Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Роза и меч

ModernLib.Ru / Паретти Сандра / Роза и меч - Чтение (Весь текст)
Автор: Паретти Сандра
Жанр:
загрузка...

Сандра Паретти
Роза и меч

1

      Горящее полено с треском раскололось пополам. Взметнулся столб искр и, осев на высоких сапогах для верховой езды стоявшей рядом девушки, прожег на светло-серой замше черные пятна. Каролина не обратила на это никакого внимания. Погруженная в свои мысли, она не мигая смотрела на огонь и машинально постукивала кочергой из кованого железа по пылающему полену. Ее стройная фигура в бархатном облегающем костюме для прогулок верхом отбрасывала длинную тень на светлый каменный пол кухни в замке Розамбу.
      Еще в детстве ее магически притягивал огромный кухонный очаг. Вечерами, когда в замке становилось тихо, она часами просиживала перед ним на корточках. Только что отдраенные каменные плиты пола еще влажно поблескивали, сверкали медные котлы на своих местах, на столе догорали свечи, и зеленая листва на изразцах казалась настоящим плющом, затянувшим стены… С огнем ей всегда было проще разговаривать, чем с людьми, огонь понимал ее. Он был ее стихией – необузданной и всепоглощающей. Но сегодня таинственная магия отступила. Тихий шепот огня потонул в глухом рокоте пушек и непрерывной ружейной пальбе, которые восточный ветер доносил с поля брани.
      С самого раннего утра 21 марта 1814 года под Арси-сюр-Об шла битва между Наполеоном и союзниками: пруссаками, австрийцами и русскими. Граф де ля Ромм-Аллери поставил под ружье своих крестьян, а все свое олово перелил в пули. Симон отвозил их к линии фронта – подводу за подводой. Последнюю – час назад. Во дворе стояли экипажи и повозки, нагруженные доверху домашним скарбом и готовые к отъезду. Сегодня они покинут Розамбу – и может быть, навсегда.
      Ключница Марианна хозяйничала у большого стола посреди кухни. Перед ней возвышалась гора съестных припасов: ветчины, колбасы, паштеты с трюфелями в фаянсовых горшочках, копченые угри, корзинка яиц, серебряные коробки с кофе и чаем, сахар и мука в полотняных мешочках, караваи хлеба, плоские головки сыра, хрустальные вазочки с конфетами и печеньем, а на серебряном блюде лежала груда свежезапеченных каплунов. Марианна аккуратно упаковывала провиант в две огромные бельевые корзины, стоявшие рядом с ней на полу. Это была пухленькая женщина среднего роста, лет пятидесяти. Поверх ее яблочно-зеленого домашнего платья был повязан белый, жестко накрахмаленный фартук. Обычно она хозяйничала расторопно и деловито, однако сегодня движения ключницы казались неуверенными и суетливыми. Она то и дело подбегала к двери, выглядывала во двор, вслушивалась в ночную темноту и, тяжело дыша, возвращалась назад:
      – Каролина! Все спокойно! Боже, вот было бы счастье! Может, господин граф еще передумает, и мы останемся. Разве можно бросить такой красивый замок на произвол судьбы! Это было бы чистым безумием!
      Каролина строго взглянула на нее через плечо.
      – Заканчивайте сборы, Марианна.
      Ключница растерянно застыла у двери с открытым ртом.
      – Да неужто и вы так легко уйдете отсюда? Не произнося больше ни слова, Каролина повесила кочергу на ажурную кованую стойку возле камина, подошла к столу и сама принялась укладывать продукты. Марианна уперла руки в бока. – Боже праведный! Ваша матушка застала только начало. Хорошо, что сия чаша миновала ее. Что же это за времена такие, когда мы, женщины, рожаем сыновей только на смерть! И все из-за этого… – она проглотила бранное слово, готовое сорваться с языка, потому что в этот момент кухонная дверь распахнулась.
      – До самого Арси-сюр-Об слышно, как ты молишься за нашего императора, Марианна!
