Иегуды, не внял его предупреждению и тем самым не оставил иного выбора, кроме как повернуться ко мне спиной, оставив учиться на собственном опыте. Теперь говорила свое слово боль, и вот к ней я прислушался. Я слушал ее ровно сорок семь минут и к концу урока усвоил все. Что порой избранный путь заводит в тупик. Что нужно всерьез подумать, чем заниматься дальше. Боль отлично вправила мне мозги, и, когда немного позже, но в тот же день, я вышел из больницы, они были уже более-менее в порядке. Я научился смотреть фактам в лицо. Принял урок всей душой и всей шкурой и твердо решил его помнить. Славные денечки прошли. Чудо-мальчик Уолт умер, и никакая сила на свете не могла вернуть его обратно.

Как парочка призраков, молча, шли мы по городским улицам в гостиницу, где остановился мастер. Шли минут десять или пятнадцать, а когда дошли, я не придумал ничего лучше, чем подать ему на прощанье руку.

— Ну вот, — сказал я, — кажется, наши пути разошлись.

— Неужели? — сказал мастер. — Это еще почему?

— Теперь вы начнете искать нового мальчика, так что ж я буду путаться под ногами.

— С какой стати я должен . искать нового мальчика? — Вид у мастера был искренне удивленный.

— Потому что я кончился, вот с какой. С такой, что лавочка закрывается, я больше не нужен.

— Стало быть, ты решил, я могу тебя так вот бросить?

— А почему нет? Все по-честному: пользы от меня никакой, так что ж вам теперь, не жить, что ли? Вы вправе строить новые планы.

— У меня и так есть новые планы. У меня их сто… или тысяча. Полны руки, карманы и даже носки. Я набит по горло новыми планами — того гляди, начну чесаться, так что уж лучше я выложу немножко на стол, поделюсь с тобой.

— Со мной?

— С кем же еще, заморыш несчастный! Однако не разговаривать же на пороге — не дело, правда? Идем поднимемся в номер. Закажем себе ланч, сядем и поговорим серьезно.

— Все равно не понимаю, зачем я вам.

— Что же тут понимать? Да, на левитации мы погорели, но это не значит, что мы уж совсем вышли из игры.

— Хотите сказать, мы остаемся партнерами?

— Пять лет долгий срок, шпендрик. Нам с тобой пришлось через многое пройти, и я к тебе вроде как привязался. К тому же моложе я не становлюсь. Глупо было бы отправляться снова кого-то искать. Не теперь, не в моем возрасте. Я полжизни потратил на то, чтобы найти тебя, и не намерен от тебя отказываться только потому, что жизнь нам немножко накостыляла. Нам нужно, как я уже сказал, обсудить, как быть дальше. Если мои планы придутся тебе по душе, останемся партнерами. Если нет, поделим денежки и отправимся дальше каждый своим путем.

— Денежки? Бог ты мой, про них-то я начисто забыл!

— Ты думал о другом.

— Н-да, видно, так шмякнулся, что извилины выпрямились. Так сколько мы там заработали? Сколько у нас есть, босс?

— Двадцать семь тысяч долларов. И все лежат здесь, в этом самом номере, все наши и свободны от налогов.

— А я-то уже решил, что опять начинать с нуля. Но так-то лучше. В смысле, что двадцать семь кусков неплохие денежки, а?

— Конечно, неплохие. Могло быть и хуже.

— Значит, в конечном итоге корабль остается на плаву?

— Вот именно. Мы хорошо поработали, Уолт. А, учитывая наступивший кризис, можно даже сказать, отлично. Корабль не корабль, но лодочка у нас есть, теплая и сухая, и нам плыть по морям бедствий куда проще, чем многим.

— Так точно, сэр.

— То-то же, приятель. Команда, на борт! Дождемся попутного ветра, снимемся с якоря, и — раз-два, взяли — только нас тут и видели.

