Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Кружилиха

ModernLib.Net / Отечественная проза / Панова Вера / Кружилиха - Чтение (стр. 3)
Автор: Панова Вера
Жанр: Отечественная проза

 

 


      Прошел трамвай, люди висели на подножках и на буфере. Куда тут с багажом влезешь. Лукашин продолжал путь пешком.
      Конца-края нет улице: дом - пустырь, два дома - опять пустырь на полкилометра.
      Пожарный гараж с большим колоколом над воротами. Кирпичные корпуса индустриального техникума, расположенные буквой "П". Длинный-длинный дощатый забор - неведомо, что за ним. И столбы, столбы, столбы с натянутой черной проволокой.
      Забор поворачивал полукружием, улица вдруг сузилась и покатилась вниз между двумя горками. По горкам разбросаны без порядка деревянные дома. Эти строились давно, многие еще в прошлом столетии. Кривые лесенки спускались вниз, к трамвайным путям. Дерево построек почерневшее, суровое: словно углем на белой бумаге нарисован старый поселок.
      К домам разбегались дорожки-тропки. Дорожка к дому Веденеевых посыпана золой. И прежде она всегда была посыпана золой: это Мариамна посыпала, жена Веденеева. Медная бляшка дверного звонка блестит: это Мариамна начищает ее до блеска. Лукашин позвонил: прежним голосом залился звоночек за дверью. Послышались шаги, громыхнул болт. Отворила Мариамна. Она не узнала Лукашина и стояла, хмуря брови и загородив дверь широким плечом... Он улыбнулся:
      - Не узнаете, Мариамна Федоровна?
      - О господи, - сказала Мариамна мужским голосом и впустила его в дом.
      В доме все было на прежнем месте. Любо посмотреть, как люди уберегли порядок своей жизни. Даже фарфоровая собачка с отбитой мордой стояла в стеклянном шкафчике на той же полке, между хрустальным яйцом и крымской раковиной.
      Одно было новое - большой портрет Андрея, увитый красными и черными лентами. Лукашин увидел его сразу, как только Мариамна зажгла электричество: портрет висел прямо против двери и смотрел на входящих веселыми глазами.
      - Садись, - сказала Мариамна. - Сейчас старик придет.
      Она была пермячка, до тридцати лет жила в деревне и вместо "ч" говорила "ц": сейцас.
      Лукашин сел.
      - Давно?.. - спросил он, глядя на портрет.
      - Давно. В Сталинграде.
      - А жиличка живет?
      - Жиличка? Живет.
      Она сказала "жилицка", презрительно и недружелюбно. Лукашин покивал головой: все, мол, понятно - и переменил разговор:
      - А Павел что?
      - А Павел едет, - другим тоном, оживленно и хвастливо, заговорила Мариамна. - Павел едет домой. Никитку не узнает, поди: отроком стал Никитка. А Катерина-то уехала - Павел сюда, она отсюда. На Украину ее услали, там немцы все пожгли, людей поугоняли, так ее туда назначили порядок наводить.
      Катерина, жена Павла и мать Никитки, была партийный работник, вечно в разъездах и делах.
      - Без ноги Павел, на протезе, а ты на своих ногах?
      - Я на своих, - сказал Лукашин. - У меня только легкие прострелены и зубы чужие.
      Глазами она сосчитала нашивки на его груди: семь нашивок - семь ранений. Гимнастерка на нем без погон. Мариамна спросила:
      - Совсем уволен?
      - Совсем.
      Мариамна накрыла на стол, поставила четыре прибора. Когда-то много приборов ставилось на этом столе. Тогда был Андрей, были дома Павел и Катерина. Спускалась сверху жиличка Нонна Сергеевна, ее сажали рядом с Андреем. Прибегала Марийка, сестра Павла и Андрея, Мариамнина падчерица: болтала как сорока, ее дразнили соломенной вдовой, а она сердилась...
      - Соломенная вдова в гору пошла, - сказала Мариамна. - В стахановцах ходит, на двух станках работает, орден ей дали, мои матушки...
      Говоря с ним, она ни минуты не сидела без дела: затопила печку, где заранее были уложены дрова и лучина, прибрала шитье, укрыла швейную машину чехлом, принесла воды в чайнике и полила цветы.
