Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Варвары

ModernLib.Net / Историческая проза / Пакулов Глеб Иосифович / Варвары - Чтение (стр. 11)
Автор: Пакулов Глеб Иосифович
Жанр: Историческая проза

 

 


– Это прилетело оттуда? – надсмотрщик повел глазами на догоняющую триеру.

– Нет, – задумчиво отозвалась Опия. – Это прилетело не от персов.

Теперь, восстановив весь ход необычной встречи с хозяином наконечника, поведение персов на причале и как бы вновь увидев глаза нищего, обращенные на летящих к пристани конников, гетера изощренным умом своим определила точно: персам нужен не корабль, а другой трофей. И трофей этот им дороже всех ящиков в капитанской каюте. Они не отстанут, пока не возьмут его.

– Нет, не от персов прилетело, – вскинув голову, Опия глядела на преследователей. – Но полетит в них. Я знаю.

Она решительно высвободила наконечник из пальцев надсмотрщика, замотала его в складку туники, подсунула под серебряный поясок. Надсмотрщик пошевелил бровями, отошел, и над палубой раздался его властный голос:

– Приготовить факелы! Диоскур, и ты, Грак. Тащите жаровни. Пусть будет в них открытый огонь. Мы закидаем их пламенем, эллины. Взбодритесь!

Опия заглянула в трюм. Нищий крепко спал или умер. Он лежал, разбросав руки, открытый рот густо обсели мухи. Нет, он был жив. Грудь, прикрытая лохмотьями, дышала. Гетера задергала ноздрями: из трюма несло по-прежнему. «Как им мало надо? – подумала она. – Живут в хлеву, веселятся. Не от этой ли одури беспечность, презрение к смерти?» Она отошла к борту, посмотрела вниз. Весла поднимались и опускались враз, загребали сильно. Из-под палубы несся дружный хор взвинченных голосов:

– Эй-ко! Эй-ко!

Это рабы сами отсчитывали четкий взмах весел. Поэтому совсем неожиданно в этой слаженной работе произошла заминка, невозможная: одно весло вытянулось над водой и замерло. Об него, с маху, ударилось переднее, задние в махе назад тоже столкнулись с ним. Весла смешались, затрещали, а другой борт загребал как прежде, и корабль начало разворачивать. «Возвращаются!» – ужаснулась гетера, и страх обсыпал обнаженную кожу гусиным ознобом. Мимо прошмыгнул надсмотрщик и с грохотом скатился в гребное отделение. Весло, внесшее сумятицу, сразу же вылетело из загребной щели, закачалось на волнах. Остальные весла ударили, побуровили воду с удвоенной силой. Надсмотрщик вернулся на палубу.

– Один раб оказался персидом, хотел помешать нам уйти от погони. Они сами удавили его цепью, – объяснил он. – Но дело сделал: мы потеряли расстояние в целую стадию.

Гетера повернулась лицом к меотской триере. Хромой все так же стоял на носу, но теперь торжественно надевал на голову шлем. На груди его весело поблескивал панцирь.

– Посадите на свободные скамьи матросов, – приказала Опия. Приказала громко и твердо, так что стоявшие у борта расслышали.

– Это дело рабов! – огрызнулся дюжий матрос. Он стоял, облокотившись на обломок толстой мачты, обитой красной медью.

– Это дело живых. Мертвые не чинятся! – голос Опии зазвенел, как когда-то под рокот арфы.

Матрос тут же отставил мачту.

– Должно быть, верно, – согласился он. – Чем махать этим, лучше помахать веслами. Очень мне будет жаль, если пропадет пузатая амфора с игривым винишком, которую до моего возвращения закопала в землю, знаете кто?

Грак весело подмигнул ему.

– Знаем!

– Дочь виноградаря, крутобедрая Веста! – подхватили развеселившиеся матросы.

– Ну то-то. Кто хочет откопать ее и выдуть со мной – за греби!

Несколько матросов гурьбой повалили в трюм. Человек тридцать, все, что осталось от команды в сто двадцать человек, встали в ряд по борту. Из носового отсека Грак с Диоскуром выкатили бочонок с нефтью, поставили на корме у груды пеньковых факелов. Грак сбегал вниз и приволок бронзовую жаровню. Диоскур широким кинжалом щепал лучину, поглядывал на меотскую триеру и сквозь зубы презрительно сплевывал за корму.