      Каролина вскинула глаза – однако по лицу Симона ничего нельзя было определить. Даже если бы враг стоял уже у ворот, Симон и тогда бы шутил. Смеясь, он сбросил на стул черную накидку и снял черную широкополую шляпу. Симон Вальмон был не только самым сильным и рослым мужчиной во всей округе, он был и самым верным и преданным слугой, каким может быть только бретонец. Уже более двадцати лет он служил графу Фредерику Огюсту де ля Ромм-Аллери, сопровождал его в итальянском и египетском походах, однако военная карьера его не привлекла, и он так и остался секретарем и управляющим имением графа, А в первую очередь Симон Вальмон остался все тем же бретонским крестьянином. Не спеша, медленными шагами, скрестив руки за спиной, он обошел большой стол и вытащил из груды запеченных каплунов самого крупного.
      – Подождите, месье Вальмон, я вам сейчас накрою!
      Марианна испытывала к Симону чувства более нежные, чем материнская любовь. Но Симон уже жадно впился зубами в хрустящего цыпленка и налил себе из синего фаянсового кувшина вина. Несколько минут все молчали в тревожном ожидании. Каждый думал об одном и том же, но никто не решался заговорить первым.
      – Как там дела? – нарушила наконец молчание Каролина.
      Симон бросил обглоданные кости в огонь и сполоснул руки в круглой, вмурованной в стену мраморной раковине.
      – Ну рассказывайте же! – с нетерпением попросила Марианна. – Закончилась наконец стрельба? Задал император им снова перцу?
      Симон и Каролина обменялись мимолетными взглядами. Лукавая улыбка озарила непроницаемое лицо Симона. В своей неторопливой бретонской манере он начал рассказ:
      – Не знаю, что бы было, если бы не лейтенант Летерп…
      – Что с Альбером? – испуганно перебила его Каролина.
      – Ваш жених вызволил императора из весьма затруднительного положения! Эпизод, достойный того, чтобы войти в учебники истории! Хотел бы я присутствовать при этом. Говорят, все произошло в затишье между стрельбой. Казалось, что враг отступает, но это была не более чем уловка. Откуда ни возьмись поднялось облако пыли – шесть тысяч русских казаков наступают! А наши драгуны врассыпную, будто стадо овец в грозу. И император – один против неприятеля! – Симон выдержал паузу, затем продолжил: – Летерп был единственным, кто не потерял головы. Он выстрелил в гущу удирающих и привел их в чувство. Без него императору пришел бы конец.
      Все это время Симон не спускал глаз с Каролины. Проклятье! Эта восемнадцатилетняя девчонка словно сделана из железа! Она слушала и глазом не моргнув. Еще никогда она так не восхищала его, как в этот момент. Ради нее он бы перевернул весь мир… Марианна нетерпеливо захлопнула крышки на корзинах.
      – Ну и?..
      – Оба живы. Император и Летерп.
      – И мы победили? – не унималась Марианна.
      По лицу Симона пробежала тень.
      – Давай берись! – Вдвоем они подхватили одну из тяжеленных корзин и потащили наружу.
      Дверь за Симоном и Марианной захлопнулась. Каролина сняла с шеи платок, расстелила его на столе и сгребла туда все, что еще оставалось: хлеб, сало, яблоки, бутылку вина. С полки возле двери она взяла переносной фонарь и зажгла его. Потом открыла дверь в примыкавшую к кухне гладильную, из которой по каменным ступенькам можно было выйти на улицу.
      Справа от Каролины раскинулся ночной парк. Но девушка повернула влево и быстро пошла по заросшей тропинке, петлявшей среди деревьев вдоль каменной ограды замка. Показался силуэт старой круглой сторожевой башни. Восемь лет, со дня смерти матери, до сих пор окутанной тайной, никто туда не ходил.
      Вот уже неделю Каролина прятала в башне своего брата Филиппа. Ни одна душа в замке Розамбу не подозревала об этом. Войдя как-то утром в гардеробную, она застала там брата. Он дезертировал из наполеоновской армии. Каролина не раздумывала ни секунды, потому что слишком хорошо знала характер отца. Ему нельзя было говорить об этом. Он тут же выдал бы сына военно-полевому суду – или сам бы свершил над ним суд в порыве слепой ярости. На последнем витке винтовой лестницы Каролина остановилась и трижды стукнула ключом о стену – это был условный знак. Когда она открыла дверь, пламя толстой восковой свечи, стоявшей на круглом столике возле простого ложа, испуганно взметнулось. От сладковатого свечного запаха в комнате было душно. Филипп вскочил с кровати и распахнул объятия навстречу сестре.