      Весь день она вот так ходила по дому своей тяжелой походкой либо сидела, согнувшись, над шитьем. Семья была большая, Мариамна шила на всех.
      - А у тебя-то теперь собственный дом! - сказала она. - Старик сказывал - больше нашего, шесть комнат, будешь дачников пускать, разбогатеешь, Семен!
      - Дом-то дом, - сказал Лукашин. - Возня с ним большая.
      - Какая возня?
      - Еще пока введут в наследство. И налог надо платить за два года.
      - Ты на фронте был, с тебя налог не возьмут, - сказала Мариамна. Она всегда все знала по части собственных домов.
      - Да не с меня. Отец два года не платил.
      - Мать-то, поди, от горя померла, - сказала Мариамна. - Всего на полгода и пережила отца.
      - Она от печени померла, - сказал Лукашин. - Рак печени признали у нее.
      - Но, а печень от чего болит? От горя.
      Позвонили.
      - Старик! - сказала Мариамна и проворно пошла отворять.
      Когда Лукашин был мальчонкой, его боднула корова. Сколько ребят играло на улице, и никого она не боднула, только его боднула. И много лет спустя - уже у него усы росли - о нем говорили в деревне Рогачи:
      - Лукашихин мальчонка, которого корова забодала.
      Он мечтал о высшем образовании. На его глазах крестьянские сыновья уезжали в город учиться и возвращались учителями, врачами, агрономами. И он мечтал стать учителем, учить детей, и чтобы все уважали его, и чтобы матери приходили к нему и говорили:
      - Дайте мне совет, Семен Ефимыч, что мне делать с моим Петькой, чтобы он слушался.
      А он вызовет Петьку к себе и поведет с ним тихую, прочувствованную беседу, и Петька раскается и станет шелковый.
      Но едва Лукашин окончил пять классов, как отец устроил его на краткие курсы счетоводства, а потом поместил счетоводом в заготконтору, где был заведующим.
      Лукашин сидел в затхлой комнате, среди корзин с яйцами и мешков с пряжей, и страдал. Все люди как-то вместе, а он сидит один как сыч с утра до вечера...
      Его мучило, что он подчинился отцу и погубил все свое будущее, и засел за эту работу, которую терпеть не может.
      Ему казалось, что никогда у него не будет светлой и разумной жизни, о которой он мечтал, и он был грустен и молчалив даже на праздничных гуляньях и танцульках.
      Люди говорили его матери:
      - Это он у тебя потому такой, что его маленького корова забодала.
      Мать пропускала это мимо ушей. У нее в жизни было только одно занятие, которому она предавалась с большой охотой: она лечилась. У нее всегда что-нибудь болело, она принимала порошки, микстуры, капли, ставила грелки, компрессы и горчичники, натиралась мазями, варила какие-то травы... Она зазывала к себе соседок и угощала их, чтобы поговорить с ними о своих болезнях. Чужие болезни интересовали ее гораздо меньше, она слушала о них ревниво и, не выдержав, перебивала:
      - А вот у меня тоже...
      Время от времени она уезжала в город - показаться городским докторам. Она столько рассказывала им о своих недомоганиях, что ее немедленно клали в больницу и начинали делать разные исследования. Через неделю-другую ее выпускали, сказав, что никакой болезни у нее нет. Она возвращалась домой разочарованная и говорила:
      - Они ничего не понимают.
      Позже, в старости, она действительно тяжело заболела. И когда ей сказали, что она должна серьезно лечиться, - она испугалась, опечалилась, лечилась без удовольствия и догорела быстро и грустно, в молчании, в недоумении - как же так: вот и жизнь прошла, а она и не заметила, только лечилась, и леченье-то оказалось ни к чему.
      Лукашин просидел в заготконторе одиннадцать лет.
      Когда отец уезжал по делам, он откладывал счеты и читал книги. Читая, плакал и смеялся, и бабы, входившие в контору, слышали из задней комнаты странные звуки - то сморканье, то клекот... В заднюю комнату бабы не входили: прилавок преграждал им путь. Они окликали: "Кто тут есть?" "Сейчас!" - отвечал Лукашин, вытирал слезы подолом рубахи и выходил к прилавку.