После того, как матросы взялись за весла, корабль уже не терял расстояния. Оно стало постоянным. Понт Эвксинский встретил небольшим штормом, но ветер дул попутный, и к вечеру корабли обогнули южную оконечность Тавриды. Теперь они шли все так же, имея берег по правому борту, но к вечеру ветер упал, разведенная им волна сникла, и вскоре установился полный штиль. Чтобы паруса не тормозили движения, оба корабля спустили их и шли на веслах. Стало ясно – меотская триера догоняет. Поверили в это и персы. У них началось движение, послышались воинственные крики. Лучники пробовали достать эллинов стрелами, но они не долетали. Сверкнув паутинным блеском в лучах утопающего в море солнца, стрелы гасли в сонной воде. Однако в сумерках, когда меотская триера неясным пятном мрачно шлепала за кормой, стрелы с тупым стуком начали всаживаться в корму.

Эллинские матросы собрались под защитой высокого кормового борта и свершали жертвоприношение. В жертву пошел афинский оранжевый петух капитана, будивший по утрам команду залихватским ором. Петух был стар, не один год бороздил с Гастахом воды двух морей и проливов. Матросы мазали кровью оружие, шептали заклятья. Только один Грак не принимал участия в священном обряде. Он пристально глядел на меотскую триеру, по грудь выставясь из-за кормового борта. Стрелы щадили его. Но вот он присел, окликнул:

– Диоскур!

– Э! – отозвался друг.

– Кто кого догоняет, Диоскур? – таинственно зашептал Грак.

– Нашел время шутить! – огрызнулся Диоскур. – Мы удираем.

– Верно! – Грак взял из кучи один факел, через плечо бросил за борт. – Чей корабль столкнется с ним, а?

– Ты зря-то зачем теряешь факелы? – схватил его за руку Диоскур. – Сказано – будем кидать в персидов огонь.

– Правильно, правильно, – освобождая руку, довольно закивал Грак. – Но что факелы! Надо вылить в море этот бочонок, отойти, чтобы между нами и нефтью была чистая вода, и бросить огонь…

Диоскур, пораженный молчал.

– Мудрец! – он хлопнул друга по груди. – Я подниму огонь в жаровне. Ай да Грак! Всегда был веселым выдумщиком, но эта выдумка – грустная для персидов – пусть спасет нас.

Диоскур бросил лучины на уголья, подул. Огоньки побежали по щепкам, высветили его лицо.

– Погаси! – крикнули из кружка молящихся матросов. – Персы будут целить наверняка!

– Сейчас мы их зажарим, – пообещал Грак. Вдвоем подняли тяжелый бочонок на борт, опрокинули. Когда нефть вылилась, столкнули туда же и бочонок.

– Подай-ка. – Грак протянул руку к жаровне. Диоскур взял из огня пылающий факел, протянул другу. Грак взял, но бросить не спешил. Когда, по его расчету, нефть широко разбежалась по морю и меотская триера должна бы идти по ее радужным разводьям, он, прежде чем швырнуть факел, опустил его за борт к самой воде, убедился, что корабль идет по чистому морю, и только тогда широко размахнулся, обсыпав матросов горящими каплями.

– Пламенные объятья от Грака! – крикнул он и швырнул факел.

Огненная стена вздыбилась между кораблями, жаром толкнуло в лица, и все увидели меотскую триеру, со всех концов обложенную огнем. Промасленные борта взялись пламенем, черные фигурки заметались по палубе, и триера ахнула человеческим жутким криком. Горело все: борта, надстройки, канаты на мачтах и сами мачты со скатанными парусами. Горели весла и отсюда казались огненными соломинками.

– Да не постигнет нас кара за невинных рабов в трюме, – заикаясь, пролепетал Диоскур.

– Меоты могли умереть другой смертью, – возразил Грак. – Стоило в порту не брать в руки весел. Трусы всегда между двух смертей.