Я отправился бы с ним на край света. На лодке, на велосипеде, да хоть на брюхе ползком — способ передвижения не имел для меня значения. Мне было важно только одно — быть вместе с ним, там, где он, и идти туда, куда он. По пути из больницы и до гостиницы я считал, будто все потерял. Не только работу, не только жизнь, но и мастера тоже. Я думал, я больше не нужен и он вышвырнет меня за порог и ни разу обо мне не вспомнит, а теперь я знал, что все не так. Я для него не только средство добычи денег. Не только летательный аппарат с заглохшим теперь движком ц. отпавшими крыльями. На счастье или на несчастье, но мы всегда будем вместе, и для меня это было дороже, чем все аншлаги на всех стадионах вместе взятые. Не хочу сказать, будто будущее перестало казаться мне в тот момент черным, но все-таки оказалось вполовину светлей, чем могло бы. Мастер остался со мной, да не просто остался — в кармане у него были спички, чтобы освещать дорогу.

Так что тогда мы поднялись к нему в номер и съели свой ланч. Ничего не могу сказать про тысячу планов, но три-четыре идеи насчет того, как жить дальше, у него были, и каждую он успел заранее хорошенько обдумать. Этот человек был из тех, кто не сдается никогда. Пять лет тяжелейшей работы вылетели на ветер, месяцы раздумий и вычислений оказались в одну ночь выброшены псу под хвост, а он рассуждал о будущем, будто оно было у нас в кармане. Таких людей больше не делают. Мастер Иегуда был из них последний, и никогда с тех пор я таких не видел: кто бы в джунглях чувствовал себя как дома. Пусть он был не царь зверей, но он изучил их законы и знал эти законы лучше других. Можно было дать ему под дых, можно было плюнуть в морду и разбить сердце, но он тотчас же снова вскакивал и снова был готов сражаться со всем миром. Никогда не хоти умирать. Он не то что жил по этому правилу, он был из тех, кто его придумал.

Первый его план был самый простой. Мы едем в Нью-Йорк и живем как все люди. Я иду в школу, получаю хорошее образование, а он разворачивает новый бизнес, зарабатывает деньги, и мы оба всю жизнь живем счастливо. Выслушав это, я не сказал ни слова, и он перешел к следующему. Мы начнем читать лекции о левитации, сказал он, в церквях, в университетах и дамских клубах и объездим с ними всю страну. На нас будут стоять в очереди по меньшей мере полгода, да и в самом деле, почему бы нам еще не подзаработать на Чудо-мальчике? Этот план тоже мне не очень понравился, и он опять только пожал плечами и двинул дальше. Пакуем вещички, сказал он, прыгаем в машину и едем в Голливуд. Я стану киноактером. А он моим менеджером и агентом. Как-никак сцена чему-то меня научила, а пробу он мне добудет. Имя у меня есть, мелкая страстишка к фиглярству имеется, так что, может быть, я скоро опять встану на ноги.

— А-а, — сказал я. — Наконец что-то стоящее.

— Я так и думал, что это тебе понравится, — сказал мастер, откидываясь в кресле и затягиваясь толстой кубинской сигарой. — Потому приберег на конец.

На том мы и порешили.