      Иногда отец отпускал его к крестному. Крестный был Никита Трофимыч Веденеев. Он доводился Лукашиным дальним родственником, таким дальним, что это родство не имело названия. Лукашин любил ездить к Веденеевым. Там жили дружно, большой согласной семьей. "Хорошо они живут!" - думал Лукашин, наблюдая их жизнь.
      Два раза его брали на кратковременную службу в армию. Ему там понравилось: он был среди людей и делал то же, что люди. Дело это имело смысл, насущный для всего народа. Красноармеец, боец окружен общим уважением... В ученьях и походах Лукашин отдыхал от заготконторы, от своего одиночества. Когда началась война, его призвали снова - для настоящих битв.
      "Что хорошо в армии, - думал Лукашин, - это то, что каждую минуту знаешь, что надо делать. Тут ведь как: сегодня ты все исполнил хорошо, и тебя уважают. Завтра покажешь себя в плохом свете - вся твоя вчерашняя заслуга насмарку. Станешь оправдываться - тебя и слушать не будут. Но послезавтра у тебя есть возможность опять заработать уважение и даже, может быть, на тебя будут смотреть с восторгом".
      Он служил старательно и скоро заслужил сержантское звание. Был не по годам солиден; любил читать наставления молодым бойцам, и они в шутку называли его "папаша". На коротких солдатских ночевках он засыпал с ясными мыслями и с сознанием исполненного долга.
      Говорят: плох солдат, который не мечтает стать генералом. Лукашин понимал, что генералом ему не быть никогда - талантов нету; но солдат он был хороший.
      Ему везло: в самых трудных операциях он отделывался легкими ранениями. (Поневоле будешь считать эти ранения легкими, когда кругом люди гибнут либо тяжко калечатся, а ты повалялся в прифронтовом госпитале - и опять в часть.)
      Война шла, Лукашин служил. Кругом люди получали ордена и медали, он ничего не получал. Он думал, что, пожалуй, многих награждают за точно такие дела, какие и он совершил; значит, он такую же пользу приносит, как и они. И он научился уважать солдата-фронтовика независимо от того, есть у него награды или нет.
      Войне завиднелся конец: наши войска гнали немцев к границе. Что же скоро по домам? Он вернется, отец его спросит: "Ну, когда приступаешь к занятиям в конторе?" А он ответит не сразу. Он будет сидеть и курить, и отец поймет, что он ушел из-под родительской власти и что на него уже нельзя гаркнуть, нельзя трахнуть кулаком... "В контору - нет, - скажет затем Лукашин. - Я остаюсь в армии..."
      И вдруг под Станиславом тяжелое ранение - в лицо и грудь.
      И это в момент, когда Лукашин уже спокойно уверовал в свою счастливую звезду!
      "Ну, ясно, - подумал он, очнувшись в медсанбате. - Это же я! Со мной обязательно что-нибудь должно было случиться в этом роде..."
      Его возили из госпиталя в госпиталь. Под конец повезли в Москву, и там знаменитый хирург-стоматолог в несколько приемов сделал ему операцию лица. Возились три месяца, замучили, зато сделали чисто: шрамы были едва заметны.
      - Со временем и совсем исчезнут, - сказал хирург, любуясь своей работой.
      После этого Лукашину вставили новую челюсть с жемчужными зубами. Зубы ему очень понравились; они даже отчасти вознаградили его за страдания.
      В московском госпитале он получил письмо от односельчан. Они сообщали, что его родители умерли, что ему в наследство остался дом и деньги на сберкнижке, и спрашивали, не будет ли насчет дома каких-нибудь распоряжений.
      Лукашин ответил, что дома ему сейчас не нужно, пускай сельсовет им пока что распоряжается, - и несколько дней пролежал в растерянности и печали, со странным чувством, что что-то от него оторвалось. Вот - отец загубил его молодость, и мать он любил не так уж горячо... а все-таки оторвалось!
      Когда с него сняли бинты, он пошел в коридор к большому зеркалу и посмотрелся.