Теперь пылающая триера осталась позади, одна на выгоревшем море, во тьме. Красным пятнышком долго еще подмигивала она эллинам, пока не исчезла совсем. Опия все это время молча наблюдала за медленной гибелью преследователей. Матросы окружили ее, выкрикивая хвалу, будто она придумала способ спасти им жизни. Ей надоело это.

– Я иду спать в отсек капитана, – заговорила она. Голоса смолкли. – Хочу утром проснуться в Ольвии на честном корабле, а не в море на судне, ставшем корсарским.

Неловкая тишина после ее слов держалась долго. Только рулевой двусмысленно хохотнул, но замолк никем не поддержанный. Опия не уходила, ждала, как отнесутся к ее словам матросы, свободные от жестокой власти капитана, вольные поступить как угодно.

– Спи, госпожа, спокойно, – с нажимом заверил надсмотрщик. – Мы дрались с корсарами, ты сама видела – как. А потом… Кто желает рано или поздно навестить Ольвию, волоча на себе цепи, чтобы на глазах сограждан повиснуть для просушки на рее? У нас в Ольвии семьи, госпожа.

Толпа матросов одобрительно шумнула.

– Да чтобы кто-то откопал мою амфору и распил ее с моей Вестой? Не-ет! – весело прогудел здоровяк, что уводил матросов на помощь гребцам. – А ну-ка, дай встану!

Он столкнул с мостика рулевого и тяжелой тушей навис над штурвалом.

– А я попрошу, пусть Эол пришлет свежака в паруса! – крикнул Грак и, вытянув губы, начал выдувать жалобный свист, очень похожий на завывание ветра.

Опия улыбнулась своей обвораживающей улыбкой и пошла в каюту успокоенная. Путь ей освещал факелом надсмотрщик.


Проснулась гетера от легкого постукивания в дверь. Ее будили. В щелях дубовых ставен искрились солнечные полосы. Корабль легко покачивало. Набросив плащ, Опия вышла на палубу. Было позднее утро. Солнце ярилось в безоблачном небе, тонкая пленка тумана стлалась над самым морем, пологий берег был оранжевым и желтым.

Осень выметала свои последние жаркие краски, но золотой перелив их не отдавал теплотой. Берега смотрелись стылыми, усопшими. Кончался месяц октябрь.

Опию знобило. Дул верховой устойчивый ветер. Паруса упруго округлились. От хорошего хода по бортам шелестела вода.

«Накликал-таки ветра Грак», – подумала она. Здоровяк, по-прежнему стоящий за рулем, увидев гетеру, оповестил:

– Видна Ольвия.

Гетера кивнула, прошла на нос корабля, но как ни всматривалась, города не разглядела. По всему, он был еще далеко, и только глаза, привыкшие к морским просторам, могли различить его.

Ночью Опия не сомкнула глаз и только перед рассветом вздремнула: вечером, как только надсмотрщик зажег от факела светильники, вышел, она села писать отпускные расписки на рабов. К тому же ее мучило предстоящее появление в Ольвии, из которой, как она думала, уезжала навсегда в ту памятную ночь. Теперь предстояло объяснить кое-кому о внезапно и неизвестно куда исчезнувшем Логе, этом варваре-скифиде, так безраздельно завладевшем ее умом и сердцем. Что ж, она спасала его от мести отвергнутых поклонников, но он сам распорядился своей судьбой. Человек волен распоряжаться собой. А что было именно так – подтвердит рулевой, тот, второй, с отрезанным ухом, что хотел приковать Лога к веслам. Потом этот наконечник. Он лежит в заветной элефантовой кости шкатулке среди золота и самоцветов. С ним связана какая-то неприятная история. Для скифов или для персов? Какая? Ясно одно – он нужен и тем, и другим. И ей нужен! Только бы выведать, что за тайна опутала его. О, тогда она сыграет на нем.

Опия все куталась в плащ, но озноб не отпускал. «Вот умереть бы мгновенно, – подумала она. – Уйти от тревог, забот, страха». Но подумала об этом просто и легко. Знала – не умрет молодая, здоровая, как сама богиня Гигиена. К тому же… Было страшно представить себя лежащей без движения, когда нельзя будет глянуть на себя хотя бы со стороны – все так же ли удачно наложены румяна, завиты волосы?.. Нет, смерть – это плохо. Но и сейчас ей плохо. И, верить, всем плохо. Одному Ксару хорошо. Ведь вышло в общем так, как он хотел. Она хоть и невольно, но помогла ему отделаться от Лога, чем-то мешавшего старейшине. Чем? Такой большой голубоглазый ребенок, мягкий, как воск. Ребенок?..