На следующее утро мы выписались из отеля пораньше и в восемь уже сели в машину, направляясь вперед, к новой жизни, к залитым солнцем холмам Тинзельтауна. Это была долгая в те времена, утомительная поездка. Не было еще супертрасс, не было ни «Говардов Джонсонов», ни шестирядных боулинговых полос, проведенных от побережья к побережью, приходилось петлять, ехать через городки и поселки, не очень-то выбирая дорогу, — главное было, чтобы она шла в твоем направлении. Если впереди тарахтел «фондулак» с копной сена в кузове, это значило: не повезло, придется ползти за ним. Если где-нибудь оказывалась разрыта дорога, нужно было разворачиваться, искать объезд, а это чаще всего значило: будешь кружить не час и не два. Таковы тогда были условия игры, однако лично я не жаловался. Я сидел не за рулем, и если хотелось немного отдохнуть, я устраивался на заднем сиденье и спал. Иногда, когда мы выезжали на совсем уж пустынный участок, мастер пересаживал меня на свое место, но это случилось хорошо если раза три, так что девяносто восемь процентов пути машину вел он. А на него дорога подействовала как гипноз, и дней через пять или шесть мастер впал в состояние задумчивости, и тем больше в него погружался, чем дальше мы уезжали от побережья. Мы опять оказались в стране широких небес и огромных, унылых пространств, и вездесущность воздуха, казалось, по капле вытягивала из него радость жизни. Возможно, он вспоминал о миссис Виттерспун, возможно, о ком-то еще, кто остался в прошлом и не давал покоя, но вероятней всего, размышлял о жизни и смерти, пытаясь найти ответ на те пугающие вопросы, которые точат мозги, когда тебя перестает отвлекать что-нибудь более насущное. Зачем я здесь? Куда я иду? Что со мной будет, когда от губ отлетит последнее дыхание? Конечно, это слишком серьезные вопросы, но я обдумывал его поведение в той поездке более полувека и, надеюсь, знаю, о чем говорю. В памяти сохранился один разговор, который, если я его правильно понял, довольно ясно показывает, что же не давало покоя мастеру. Мы тогда были где-то в Техасе — кажется, проехали Форт-Уорт, — и я болтал с ним, со свойственным мне в те времена беззаботным, хвастливым нахальством, без всякой причины и цели, единственно чтобы послушать самого себя.

— Калифорния, — говорил я. — Там снега не бывает, и купаться можно круглый год. Говорят, там почти что рай. Флорида по сравнению с Калифорнией грязная лужа.

— Нет совершенства на земле, дружок, — говорил мастер. — Не забывай про землетрясения, сели и ураганы. Там может быть подряд несколько лет засухи, а потом начинаются грозы, и тогда весь штат становится опасным, как пороховой погреб. Дома горят, и порой быстрей, чем яичница, так что можно быстро остаться без крыши над головой.

— За это не беспокойтесь. Месяцев этак через шесть мы будем жить в замке. Камни не горят, но, если хотите, на всякий случай можно обзавестись личной пожарной командой. Точно говорю, босс, кино это как раз для меня. Я вам столько капусты настригу, что мы собственный банк откроем. «Сберегательный банк Роули», а главный офис на Сансет-бульваре. Вот увидите. Я там сразу стану звездой.

— Если все пойдет, как я думаю, на кусок хлеба ты заработаешь. Это очень важно. Я не вечный и хочу, чтобы ты успел встать на ноги. Мне все равно, кем ты будешь. Актером, оператором, мальчиком на побегушках… любое занятие хорошо. Главное, чтобы, когда меня не станет, тебе было бы на что жить.

— Вы так говорите, будто вы старик, мастер. Вам еще и пятидесяти-то нет.

— Мне сорок шесть. Там, откуда я родом, это считается много.

— Чушь собачья. Вот попадете на калифорнийское солнышко — и за день прибавится жизни лет десять.

— Возможно. Но даже если и прибавится, впереди у меня все равно меньше, чем позади. Арифметика простая, Уолт, и неплохо бы подготовиться к тому, что нас ждет.

Потом наш разговор перескочил на что-то другое или мы вовсе замолчали, однако эти несколько коротких, печальных фраз я запомнил и потом несколько дней возвращался к ним мыслями. Для человека, привыкшего так старательно прятать свои чувства, они были равнозначны исповеди. Я не помнил, чтобы мастер когда-то так раскрывался, и пусть он снабдил свою речь всеми возможными «бы» и «если», но я был все-таки не так глуп, чтобы не уловить крывшегося за ними смысла. Мысли мои возвратились к сцене в гостинице в Нью-Хейвене, где он хватался за живот. Если бы не головные боли, я, конечно, был бы к нему повнимательнее. И теперь, когда проблемы мои разрешились, а делать было совершенно нечего, кроме разве как глазеть по сторонам да считать дни до Калифорнии, я решил впредь не спускать с него глаз. На этот раз я не струшу. Вот как только увижу, что он хватается за живот, сразу отволоку к первому попавшемуся врачу.