      Исхудавшее, желтое лицо с глубокими морщинами вдоль щек. Морщины на лбу. Шрамы на подбородке. Нос торчит. Борода растет неровно: там, где нашита новая кожа, ничего не растет... Хорош. Никто и не подумает, что тридцать лет человеку. Много старше на вид!
      Только зубы хороши.
      "А что я буду делать?" - подумал Лукашин, стоя перед зеркалом.
      В армию вряд ли пустят.
      Как-то надо решать свою жизнь.
      Очень трудно решать самому! Вдруг ошибешься - и некому сказать: вот видишь, а ты советовал...
      Учителем быть он уже не мечтал. Прошли его молодые годочки. Он все забыл, кроме солдатской науки.
      К счетоводству не лежала душа. Проще всего вернуться в заготконтору... Нет, не хочу!
      Поеду к Веденеевым на Кружилиху.
      Все-таки он заехал сначала в Рогачи. Увидел пустой дом, неотопленный, страшно холодный - в доме холоднее, чем на улице... Сходил на кладбище, посмотрел на родительские могилы, крытые снегом... И, зайдя в сельсовет и в сберкассу, чтобы получить деньги, оставленные отцом, отправился на станцию.
      Две старухи проводили его. Они расспрашивали, и рассказывали, и жалели его. Он слушал молча.
      - В контору пойдешь работать или в колхоз? - спросили старухи.
      Он ответил:
      - Да нет. Поеду на Кружилиху, там посмотрю.
      Старухи как будто разочаровались, но не стали его уговаривать. Одна сказала:
      - Что ж. Поезжай, посмотри, может, лучше там покажется, чем у нас.
      Они караулили его багаж, пока он покупал билет. Они помнили его младенцем, они хоронили его родителей, - и вот теперь он уходил от них. Они не укоряли его. Он влез в вагон, а они пошли со станции в своих старых, заплатанных рабочих сапогах.
      Никита Трофимыч пришел не один, с ним был его старый приятель Мартьянов, которого Лукашин знал.
      - Здравствуйте! - сказал Мартьянов. - Еще одна живая душа прибыла! Я как знал - захватил пол-литра. Мариамна Федоровна! Разрешишь поставить на стол или подашь графинчик?
      - Я те дам на стол, - сказала Мариамна. - Бутылка грязными руками захватана, а он на стол.
      Старик Веденеев взял Лукашина за плечи, вгляделся ему в лицо.
      - Да, брат, - сказал он, - не украсила нас война! А Андрея нет! - он отвернулся и ушел умываться, и за ним, на ходу стягивая промасленную спецовку, ушел Мартьянов.
      - Он тебя любит, старик, - сказала Мариамна, ставя на стол пятый прибор. - Любит, вот и сказал про Андрея. Он никому про Андрея не говорит.
      Прибежал с улицы Никитка, семилетний сын Павла и Катерины, названный в честь деда. Это был крупный красивый мальчик, румяный, с глазами зеленоватыми, как у всех Веденеевых.
      - На отца похож? - спросила Мариамна. - Покажу тебе карточку Павла, когда тот был в Никиткиных годах: вылитый! - Гордость была в ее голосе; концом фартука она утерла Никитке лоб и щеки. - На морозе катался, а вспотел как в бане... Иди ручки мыть!
      "Хорошо у них, - думал Лукашин, наблюдая эту милую семейную жизнь, которой он был лишен. - Ах, хорошо!"
      Если бы позвали - навек бы тут остался жить...
      Мужчины умылись и вышли к ужину. Все сели за стол. Мариамна подала горячую картошку и морковную кашу. Лукашин достал из своего мешка зачерствелый хлеб и консервы. Мартьянов разлил водку в рюмки.
      - За вернувшихся и возвращающихся, - сказал он.
      - Хорошая вещь, - сказал Лукашин, выпив рюмку.
      - Напиток для молодых девиц, - сказал Мартьянов. - К старости я стал уважать чистый спирт. Действует без отказа, лишней воды в брюхо не льешь и великолепная дезинфекция для всего организма.
      - Мартьянов, Мартьянов, ты этой отравой погубишь свое здоровье, сказал Веденеев.
      - Наоборот, - сказал Мартьянов. - Мне доктор Иван Антоныч поставил диагноз: вы, говорит, проспиртованы до такой степени, что можете смело болеть хоть холерой, она вас не скрутит... За твое здоровье, Сема. Дай тебе бог устроиться... Я через эту свою культурную привычку думаю прожить сто лет.