Гетера прерывисто вздохнула. С гибелью Лога рассеялись мечты о тихой, обеспеченной жизни в шумных Афинах, у подножия Акрополя, под крышей большого ухоженного дома. Она приглядела его давно, еще когда только начинала свое роскошное жречество в храме любвеобильной Афродиты и сына ее, шалуна Эрота. Дом во все времена года захлестнут прибоем цветов, студеная бьет из-под беседки вода, утекая звонливо по медным желобам в глубину обширного сада. В мечтах она видела себя возлегающей на подстриженной траве. Ее голова на коленях Лога. Рядом бегает белоголовая девочка – ее дочь, гоняется за прозрачнокрылыми стрекозами. Девочка виснет на шее отца, тормошит. В розовых пальчиках бьется пучеглазая стрекоза, а дочь хохочет, хохочет, блестя влажными зубами…

Дрожь прошла по телу Опии. Она встряхнулась, избавляясь от видения, пристально вгляделась в далекий берег. Теперь гетера увидела Ольвию.

«Присвоила корабль, а зачем? – спросила себя. – Только для того, чтобы обуздать кучу мужчин, направить их силу на выполнение страстного желания жить, остаться свободной, сохранить свое? Присвоила? Но капитан бывал так любезен, что мог вполне подарить его на самом деле попроси об этом в подходящее время».

Гетера крикнула надсмотрщика, потребовала ключи. Тот безропотно отдал, с любопытством проводил ее воспаленными глазами.

Гребцы, кто как, спали на своих скамьях, но с появлением госпожи подняли головы. С надеждой, мольбой, недоверием разглядывали ее и молчали. Тоже молча Опия отомкнула крайнего, и цепь брякнула на пол.

– Вот ключи! – она тряхнула ими. – Снимите цепи и поднимитесь наверх. Уже видна Ольвия, и я сдержу свое обещание. Вы свободны. Отпускную расписку и золотой статер получит каждый.

Рабы не шевелились. Радость, если она велика, тоже сковывает человека, как цепи. Многие плакали. Только когда Опия покинула их, в гребном отделении взыграла радость. Гребцы смеялись, обнимали друг друга. Молодой атлет дико отплясывал. Потом, будто опомнившись и поверив в свое освобождение, они ринулись наверх, к солнцу.

Опия вышла из каюты с тяжелой сумкой, прошла сквозь толпу замолкших рабов, остановилась возле мертвого капитана. При своей короткой и бурной жизни он не научился писать. Это гетера знала: не раз видела капитана, прикладывающего палец к документам. Теперь гетера принесла ему на последнюю подпись квадратики пергамента с одной на них фразой – «Вольноотпущенник капитана Гастаха». Не забыла прихватить и коробочку с подушечкой, пропитанной соком чернильного ореха. Все это – пергамент и коробочка – нашлось в каюте.

– Ты слышал, о чем я говорила им вчера? – обратилась Опия к надсмотрщику и повела глазами на почтительно замерших в стороне рабов.

– Да, госпожа, – кивнул он.

– Помоги капитану выполнить мою волю.

Она подала коробочку. На крышке лежала стопка пергаментных квадратиков. Надсмотрщик взял, опустился рядом с капитаном на колени, поднял его плохо гнущуюся руку, придавил большой палец к подушечке. Палец почернел.

– О ты, ведущий страшный счет людским грехам, ты, Аид, видишь – не моя на то прихоть! – укатив глаза под низкий лоб, прошептал надсмотрщик и припечатал капитанский палец к отпускной расписке.

Рабы стояли тихо, будто боялись, что если они чем-нибудь выдадут свою радость, спугнут начатое дело. Гетера повернулась к ним, остановила взгляд на молодом атлете.

– Подойди, – позвала она.