Наверное, он заметил мое беспокойство, потому что вскоре после этого разговора послал все печали подальше и сменил пластинку. Мы выехали из Техаса и мчались теперь по просторам Нью-Мексико, где он стал оживлен и весел, и как я ни старался отыскать на его лице хоть малейший признак болезни, так ничего и не нашел — никакого намека. Понемногу, по горсточке, мастер опять пускал пыль мне в глаза, и если бы не происшествие, которое случилось после нашего разговора через шестьсот или семьсот миль, прошли бы месяцы или даже годы, прежде чем я понял бы правду. Такова была сила мастера. Не было ему по уму равных, и когда я отваживался с ним спорить, потом всякий раз утирался. Голова у него работала быстрее, чем у меня, он был намного гибче и опытнее и в момент мог пустить меня без штанов. Впрочем, до действительно споров никогда у нас не доходило. Мастер Иегуда обставлял меня сразу, и так было до самого конца.

Это была самая утомительная часть пути. Много дней мы ехали по Нью-Мехико, по Аризоне, и через некоторое время мне стало казаться, что мы единственные люди на земле. Мастеру, наоборот, пустыня понравилась, и он, едва увидав эти безжизненные края, где торчали только камни да кактусы, принялся, тыкая пальцем в какое-нибудь любопытное с его точки зрения геологическое образование, читать мне краткие лекции о невозможности исчисления возраста нашей старушки планеты. Честно говоря, ее возраст меня не трогал. Я не хотел портить ему удовольствие, потому помалкивал и делал вид, будто слушаю, но, посмотрев на четыре тысячи каменных столбов и шесть тысяч каньонов, понял, что хватит с меня этих пейзажей до конца моих дней.

— Если тут Бог, — сказал я наконец, — то нам делать нечего.

— Не ворчи, — сказал мастер. — Здесь повсюду одна пустыня, и какой смысл сидеть и считать, сколько осталось миль, дорога от этого короче не станет. Тебе ведь хочется в Калифорнию, а другого пути туда нет.

— Оно конечно. Но я же не обязан его за это любить.

— Мог бы и попытаться. Тогда и время прошло бы быстрее.

— Терпеть не могу портить банкеты, сэр, но, по-моему, все эти ваши рассуждения по поводу здешних красот большая туфта. Кому какое до них дело, а? Интересно там, где есть люди. А убери людей, что останется? Пустое место останется, вот что. А с пустого места чего возьмешь? Ничего. От пустого только давление падает да глаза закрываются.

— Тогда закрой их и поспи, а я лучше молча полюбуюсь природой. Не горюй, малыш. Недолго осталось. Будут тебе скоро люди, сколько захочешь.

Шестнадцатого ноября над западной Аризоной занялась заря самого черного дня моей жизни. В это сухое, как лист бумаги и как все предыдущие, утро, примерно в десять часов, мы пересекли калифорнийскую границу и покатили по Мохаве вниз к океанскому побережью. Увидев пограничный щит, означавший финишную прямую, я завопил от радости. Ехали мы на приличной скорости и рассчитывали попасть в Лос-Анджелес к обеду. Помню, мы поспорили, в каком из тамошних шикарных ресторанов провести первый вечер. Вдруг мы увидим Бастера Китона или Гарольда Ллойда, сказал я, вот было бы здорово, а? Входим мы, например, в роскошный клуб, и там как раз эти ребята — спустились с гор этой жаркой Аляски, и мы поздороваемся с ними за руку. Или, например, вдруг они захотят поразмяться, а я тогда с ними побоксирую — в шутку, конечно. Мастер засмеялся, представив себе эту сцену, а я как раз взглянул на дорогу и ничего не понял. «Это что такое? » — сказал я. «Это что такое? » — сказал мастер. Через пару минут нам пришлось разворачиваться.