      - Сто? - переспросил Веденеев, подмигнул Лукашину.
      - Как минимум, - отвечал Мартьянов.
      - И хочется тебе?
      - А ясно.
      - Ты же верующий.
      - И что из этого следует?
      - Почему же ты цепляешься за земную жизнь? Если полагаешь, что твоя душа бессмертна...
      - Как тебе сказать? - сказал Мартьянов. - Люблю не столь душу свою, сколь тело. Скажешь - нечего тут любить? Абсолютно с тобой согласен. Ну, что тут любить, откровенно говоря?.. Но люблю. Дорожу, и оберегаю, и ублажаю, как могу. Душа-то у меня, Трофимыч, еще хуже, чем тело: самая ординарная душонка. А я ценю души - знаешь какие? понимаешь, Сема?.. души высокие, души большого огня!.. Какой кому прок от бессмертия моей души? Пускай уж лучше тело поживет подольше...
      Мартьянов был с Кубани, в здешних краях жил с 1931 года. "Пострадал по кулацкой лавочке", - объяснял он. Приехал он с женой. Ему было тогда лет пятьдесят. Старуха не вынесла сурового климата, скоро умерла. Мартьянов сначала работал на баржах, потом его взяли на Кружилиху.
      Он сразу понял, чего хочет от него Советская власть. С первых месяцев он стал в число ударников. Сила у него была большая. Всякую работу он соображал быстро. Он дорожил своим новым положением, аккуратно платил взносы в профсоюз, ходил на все собрания. Впрочем, он никогда не пересаливал: перед начальством не заискивал, допускал самокритику в приличной пропорции, а религиозностью своей даже кокетничал. Умный был мужик, непомерной живучести, хоть и пьяница.
      За свою долгую жизнь он побывал во многих местах, перепробовал многие занятия, прочитал много книг. Умел красно говорить о чем угодно, и никогда нельзя было угадать - от души он говорит или с издевкой.
      Павел Веденеев недолюбливал его, называл: "потенциальный мироед". Но старик Веденеев любил поговорить с Мартьяновым, который в рассказах и балагурстве был неиссякаем. Никита Трофимыч слушал его и изредка вставлял коротенькие нравоучительные фразы. При этом он был убежден, что воспитывает Мартьянова в коммунистическом духе и воспитывает приемами глубокими и тонкими, недоступными Павлу. С годами этот союз креп и превращался в обыкновенную стариковскую привязанность.
      А покойный Андрей говорил, бывало, что на Мартьянове лежат напластования всех экономических реформ двадцатого века, начиная от столыпинской системы и кончая ликвидацией кулачества как класса.
      В кухне с черного хода хлопнула дверь, застучали быстрые каблуки, - в столовую вбежала Марийка, дочь Веденеева.
      - Батюшки мои! - сказала она, остановившись и всплеснув руками. Сема!
      Лукашин встал и, конфузливо улыбаясь, одернул гимнастерку. В прежнее время он держался от Марийки подальше - она смущала его... Чем? Да хотя бы тем, что она была молодая и - ему казалось - очень красивая. Она часто смеялась, и он думал, что она смеется над ним. Она была такая подвижная и шумная, что с ее приходом вся комната словно начинала кружиться. Закружилась и теперь.
      До войны она два раза выходила замуж, оба мужа оказались неудачными, и она с ними разошлась. Потому-то ее и дразнили соломенной вдовой; и это тоже смущало Лукашина.
      Разведясь со своими мужьями, она не вернулась к отцу и Мариамне, а продолжала жить отдельно, в комнате, которую ей дали в новом доме.
      - Я человек разочарованный, - говорила она, - что ж, сердце у меня разбитое, оставьте меня одну слезы лить.
      Что-то никто не видел, чтобы она лила слезы, но она любила говорить о разбитом сердце и о том, что из-за негодяев мужчин женщине не может быть счастья...
      - Сема, ох, Семочка, - твердила она растерянно и радостно, - ох, ну какое счастье, когда люди возвращаются... Возмужал, интересный стал, настоящий мужчина...