Рабы, с завистью и тревогой одновременно, уставились на первого счастливца. Атлет побледнел, судорожно задергал ртом, словно ему вдруг не стало хватать воздуха. Трудно сдвинулся с места и, проволакивая пальцами босых ног по настилу, подошел к Опии.

– Откуда ты? – поинтересовалась гетера. – Ты родился от раба?

Атлет облизал губы.

– Нет, госпожа. Я из Урарту… В горах мой дом. – От волненья во рту было сухо, язык царапался и плохо повиновался ему. – В битве за Тайшебаини пленен был ишкузами.

– Скифами? – уточнила гетера.

– Мы зовем их иначе. Продали в Пирей эллинам.

Опия протянула ему пергамент, сверху положила золотую монету.

– Ты свободен. Правда, не очень богат, но для начала хватит, – сказала она атлету и сразу отвернулась от него к другому. Каждого спрашивала, откуда он, вручала отпускную и один статер.

Надсмотрщик уже не возводил глаза при очередной припечатке капитанского пальца. Он спешил закончить неприятную обязанность и заполучить свой талант – целое состояние, за которое, рискуя ежедневно, надо было отплавать на судне два длинных года.


На волноломе жители Ольвии встречали корабль. Еще только-только на горизонте показались далекие паруса, с надвратного портика разнесся сначала тревожный, потом развеселый звон. Давно не видевшие судов у стен Ольвии, люди радостно побежали встречать его, перебрасываясь словами о том, не из Афин ли спешит к ним посланец с долгожданной вестью о победе над персами, вторгшимися на земли далекой родины. Иначе как бы проплыл он невредимо по запертому проливу, где у Геракловых столбов, на дне, покоится не один эллинский корабль.

Суматоху эту в Ольвии наделал вечно возбужденный Астидамант, за что от коллегии архонтов, в полном составе явившейся на берег, выслушал много упреков, так как поэт перепутал порядок звонов и вместо торжественного ударил тревогу. Покаявшись, но вполне довольный собой, поэт тут же набросал приветственные строки, не забыв упомянуть о себе – первоузревшем в образе парусов радостнотрепетные крылья благовестной Ники.

Едва корабль притерся бортом в стене волнолома – горожане хлынули на палубу в надежде добрых вестей и встречи с родными. В этой толкучке с корабля никем не замеченная сошла Опия в простеньком плаще с капюшоном, бросив в каюте громоздкую шкатулку элефантовой кости, переложив ее содержимое в сумку. Она протиснулась мимо поэта, кричащего стихи не слушающей его толпе, прошла под городскими воротами в обезлюдевший город.

Радость на волноломе кончилась. Это она поняла по сникшему людскому гулу. Потом донеслись вопли – близкие оплакивали погибших. Гетера улыбнулась своему дому, семеня к нему поспешно, радуясь солнцу, усохшим плетям винограда, перехлестнувшим через каменную ограду, всему, чего могла еще так недавно лишиться. В щели капюшона блестел ее влажный глаз, в нем рябили тени пролетающих мимо деревьев. Она подбежала к своему дому, оглянулась, не видит ли кто ее возвращения и, успокоенная, проскользнула в калитку.

Дом был пуст. Даже собака увязалась за слугами, всполошенными набатом Астидаманта. Гетера взбежала на крыльцо, прошла по залам в свою опочивальню, скинула плащ и немедленно ушла в бассейн. Когда, разморенная долгим купанием, завернутая в одну простыню, гетера вернулась в свою комнату, она от неожиданности вскрикнула: за мраморным столиком, уставленным баночками румян и белил, сидел, положив волосатые кулаки на ее сумку, старейшина скифов Ксар.

– Думал, ты потерялась совсем, – проговорил он. – Однако долго пропадала.

Многоопытная гетера постаралась не выдать испуга от внезапного появления Ксара, а разыграть удивление. Это у нее получилось.

– Плещусь себе и не знаю о госте дорогом. А он ждет, – заворковала Опия, встряхивая навесом мокрых волос. – Тебе интересно, где я была эти дни?

Ксар шевельнул рукой, будто отгрудил ее слова.

– К тебе приходили с моим золотом, и ты взяла его, – раздельно сказал он. – Теперь я пришел взять слова о деле. Ты выполнила то, за что я обогатил тебя?