      – Солнце взошло! – Он налетел на стол, и свеча опрокинулась на пол.
      – Осторожно, Филипп! – Каролина быстро нагнулась. – Башня моментально вспыхнет.
      – Все спалить? По крайней мере, это был бы эффектный уход. – Смех Филиппа звучал невесело. Он огляделся вокруг. – Здесь так душно. Не понимаю, зачем мать приказала замуровать окна? – Он опять бросился на кровать. – Как она вообще здесь выдерживала?
      В круглой комнатке не было ничего, кроме кровати, стола и стула. Стены от пола до потолка были задрапированы серебристо-черной парчой. На полу лежал фиолетовый ковер. Это была монастырская келья, исполненная мрачной роскоши. В октябре 1805 года, когда Наполеон начал поход против Австрии, графиня, сама родом из Вены, уединилась в этой комнатке в башне в знак молчаливого протеста против мужа, пославшего пятнадцатилетнего Филиппа на эту войну. Год спустя ее нашли здесь мертвой…
      Филипп скрестил руки на затылке. Откинутые назад белокурые волосы открывали красивый лоб. Раньше Каролина не замечала, насколько он похож на мать. Тот же высокий, мягкий изгиб бровей, те же бархатистые карие глаза, тот же тонкогубый рот. Лишь жесткий подбородок и нос с горбинкой достались ему от отца. Неспокойным было это лицо, нервным и агрессивным. Филипп выпрямился, подтянул под себя ноги и обхватил их руками. Он насмешливо поглядывал на сестру.
      – Никак не могу взять в толк, что ты нашла в этом Альбере Летерпе? Неприятностей он тебе, конечно, не принесет, только кучу детей – и скуку.
      – Это будет зависеть от меня.
      Оба рассмеялись, хотя Каролина прекрасно понимала, что его хорошее настроение было наигранным. За ним чувствовалось отчаяние и смятение. В руках она все еще держала узелок, брат, наконец, взял его и развязал.
      – Вчера целый воз, сегодня еще один. Ты что, решила меня на убой кормить?
      – Запасы тебе понадобятся. Сегодня мы уезжаем в Париж.
      Каролина ожидала замешательства или вспышки гнева. Своей вспыльчивостью Филипп превосходил даже отца. Однако брат откинул голову назад и расхохотался.
      – Генерал Фредерик Огюст де ля Ромм-Аллери бежит! Ну, наконец-то хоть что-то человеческое! Прекрасно! Старик начинает вызывать у меня симпатию!
      – Мы не бежим – отец нужен в Париже.
      – Знаю-знаю, моя маленькая героиня! В нашей семье есть только один трус – это я! И как я только мог вообразить, что отец, наконец, раскусил страдающего манией величия корсиканца.
      Серые глаза Каролины сузились и потемнели.
      – Благодаря этому корсиканцу без роду и племени имя Франции будет…
      – …бессмертным и так далее, и так далее, – перебил ее брат. – Твоими устами говорит отец! И вообще все женщины неравнодушны к гениальным чудовищам.
      – Помолчи! – Каролина рукой зажала ему рот. Теперь и Филипп услышал какие-то звуки – легкое позвякивание, будто металлом по камню. – Мне надо идти.
      Она повернулась, но Филипп удержал ее. Не говоря ни слова, он обнял сестру и поцеловал ее в лоб.
      – Я никогда не забуду того, что ты для меня сделала. – Его голос был нежным и проникновенным.
      Каролина вышла из кельи, машинально повернула ключ в замке и положила его в карман. Потом на цыпочках начала спускаться по винтовой лестнице навстречу странным звукам. Толстый ковер, которым мать когда-то приказала покрыть ступеньки, скрадывал ее шаги. Каролина дошла до бокового прохода, ведущего на хоры часовни замка. Теперь она не сомневалась, что звуки доносились именно оттуда. Отодвинув засов, она со скрипом отворила тяжелую дверь, под ее робкими шагами жалобно отозвались половицы. Снизу пробивался слабый свет, и она вдруг увидела, как из-за алтаря появилась высокая костлявая фигура отца с коротко остриженными седыми волосами.