      - А тогда он что же - женщиной был? - спросил Мартьянов.
      - Он тогда был молодой человек, - отвечала Марийка.
      - Ты садись, - сказал Веденеев, неодобрительно глядя на дочь. Расскажи лучше, за что тебе выговор в приказе.
      - Выговор! - вскричала Марийка. - Не говорите мне, я уже столько слез пролила!.. Уздечкинский Толька запорол деталь, а мне выговор как инструктору. Времечко, Сема: ты работаешь, а кругом детишки. Вот столько недосмотрел - не то приспособление возьмут, и все в брак... Когда уже настоящие работники к нам вернутся? - она пристально посмотрела на Лукашина зеленоватыми глазами, а он стал барабанить пальцами по столу.
      - Ну? - спросил Веденеев, когда Марийка, отшумев, ушла домой и Мариамна увела Никитку спать, и в доме стало тихо. - Что делать будем?
      Лукашин молчал. Не раз ему намекали в этот вечер, что прямая его дорога ведет на Кружилиху. Он и сам об этом подумывал... Но надо подумать еще. Выбрать - так уж выбрать накрепко, чтобы потом не раскаиваться и не метаться.
      - Не трожь его! - сказал Мартьянов, подмигивая Лукашину. - Он теперь помещик, он с нами, пролетариями, может, и якшаться не захочет.
      - Дом можно продать, - сказал Веденеев, - и купить другой здесь, в поселке. Но вперед всего надо стать на работу. Послушай меня, Семен, иди на завод. Каждый рабочий сейчас, пойми, - драгоценная вещь: ведь на фронт работаем...
      - Не знаю, - сказал Лукашин, - посмотрю... У меня специальности нет, - что я заработаю?..
      - Получишь специальность. Мартьянов из тебя за два месяца сделает токаря - он мужик с головой... У нашего профсоюза неправильная тенденция демобилизованным норовят дать работу полегче: табельщиком или в магазин продавцом... Чтобы не напрягался, отдыхал... Не понимают, что ему не отдыхать надо, а становиться на твердую дорогу жизни... Будешь токарем, Семен.
      Веденеев сказал это так же уверенно, как отец Лукашина сказал когда-то: "Будешь счетоводом". Лукашин вздохнул.
      - А живи покуда у нас, - сказал Веденеев, вставая из-за стола, покуда устроишься... Иди - Мариамна тебе постлала на сундуке...
      "Недолго тебе валяться бобылем по чужим углам, - думал Мартьянов, вспоминая, как Марийка хлопотала весь вечер вокруг Лукашина, устроишься... Ты парень не ершистый, тебя которая зацепит, за той и пойдешь..."
      Перед тем как лечь, Лукашин вышел во двор. Был небольшой мороз, тихо, звездно. Праведным сном спал старый поселок... Звоня, прошел по улице под горкой поздний трамвай, его не было видно со двора, только зеленая звезда с шипеньем вспыхнула на дуге и осветила провода... Во втором этаже веденеевского дома вдруг осветилось окно, в окне Лукашин увидел Нонну Сергеевну, жиличку. Она была в пальто и в шапочке, - видно, только что вернулась домой. Он вспомнил, что о ней весь вечер не было сказано ни слова, точно ее не существовало в доме. Она медленно подняла руки, сняла шапочку и задернула занавеску на окне...
      Лукашин стоял, курил трубку и думал. Он думал, что не следует сразу поддаваться уговорам Веденеева, может, другие посоветуют что-нибудь лучшее - кто знает... Деньги у него есть, можно не спешить. И отдохнуть не мешает: вот так стоять и смотреть на белый свет - какой он, оказывается, бывает тихий, и ясный, и кроткий!.. Потом в его мысли вошла Марийка и произвела там шум и смятение. "Очень красивая женщина, - думал Лукашин с волнением, - замечательной красоты женщина!.." Он уже не думал, что она смеется над ним; он видел, что она обрадовалась ему от души... Он думал: каждому человеку нужно иметь около себя близкого товарища, родную душу. Ему представилось, как они с красивой и любящей женой сидят рядышком, рука в руке, и всем друг с другом делятся и советуются... "Что это я думаю, она, может, и в мыслях ничего не имеет... Напрасно я сказал Мариамне, что у меня зубы вставные: она уже, наверно, Марийке доложила..." Марийка, уходя, сказала между прочим, что придет завтра вечером, после смены. "Если придет завтра вечером, значит, хочет со мной увидеться; а не придет, значит - это все так, одно пустопорожнее кокетство..."