– Он утонул, – ответила Опия. – Это не то, чего я хотела, но… Тебе-то мешал Лог? Не все ли равно – в моих ли объятиях, или его навечно обняла Кора? Если не угодила – верну золото.

Теперь Опия смотрела на руки Ксара, лежащие на сумке. Заглянул ли он в нее? Конечно. И увидел наконечник. Знает ли он, что это за штука и чья? Надо выяснить и если что – уступить его с выгодой для себя. Но Ксар сам заговорил об этом, поначалу ошарашив сообщением:

– Придумываешь пустое. Хорошо бы утонул. Он жив, скрывается на каком-то острове.

Гетера ушибленно опустилась на скамью. Пальцы нервно комкали простыню, запахнутую на высокой груди.

– Нельзя обмануть Ксара, как нельзя напиться из двух ритонов сразу, – холодя Опию глазами, продолжал старейшина. – Лог хитрый, но дурак. Зачем связался с женщиной! Разве сам не мог передать персидам тайное оружие скифов?

– Лгун! – очнувшись от страшных слов, вскинулась гетера. – Наконечник обронил нищий в Боспорском порту! Хочешь – проверь. Этот человек еще на корабле.

Она ненавистно рассматривала Ксара и тяжело дышала, стиснув зубы. На щеках заалели пятна. Ее обвинили в шпионстве, в заговоре с персами, а она спасла от них сокровища, принадлежащие Элладе!

– Знал, кому обронить, а? – Ксар хитро прищурил глаз. – Нищий тоже в сговоре с вами?

– Ах, какой ты! – простонала гетера. – Что за сговор? За нищим охотились персы, потом погнались за нами. Нищий повторял одно: «Надо передать скифам». Он обронил, я подобрала. Вот как спасла это ваше… тайное оружие. Все просто!

– Так, пусть так, – постукивая пальцами по сумке, согласился Ксар. – Сейчас знать хочу, что дальше с наконечником делать будешь?

– Тебе не отдам, – капризно подобрала губы гетера. – Ты злой мужчина и плохо разговариваешь со мной. Отвезу вашему царю.

– Задумала хорошо, – Ксар поднялся, обогнув столик, вплотную подошел к Опии. Запрокинув голову, большеглазая гетера белела испуганным лицом. Почувствовав, что необходимо оставить недобрый разговор, Опия совсем некстати зашептала:

– Раз Лог не утонул, я найду его и сделаю, как ты хочешь. Он будет мой навсегда. Я люблю его. Поверь, он не передавал персам наконечник. Я подтвержу это вашему Агаю.

– Ладно, – Ксар кивнул. – Теперь покажи мне свою баню.

Опия облегченно вздохнула, поднялась. «Благодарение богам, он успокоился, – подумалось ей. – Помоется, совсем отмякнет… Но зачем берет мою сумку? Ведь согласился, сказал: «Ладно». Или боится оставить здесь, без присмотра, а в бассейне отдаст мне?»

Гетера пошла впереди, оглядываясь на Ксара, бледно улыбалась. Старейшина вперевалку по-беркутиному мрачно шел следом. Опия отодвинула дверь в сторону, отступила с дороги, чтобы пропустить его в купальню, но Ксар взял ее за руку, силой втащил в бассейн и задвинул за собой дверь.


Весь октябрь Лог не выпускал из рук инструменты. Спал мало, но и во сне видел себя за работой над глыбой. Всего один раз отлучился он из потаенной мастерской: сходил в рыбачий шалаш и принес оттуда каравай хлеба с остатком сушеной рыбы. Когда кончилась еда, он ухитрялся ловить крабов – мелких и горьковатых на вкус, глушил доской рыбу. Дров по берегу острова было много: море возвращало затонувшие корабли обломками, приносило откуда-то издалека диковинные деревья с лохмотьями корневищ. Наступали холода, но они не чувствовались в пещере, возле пылающего очага. Мастер рубил топором высохший на ветру и солнце плавник и, когда он весело сгорал, оставив грудку жарких, потрескивающих угольков, насаживал на рожни добытую рыбу, втыкал вокруг очага. Подрумяненная, она разваливалась в руках на белые ароматные дольки. Иногда Лог баловал себя мясом бакланов. Великое множество их селилось на карнизах скалы рядом с колониями чаек. Но чаек мастер не трогал. Помнил притчу рыбаков о человечьих душах, перекинувшихся в белых, стонущих птиц.