      – Каролина? Ты?
      Она спустилась по крутой лестнице и вышла к органу. Каменная часовня замка Розамбу была старинным сооружением романской эпохи, остававшимся неизменным в течение шестисот пятидесяти лет: купель из красноватого гранита, сводчатый потолок из красного камня, на котором всегда красовался герб графа де ля Ромм-Аллери – роза и меч, хоры с потускневшими фресками и черная поблескивающая базальтовая глыба, служившая алтарем. Единственным украшением алтаря был золотой крест высотой в семьдесят пять сантиметров, отделанный драгоценными камнями. Человеку, входившему в церковь, алтарь не был виден. Свисавшие с боковых стен над крестом четырнадцать знамен полностью закрывали его. Это были знамена четырнадцати сражений, в которых граф одержал победу для Наполеона.
      Со дня смерти матери здесь не отслужили больше ни одной мессы. Это была церковь войны, в которой пахло огнем и кровью.
      – Ты молилась за нашу победу? – Отец поднял лампу и внимательно посмотрел в лицо дочери.
      – Я прощалась. – Ее красивые серые глаза глядели на него спокойно.
      – Странно, когда я давеча услышал шаги, у меня было такое ощущение, будто Филипп дома… – задумчиво произнес граф.
      Каролина выдержала взгляд отца. Она не испытывала страха. Она в любой момент повторила бы снова то, что сделала для брата, и, не задумываясь защитила бы его от гнева отца. И не потому, что она одобряла поступок Филиппа, а просто потому, что он был ее братом. Но граф, похоже, не догадывался об истине.
      – Я еще вчера хотел тебе сказать, – продолжил он, – Филипп не убит, как мы опасались. Я наводил справки. Он, очевидно, попал в плен, – граф запнулся, – или же мой сын… – Он замолчал и отвернулся, не желая, чтобы Каролина видела в этот момент его лицо. Потом зашел за алтарь. – Поди сюда, я должен тебе кое-что показать!
      Каролина подошла к отцу. Ей хотелось рассказать ему всю правду, какой бы тяжелой она ни была для него. Но внутренний голос подсказывал ей, что час еще не пробил…
      Граф поднял фонарь. Луч света упал на пол.
      – Я спрятал здесь шкатулку с золотыми монетами и очень важными документами. Под средним камнем. Когда меня не станет, они могут тебе понадобиться. Симон знает об этом, ему ты можешь доверять.
      Каролина взяла отца за руку, это был ласковый жест, которые он терпеть не мог, но сегодня граф даже ответил на него легким благородным пожатием.
      – Я знаю, Каролина, что бы ни случилось, ты всегда поступишь правильно. – Он показал на герб: – Роза и меч, такова и есть жизнь – любовь и борьба…
      Он отворил дверь в ризницу и подошел к шкафу, в котором хранились церковная утварь и одеяния. Нажал на скрытую пружину, и открылся потайной ящичек, а в нем – серебряная шкатулка. Когда граф поднял ее крышку, взору Каролины предстало сверкающее великолепие драгоценностей.
      – Твоя мать носила эти свадебные украшения только один день – и больше никогда их не надевала. Теперь они принадлежат тебе. – Каролина в восхищении склонилась над сокровищами. – В Париже у тебя будет достаточно времени, чтобы разглядеть эти игрушки…
      Каролина взяла шкатулку. Тем временем отец снял со стены знамя битвы при Маренго, разложил его на каменном полу и развязал шнуровку. Отшвырнув древко в сторону, он сложил полотнище.
      – Я хочу, чтобы меня похоронили с ним, обещай мне это! – Его узкое смуглое лицо с глубоко посаженными глазами под кустистыми бровями и орлиным носом было, как всегда, невозмутимым.
      Каролина могла лишь догадываться, что происходило в его душе…
      Каролина разложила свадебные украшения матери на своей кровати с балдахином: диадема, колье, серьги, браслет и кольцо. Сверкающие россыпи звезд и цветов. Она была не в силах устоять перед соблазном, ей хотелось надеть их хоть на пару минут.
      На лестнице прогремели тяжелые шаги Симона, донесся нетерпеливый голос отца. Через двадцать минут они отправляются. Каролина расшнуровала сапоги для верховой езды, скинула костюм.