      Марийка пришла на другой вечер, пришла и на третий. Через неделю они с Лукашиным объяснились. Еще через несколько дней Лукашин переехал со своим сундучком в Марийкину комнату.
      В доме, где жила Марийка, было восемь подъездов, пять этажей. С каждой лестничной площадки вход в две квартиры. В каждой квартире - три комнаты и кухня.
      Марийка жила по шестой лестнице, на пятом этаже.
      В квартире напротив жил председатель завкома Уздечкин.
      До войны ему принадлежала вся квартира, теперь только две комнаты; в третьей жила секретарша директора Анна Ивановна с долговязой дочкой Таней.
      Анна Ивановна приехала в августе 1941 года. Уздечкин был тогда уже на фронте. Нюра, его жена, уехала с санитарным поездом. Дома с детьми оставалась Ольга Матвеевна, Нюрина мать. Ольгу Матвеевну вызвали в домоуправление и сказали, что она должна уступить одну комнату эвакуированной женщине. Ольга Матвеевна стала кричать, побежала в райсовет и в военкомат - не помогло, везде ее только стыдили. Пришлось смириться. Перед вечером прибыли Анна Ивановна с Таней. Ольга Матвеевна вдруг вошла к ним, не постучав, влезла на стул и стала снимать занавески с окон.
      - Только полгода как куплены, - сказала она обиженно (хотя ее ни о чем не спрашивали). - Еще себе пригодятся.
      Она унесла занавески и вернулась за зеркалом. Ей велено было отдать эвакуированным комнату с мебелью, но Ольга Матвеевна рассудила, что ни к чему им зеркало, обойдутся и так. За зеркалом обои были темные, невыгоревшие; из комочка паутины выбежал паук, побежал по стенке... Анна Ивановна, разбиравшая чемодан, встала с колен и сказала дочери:
      - Ну-ка, Таня, помоги мне.
      Они вдвоем вытащили в переднюю всю мебель, до последнего стула. С абажуром Анна Ивановна долго возилась, пока сняла, вся запылилась и раскраснелась, а сняв абажур, сказала Ольге Матвеевне:
      - Лампочку не отдам. Без света сидеть не намерена. Куплю - тогда отдам.
      Ольга Матвеевна была довольна, что все ее добро осталось при ней. Но было обидно, что приезжая гордячка так легко отказалась от даровой роскоши, ни о чем не просила, все вышвырнула.
      - Спать-то на чем будете? - спросила Ольга Матвеевна.
      - А это уж не ваша печаль, - ответила Анна Ивановна.
      Ольга Матвеевна совсем обиделась. Ей сразу захотелось ссориться. Но придраться к Анне Ивановне было трудно: ее по целым дням не было дома, обедали они с Таней в столовой, в кухню почти не заходили. Поневоле Ольга Матвеевна довольствовалась тем, что всячески осуждала Анну Ивановну: за наряды ("уж седая совсем, а все рядится, да еще губы мажет, как молодая!"); за гордость; за то, что с дочерью говорит не по-русски.
      Анна Ивановна говорила с Таней по-французски и по-английски: четные дни у них были английские, а нечетные - французские. "Хау ду ю ду, ай эм глед ту си ю", - говорила Таня, приходя из школы. "Гуд бай", - говорила она, уходя. Но, лаская Таню, Анна Ивановна говорила ей по-русски: "Дурак мой маленький". И по-русски же кричала, выбегая за Таней на лестницу:
      - Таня! Сейчас же вернись, надень платок, сумасшедшая, я кому говорю!
      До войны Анна Ивановна жила в Ленинграде. У нее был муж архитектор. Таня была тогда небольшого роста и училась в балетном училище.