И наступил час, когда Лог понял – все! Больше ничего ни убавить, ни прибавить к скульптуре нельзя. Она вырвалась из-под рук и теперь была и жила своей жизнью. Мастер даже не отступил, чтобы полюбоваться на нее со стороны. Знал – получилось. Усталый, сразу почувствовав себя неудельцем, поднялся на вершину скалы, уселся на камень и долго глядел в море, туда, где за туманным отчерком горизонта должна бы стоять Ольвия.

Он не скучал по людям, пока работал, и даже не вспоминал о них. Только черноглазая Ола являлась к нему во снах.

«Кто ты мне, жена? Боязно думать так о тебе, дочь царя. Пропасть-то какая выглубилась между нами! Пошире воды отсюда до Ольвии».

В отчаянье мотал головой, спорил с собой, убеждал в несбыточности их любви, корил себя, уличал в трусости.

«Была бы ты, Ола, на корабле вместо той – красивой, как эллинские богини в их храмах, и такой же холодной, несмотря на улыбки и яркие румяна».

– Будь очагом в моей кибитке и защитой ее, – с горечью повторил он слова царевны и затосковал. Тоской дремучей, безысходной.

Дни сменялись днями. Чаще штормило море. Холодный туман висел над островом до самого полудня, сея на камни мокрую пыль. Лог метался по нему из одного конца в другой, отыскивая выход к людям. В приступе отчаянья связал плотик из бревен, но прибой выбросил его вместе с ним на берег. Вымокший и оборванный возвратился в пещеру. На скульптуру не глядел по-прежнему, боялся теперь увидеть в ней не то, чего добивался, терзая и обласкивая глыбу. Нагнув голову, проходил мимо по белому бережку в мастерскую и так же шел мимо, чтобы подняться на скалу, на свой безнадежный пост.

«Боги, помогите мне вырваться отсюда, – заклинал он, сидя на камне. – Дайте пробраться вверх по Борисфену, где у порогов пашут землю и растят хлеб скифы добросердечного Мадия. Нет, не Мадия, а Куна. Живут ладно, крепко. Тихо там у них. В безопасности Ола… Услал ее царь. За то ли, что взяла за руку и привела к владычному шатру царского человека? «Пожалела, как пожалела бы всякая женщина». Нет, царь! Не как всякая. Не от страха перед Дарием укатилась ее кибитка к далеким порогам. После гибели Ольдоя, царевича, страшишься за последнюю кровь свою: не замутилась бы она от любви к простолюдину в твоих высоких потомках. Ладно, с царем не спорят. Но я найду ее за любым пределом».


Мастер спал в пещере, когда сквозь сон услышал частые всплески. Было тихо, море не штормило, белый свет косо падал в мастерскую сквозь высокий пролом. Лог прислушался. Так плещет и урчит вода только от гребков веслами. И хотя Лог надеялся, что старики нашли Астидаманта и передали ему слова выловленного ими в море, он старался не думать о скорой присылке судна. Зачем травить себя, бывает всякое. Злые духи только и ждут поры навредить человеку.

Он поднялся с ложа, на всякий случай взял в руку топор. Вышел из пещеры и еще несморгнувшими сон глазами увидел совсем рядом большую лодку. Поморгал – не исчезла! Надвигается на него, а на носу стоит Ола, и улыбка расцветила ее смуглое лицо. За ней видны Скил и Сосандр. Все молчат. Только поскрипывают уключины, да шлепают весла. Лог выронил топор. Шальной от неожиданной встречи побрел к ним, буровя коленями воду, скользя на камнях и балансируя раскинутыми руками.

Лодка вошла в бухточку. Старики, спасшие мастера, сложили весла. Лог ухватил лодку за крутой нос, повел к берегу. И тут молчание прервал Сосандр.

– Что вижу? Стой, чудотворный скифид! – закричал он голосом удивленным и зычным. – Зачем не я изваял это! Но знал я – в камне грубом явишь свое умение, а мрамор оставишь нам!