Перед поворотом на узкой горной дороге стояли, перекрывая проезд, четверо человек. До них оставалось еще ярдов двести или триста, и мы не сразу поняли, что это люди. В жаркой дрожащей дымке они были похожи на призраков, прилетевших с другой планеты, сотканных из мерцающего света и легкого воздуха. Ярдов через пятьдесят я разглядел, что все четверо стоят с поднятыми руками, будто бы голосуют. Я решил, что это дорожные рабочие, и даже подъехав еще ближе и увидев на лицах носовые платки, все равно не догадался. Здесь пыль и ветер, сказал я про себя, наверное это от пыли. Только когда до них оставалось ярдов шестьдесят или семьдесят, я наконец обратил внимание на то, что в поднятых руках они держат какие-то штуки, которые поблескивают металлом. В ту самую секунду, когда до меня дошло, что это револьверы, мастер ударил по тормозам и газанул назад.

Оба мы не издали ни звука. Газ до отказа — мотор взвыл, нас вдавило в сиденья, и машина заходила ходуном. Четверо «десперадос» бросились за нами следом, потрясая сверкавшими на солнце револьверами. Мастер сидел, развернувшись назад, чтобы в заднее окошко видеть дорогу, и не увидел того, что увидел я, а я увидел среди бежавших бандитов одного хромого. Несмотря на хромоту, этот тип, с тощей, длинной петушиной шеей, бежал быстрее других. Он быстро вырвался вперед, и тут платок развязался и я увидел его лицо. Пыль там была как завеса, но этого гада я узнал бы всегда. Это был Эдвард Дж. Спаркс. Это он гнался за нами, и в то самое мгновенье, когда я его узнал, я понял, что жизнь моя погибла безвозвратно.

Стараясь перекричать мотор, я крикнул мастеру:

— Догоняют! Разворачивайтесь! Сейчас они будут стрелять!

Непонятно было, что хуже. На задней скорости далеко мы уйти не могли, но разворот тоже должен был отнять время, и мы подпустили бы их еще ближе. Тем не менее пришлось рисковать. Нужно было уложиться секунды в четыре, иначе у нас не осталось бы ни единого шанса.

Мастер Иегуда резко крутнул руль вправо, делая отчаянный задний разворот, и включил первую передачу. Коробка затряслась, заскрежетала, задние колеса занесло, «пирс-эрроу» пошел юзом считать придорожные камни. Через секунду или, может быть, две колеса снова поймали дорогу, мы нацелились в правильном направлении, но тут в спину грянули выстрелы. Пуля угодила в заднее колесо, покрышка лопнула, и машину резко бросило влево. Не отрывая педали от пола, мастер вывернул руль тоже влево. Чтобы не вылететь с дороги, он крутил баранку как сумасшедший и уже включил третью скорость, но тут вторая пуля разбила стекло. Мастер вскрикнул, на мгновение выпустив руль. Машину снесло за обочину, и она запрыгала по камням, а плечо мастера покраснело от крови. Бог знает, откуда у него взялись силы, но он снова вцепился в баранку и снова нажал на газ. Не его вина, что уйти нам не удалось. «Пирс-эрроу» терял управление, а когда мастер попытался вернуться на дорогу, переднее колесо наскочило на каменный выступ и мы опрокинулись.

В течение, может быть, часа я пролежал в беспамятстве. От удара меня подбросило, и последнее, что я помню, это как я лечу на мастера. Наверное, я тогда ударился головой о руль или приборный щиток, так что когда машина заглохла, я уже был без сознания. За тот час многое произошло, но я все пропустил. Пропустил, как Склиз со своими людьми подошел и нашел в багажнике наш сейф. Как они пробили три целые шины. Как распотрошили наши чемоданы и разбросали вокруг нашу одежду. Почему они не пристрелили нас, до сих пор для меня загадка. Наверняка они об этом говорили, но я не слышал, а теперь нет смысла гадать. Возможно, они подумали, будто мы и так мертвы, возможно, им было наплевать. Сейф, со всем, что мы заработали, они забрали, а у нас вид наверняка был такой, что долго мы не протянем. Если и можно найти что-нибудь приятное, когда отнимают все до последнего, то в нашем случае это была ничтожность доставшейся грабителям суммы. Склиз-то, конечно, рассчитывал взять миллионы. Хотел раз в жизни сорвать джек-пот, а ему отломились только двадцать семь тысяч. При дележке на четверых получались вообще жалкие крохи, и я радовался, представляя себе его разочарование. Годы и годы я думал о том, как он обманулся в лучших надеждах, и мысль эта грела мне душу.