      Началась война. Муж Анны Ивановны отправил жену и дочь в глубокий тыл, подальше от беды, а сам остался. Анна Ивановна привезла две пишущие машинки: одну с русским шрифтом, другую с латинским - и ни одного дня не сидела без работы. Сразу ее приняли на завод ("оторвали с руками и с ногами" - говорила Марийка). Утром она шла в заводоуправление, а вечером в Дом культуры, на курсы, где она занималась с инженерами и техниками английским языком.
      Выбросив Ольге Матвеевне за дверь все ее вещи, Анна Ивановна купила новую мебель: две кровати-раскладушки, два стула и два простых некрашеных стола; за одним столом занималась Таня, а на другом стояли под блестящими черными крышками обе машинки Анны Ивановны. Таня иногда говорила:
      - Ох, до чего у нас в комнате некрасиво!
      Стуча по клавишам машинки, Анна Ивановна отвечала:
      - Девочка, потерпишь полтора-два года!
      Прошел месяц, и Анна Ивановна получила от мужа письмо, что их квартира на Старо-Невском разрушена бомбой: от всего этажа ничего не осталось. Анна Ивановна плакала, получив это известие. Особенно жалко ей было маленького бюро, которое сделал ей в подарок покойный дядя, краснодеревщик. Работать за этим бюро было неудобно, оно стояло просто так, для украшения, и очень хлопотливо было вытирать пыль с его резьбы. Анна Ивановна сердилась на дурацкую резьбу, - а теперь вспоминала и резьбу, и фарфоровые медальоны с цветами, вделанные в стенки бюро, и, громко сморкаясь, спрашивала у Тани по-русски:
      - Таня, а медальончики помнишь?
      Таня молчала и думала: странная мама, плачет о бюро, а ведь там люди погибли, папа пишет - почти сорок человек... Пусть все пропадет, и мебель, и платья, и рояли, только бы остались живы люди.
      Прошли еще какие-то страшные месяцы, в продолжение которых из Ленинграда почти не было известий. И вот однажды Анне Ивановне сообщили из третьих рук, через знакомых ленинградцев, что ее муж, с которым она дружно и согласно прожила девятнадцать лет, умер от истощения. Анна Ивановна пришла домой с виду спокойная и как-то вяло сказала Тане: "Знаешь, папа умер", - и легла на раскладушку, и велела обомлевшей Тане укрыть ее теплым одеялом: ее била дрожь...
      - Ну что ж, Таня, - сказала она недели через две, - надо устраиваться нормально.
      Она съездила в город, продала свои золотые часы и купила два кресла, диван и кровать.
      - Мы разве не вернемся в Ленинград? - спросила Таня.
      - Мне не хочется, - сказала Анна Ивановна. - А тебе плохо здесь?
      - Нет, - сказала задумчиво Таня, - не плохо.
      - Мне тоже, - сказала Анна Ивановна.
      Они вдруг обнялись и горько заплакали, и плакали долго.
      Может быть, Анна Ивановна и решилась бы вернуться на пепелище своего былого счастья, если бы это требовалось для Таниной балетной карьеры. Но Таня за этот год так пошла в рост, что было ясно - для балета она потеряна. "Ну, куда такую версту коломенскую на сцену!" - думала Анна Ивановна и без колебаний устраивалась в новой жизни.
      Наспех купленные, временные, некрасивые вещи были удалены и вскоре заменены дорогими, красивыми: Анна Ивановна любила жить хорошо. Чтобы заработать побольше, она бралась перепечатывать рукописи, дипломные работы, бухгалтерские отчеты. Зарабатывала стенографией, уроками.
      Она очень уставала. Ночью по большей части спала крепко, и Таня должна была ее будить, чтобы она не опоздала на работу. Но иногда приходили приступы бессонницы. Тогда она лежала и смотрела в окно, которое было против ее изголовья. Легче на душе, когда окно черное, подернутое серебром мороза. Совсем сносно, если по стеклу стучит дождь. Когда на дворе непогода, Анне Ивановне приятно, что она и ее ребенок, ее ненаглядная верста коломенская, находятся под прочной кровлей, что им тепло, что люди к ним относятся с приязнью... И мучительны летние белые ночи! В белую ночь хочется выйти из дома и идти, идти... неведомо куда. В пустынные улицы, под томящее небо, к тому, что было и чего никогда не будет больше...

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15