Теперь все смотрели на скульптуру. У самого края берега сидел, подтянув колени к подбородку, озябший раб. Грубый плащ облепил его мощное тело, бритый череп был лобаст и могуч, будто мысли расперли его изнутри и, не найдя выхода, отразились в прищуренных глазах, устремленных в даль моря. Губы разъехались в едкой полуулыбке человека, познавшего бессмыслицу людской суеты. Избегая смерти, он пришел под защиту алтаря Милосердия, с надеждой прижался к нему, но ощутил спиной угол, как лезвие топора, прижатого сзади. И рухнула вера. Обманутый, смотрит он на других, еще надеющихся. И усмехается наивной их вере.

Лог впервые за много дней глянул на скульптуру. Его раб смотрел на своего создателя, все о нем зная, все предугадывая, но не жалея, а так – с усмешкой, сквозь мастера, словно разглядел сущее в тумане грядущего, но обрести его не надеется: слишком уж куцая жизнь человечья.

Ола подошла к скульптуре, провела ладошкой по могучему лбу, будто утерла многотрудную испарину. Сосандр задумчиво проговорил:

– Вот ведь как. Может, впервые царская рука коснулась ласково своей головы. Мудрые утверждают – государству народ голова. А тебе, Лог, тебе я больше не наставник. Твори сам и сам защищай свое творение. Отныне не камень одолевать станешь – он тебе послушен – а людей, чьи взгляды на искусство бывают тверже камня.

– Но как бы ни дорог был меч, он себя окупит, – подбодрил Скил. Он взял Сосандра под локоть, и они пошли в пещеру. Рыбаки отъехали наловить рыбы. Ленивые наплески волн мягко шуршали песком, вокруг все стало опять тихо и пустынно, но теперь рядом с Логом стояла Ола, и это было непостижимым.

– Ты вот она, а я не верю, – глухим от волненья голосом басил мастер, прижимая к себе девушку. Другой рукой гладил ее голову, топил пальцы в волосах, расчесывал.

– Больше не расстанусь с тобой, – твердила Ола. – Всюду мне страшно одной. На Борисфене чуть не выкрали. Так и не знаю – кто. Скил говорил, что царь персидов требовал у отца отослать меня к нему в гарем.

«Как мне уберечь тебя? Сколько кругом зла», – думал мастер, лаская гордую и сильную на людях, но такую беспомощную при нем царевну.

– Почему не спросишь, как я оказалась тут? – она подняла к нему розовое от волнения лицо с четкими мазками бровей. – Ведь это Скил приехал за мной на Борисфен и увез сюда. Теперь даже отец не знает, где я. А как мы искали тебя! Всякого наслушались. Думала – надо умереть.

И хорошо, и тревожно было мастеру. Хорошо – держать ее, хрупкую, у груди, слушать ласковый шепот, перебирать волосы. Тревожно – от мысли, что все это хорошее ненадежно, злые силы доберутся сюда и разъединят, поставят каждого на его раз и навсегда уготованное место.

– Скил давно хотел меня взять женой, – шептала Ола. – Отец был рад этому, ты знаешь. Но… я всегда обижала Скила, чтобы он возненавидел меня и отказался. Боялась его, страшного. А он не злой, а добрый. Я ему открыла про нас с тобой еще там, до отъезда на Борисфен. Какие глаза стали! И шрамы! Ну, как угли совсем. Испугалась. Только он говорит: «Царевна, будет по-твоему. Но дай обещание не удалять меня от себя ни сейчас, ни потом. Особенно потом». Это он про смерть отца подумал. И… о нас с тобой.

– Скил умный человек, – успокоил Лог. – Много знает. Его за это уважает ольвийский стратег. Быть бы Скилу царем.

Мастер пересказал заветные думы старейшины, высказанные им на пиру у Сосандра. Пораженная, слушала Ола, но все поняла и решительно оценила:

– Правильно хочет. А царем быть ему не обязательно. Пусть лучше будет рядом с царем-единомышленником. Мы еще построим скифские города. Ведь я обещала ни в чем не мешать ему. И тебе.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16