Наверное, я пролежал в отключке около часа — может быть, больше, но никак не меньше. Как бы там ни было, потом я пришел в себя и обнаружил, что лежу на мастере. Что мы оба в обнимку лежим с водительской стороны, оба в крови, дверцу перекосило, а мастер еще без сознания. Первое, что я увидел, когда перед глазами перестало плыть, это муравья, ползшего по камню. Я лежал вниз лицом, и рот был забит землей. Меня выбросило в окошко, которое в тот момент было открыто, и хоть в этом мне повезло, если правомерно говорить в подобной ситуации о каком-то везении. Однако по крайней мере, не случилось пробить головой стекло. Уже за это можно и поблагодарить. По крайней мере мне не изрезало лицо.

Я жутко ударился лбом, тело все было в синяках и ушибах, но кости остались целыми. Я понял это, поднявшись, когда попытался выползти из-под дверцы. Получи я серьезную травму, я не смог бы двинуться с места. Однако приподнять дверцу, сорвавшуюся с петель, оказалось непросто. Весила она с полтонны, на нее давила накренившаяся машина, рычага никакого у меня не было, и потому в общей сложности я барахтался минут пять. В лицо дохнул жар пустыни, но после духовки, в которую за это время успел превратиться «пирс-эрроу», даже этот воздух показался едва ли не свежим. Пару секунд я посидел на корточках, чтобы отплеваться и отдышаться, а потом взялся за машину, но едва прикоснулся к нагревшемуся металлу, подпрыгнул от боли. Я шлепнулся задом, поднялся и решил влезть в машину с другой стороны. Обежал кругом, по пути заметил, что багажник открыт и наш ящик с деньгами исчез, но поскольку другого не ждал, то лишь машинально отметил это и выбросил из головы. Машина наша лежала на левом боку, на краю выхода каменистой породы, и между землей и дверцей оставался небольшой, дюймов в шесть или восемь, зазор. Голова туда не пролезла, но, распластавшись, я увидел свисавшую голову мастера. Не могу объяснить, как и почему, но в ту же самую секунду, когда я увидел его сквозь щель, мастер открыл глаза. Он перехватил мой взгляд и сделал усилие, изобразив некое подобие улыбки.

— Уолт, вытащи меня отсюда, — сказал он. — Сам не могу, рука у меня… не работает.

Я опять обежал машину, снял с себя рубашку и обернул ею руки, сделав некое подобие рукавиц, чтобы снова не обжечься. Вскарабкался на крышу, свесился животом вниз и дотянулся до мастера. К несчастью, он был ранен именно в правое плечо, рукой было не шевельнуть. Он все-таки сумел приподняться, высвободил левую руку — для чего ему пришлось постараться, и хорошо постараться, теперь-то я понимаю, какую он чувствовал боль. Потом я велел ему подождать, потом выдернул из штанов ремень, потом сделал петлю и опустил ему. Вроде бы все получалось. Мастер ухватился за петлю левой рукой, и я потянул его наверх. Не помню, сколько раз он ударялся о крышу, сколько соскальзывал обратно, но мы оба были упертые, и минут через двадцать, а может быть, тридцать я его все-таки вытащил.

И так мы и сидели посреди пустыни Мохавы. Машина сдохла, воды у нас не было, а до ближайшего городка нужно было шлепать миль сорок. Все это было само по себе паршиво, но еще паршивей было то, что мастер ранен. За два часа он потерял много крови. Пуля раздробила кость, разорвала мышцу, а на то, чтобы выбраться из машины, у него ушли последние остатки сил. Я усадил его в тени, которую отбрасывал «пирс-эрроу», и кинулся собирать разбросанную одежду. Я поднимал с земли его тонкие белоснежные рубашки и шелковые галстуки штучного шитья, а когда набрал целый ворох, то вернулся и занялся перевязкой. Лучшего я ничего не придумал, а это было почти бессмысленно. Я разорвал рубашки на ленты, потуже перевязал плечо, перетянул галстуками, но повязка набухла от крови, не успел я закончить.

— Теперь отдохнем немного, — сказал я. — Жара спадет, и посмотрим — может, сумеете встать, и тогда пойдем.

— Глупости, Уолт, — сказал мастер. — Ничего не получится.

— Выйдет. Пойдем себе потихоньку, а кто-нибудь да проедет и нас и подберет.

— С утра не прошло ни одной машины.

— Пройдет, мастер. Кто-нибудь непременно пройдет. Закон среднего арифметического.

— А если нет?

— Тогда я понесу вас на себе. Так или иначе, а до костоправа мы доберемся. А он вас залатает, будьте любезны.

Мастер Иегуда закрыл глаза и, морщась от боли, прошептал:

— Деньги забрали, Уолт?

— Угадали. Все до последнего цента.

— Ну и ладно, — сказал он, изобразив гримасу, даже похожую на улыбку. — Легко нажили, легко потеряли, а, Уолт?

— Не говоря уж о том, что там одна мелочь.

Мастер было засмеялся, но от смеха боль усилилась, и он замолчал. Он посидел так, собрался с силами, а потом, без всякой связи с предыдущим, взглянул мне в глаза и произнес:

— Через три дня мы должны были быть в Нью-Йорке.

— Древняя история, босс. Через день мы будем в Голливуде.

Мастер долго молча на меня смотрел. Потом вдруг потянулся и взял мою руку в свою.

— Ты стал таким, какой есть, благодаря мне, — наконец сказал он. — Разве не так, Уолт?

— Конечно, так. Я был черт знает чем, когда вы меня нашли.

— Я хочу, чтобы ты знал: это работает в обе стороны. И я стал таким, какой есть, благодаря тебе.

Я не знал, как на это ответить, и потому промолчал. В его голосе и словах мне послышалось нечто странное, и я вдруг перестал понимать, что происходит. Не скажу, будто я испугался — во всяком случае, не тогда, однако в желудке вдруг что-то вздрогнуло, затрепетало, а у меня это всегда было знаком воздушной тревоги. Я знал, что когда начинается это фанданго, это значит: ветер вот-вот переменится.

— Не бойся, Уолт, — продолжал мастер. — Все будет хорошо.

— Хочется верить. Вы на меня так смотрите, что у кого угодно коленки затрясутся.

— Я просто думаю, вот и все. Обдумываю ситуацию самым тщательным образом. Не из-за чего волноваться.

— Я и не волнуюсь. Коли вы на меня не наезжаете. Чего это мне волноваться?

— Ты ведь мне веришь, Уолт?

— Конечно, верю.

— И сделаешь для меня все, не так ли?

— Конечно. Вы и сами знаете.

— Вот и отлично. Заберись еще раз в машину и достань из бардачка револьвер.

— Револьвер? На кой он вам? Бандиты-то смылись. Тут только мы с вами да ветер, да и то такой, что и ветром-то не назовешь.

— Не задавай лишних вопросов. Сделай, как я говорю, и достань револьвер.

Был ли у меня выбор? Вероятно, да, был. Вероятно, мне следовало отказаться, и тогда все закончилось бы иначе. Но я не посмел ослушаться мастера — только не тогда, только не в тот раз. Ему понадобился револьвер, и мое дело было его достать. Потому, не говоря больше ни слова, я полез в машину.

— Благослови тебя Бог, Уолт, — сказал мастер, когда через минуту я подал ему револьвер. — Второго такого мальчишки нет на всем белом свете.

— Только осторожнее, — сказал я. — Он заряжен, а нам только несчастного случая не хватало.

— Подойди поближе, сынок, — сказал он, похлопав ладонью по земле рядом с собой. — Садись, выслушай, что я скажу.

Я начал жалеть о том, что послушался. Сладкие нотки в голосе мастера всегда предвещали недоброе, и, конечно, сесть-то я сел, однако в желудке уже будто вращалось тележное колесо и к горлу подкатился комок. Мастер был белый как мел. На усах висели мелкие капельки пота, руки дрожали, его лихорадило. Но взгляд оставался твердый. Вся сила, которая еще жила в мастере, сосредоточилась в этом взгляде, и он не отводил его от меня, покуда не договорил.

— Выслушай меня, Уолт. Мы влипли в дрянную историю, и нужно теперь выбираться. Выбираться быстро, иначе конец обоим.

— Может быть. Но сейчас-то нет смысла двигаться, хоть подождем, пока спадет жара.

— Не перебивай. Сначала выслушай до конца, потом скажешь.

Он на мгновение замолчал, облизал пересохшие губы, но слюны у него почти не было, так что легче ему не стало.

— Нужно вставать и идти. Это само собой, и чем дольше мы сидим на месте, тем хуже. Беда в том, что я не в состоянии ни вставать, ни идти. Ничего не поделаешь. А к тому времени, когда сядет солнце, я ослабею еще больше.

— Может, да, а может, и нет.

— Никаких «может», умник. Потому, чтобы не сидеть зря и не терять драгоценное время, я кое-что придумал.

— Да-а, и что же?

— Я останусь, и ты пойдешь один.

— Выбросьте из головы. Я без вас с места не двинусь. Я когда-то дал вам такое слово и намерен его сдержать.

— Это делает тебе честь, малыш, но так ты только наживешь себе новые сложности. Нужно идти, а со мной далеко не уйдешь. Посмотри же фактам в лицо. Сегодня мы были вместе последний раз. Ты это знаешь, и я это знаю, и чем раньше мы перестанем ходить вокруг да около, тем нам же лучше.

— Мне не лучше. Дешево вы хотите меня купить.

— Тебе не хочется меня оставлять. Не потому, что ты думаешь, будто остаться твой долг, а потому, что тебе жалко бросать меня одного в таком состоянии. Тебе не хочется, чтобы я страдал, и я тебе благодарен. Значит, ты хорошо усвоил мои уроки. Но я предлагаю выход, и если ты поразмыслишь, ты поймешь, что это лучший выход для нас обоих.

— Какой выход?

— Очень простой. Ты возьмешь револьвер и выстрелишь мне в голову.

— Да идите вы, мастер. Нашли время шутить.

— Я не шучу, Уолт. Ты пристрелишь меня и пойдешь дальше своей дорогой.

— Голову вам напекло, вот и болтаете черт знает что. Вы в плечо ранены, в плечо. Конечно, больно, но не смертельно же. Любой врач вас починит в три счета.

— Я говорю не о ране. Я говорю о болезни, у меня рак, Уолт. Незачем больше морочить друг другу голову. В кишках у меня все изъедено и разрушено, и осталось мне не больше шести месяцев. Даже если мы отсюда выберемся, я все равно не жилец. Так почему не взять вожжи в руки? Впереди у меня только шесть месяцев новых мучений, и все. Я хотел успеть, прежде чем сыграю в ящик, помочь тебе начать все заново, да, значит, не судьба. Плохо. Все плохо, Уолт, но ты оказал бы мне большую услугу, если бы взял и нажал на курок. Я надеюсь на тебя и знаю, что ты не подведешь.

— Хватит, мастер. Перестаньте. Вы сами не понимаете, что несете.

— Смерть не такая и страшная, Уолт. Если человек прошел свой путь до конца, это единственное, чего он на самом деле хочет.

— А я не хочу. Ни за что не хочу. Можете просить до второго пришествия, я вас все равно не убью.

— Если ты отказываешься, мне придется сделать это самому. Себя убить намного труднее. Я надеялся, ты избавишь меня от лишних мучений.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16