      Она так спешила, что, бросая жакет на пуфик, даже не обратила внимания на тихое звяканье ключа от комнаты в башне. Накинув белый кружевной пеньюар, девушка зажгла обе свечи возле большого венецианского зеркала на стене и высоко заколола серебряными гребешками свои отливающие синевой черные волосы. Потом она надела тяжелые украшения, приятно холодившие кожу и словно таинственно нашептывавшие ей: «Париж!» Отступив от зеркала, она улыбнулась. «Мы все сумасшедшие. Филипп, отец, я. И мать, наверное, тоже, иначе бы она носила эти драгоценности…»
      Каминные часы показывали без четверти восемь. К восьми она уже должна быть готова, надо торопиться. Каролина лихорадочно подпорола меховой воротник и опушку на рукавах лежавшего наготове пальто, спрятала в них украшения и торопливыми стежками зашила снова. Большой черный кофр с платьями был уже собран, напоследок она еще раз зашла в свою гардеробную. Там лежали милые ее сердцу детские сокровища: старая матерчатая кукла, оловянные солдатики, маленькая шпага, картонная коробочка; она с шуршанием развернула розовую папиросную бумагу – перед ней лежала серебряная коронационная карета Наполеона филигранной работы, которую отец как-то привез из Парижа. И наконец – папка из красной сафьяновой кожи: письма Альбера.
      Альбер! Ей вспомнились слова брата. Неужели с Альбером ей будет скучно? Она мысленно представила его себе: высокий, богатырского телосложения, на широких прямых плечах – могучая голова с каштановыми кудрями, все в нем было простым и ясным – таким же, как его мир. Мир без терзаний, без проблем – по сути такой не похожий на ее собственный! Но самого Альбера это не смущало.
      Стук в окно заставил ее вздрогнуть. Каролина торопливо раздвинула тяжелые шторы из золотой парчи и увидела стоящего на нижнем выступе эркера мужчину. Вначале она не узнала своего жениха в серой, забрызганной грязью накидке, но потом, ахнув, распахнула рамы.
      Альбер Летерп легко перемахнул через подоконник и оказался перед ней. Лицо его было землистым от усталости, красный мундир под накидкой разодран. От него резко пахло лошадьми, порохом и потом.
      – Нам нужны кареты и свежие лошади! – выпалил он, не сразу заметив, что Каролина в неглиже. – Каролина! – Он заключил в объятия ее стройное, гибкое тело…
      Война, кареты, лошади, все куда-то провалилось. Существовала лишь одна она!
      – Каролина, – пролепетал Летерп. – Он поднял ее и понес к кровати.
      Каролина не сопротивлялась. Она испытывала те же чувства, что и он. Вся трепеща, она лежала, тесно прижавшись к нему, сгорая под его поцелуями и ласками. Его руки уже пытались развязать бант на кружевном пеньюаре.
      – А я думала, ты приехал за каретами, – прошептала она.
      – Я тоже так думал, – шепнул он в ответ и тут опомнился.
      Силой он заставил себя встать.
      – О черт, я действительно должен торопиться, меня ждут. Каролина, ты колдунья. – Летерп пригладил волосы, одернул мундир и тут заметил на полу кофр.
      Перехватив его взгляд, Каролина пояснила:
      – Мы покидаем Розамбу и едем в наш парижский дом. Отец считает, что он нужнее сейчас в Париже, что он может еще быть полезен Наполеону.
      – Мне надо срочно поговорить с твоим отцом. Нужны кареты и лошади, самые лучшие, для императора!
      – Он должен бежать? Битва проиграна?
      – Нам пришлось все бросить. Этой ночью мне надо добраться до Сен-Дизье.
      – Подожди секунду. Я пойду с тобой к отцу. – Каролина исчезла в гардеробной.
      Когда она вернулась, на ней было закрытое шерстяное платье цвета лаванды с единственным украшением – дорогой античной камеей.
      Летерп спешил своих людей на дальнем хозяйственном дворе возле башни. Паренек-конюх наполнил каменную водопойную колоду свежей водой из колодца с журавлем и притащил ясли с овсом. Солдаты обтерли своих взмыленных лошадей и уселись на землю вокруг небольшого костра. Примчалась Марианна с корзиной и начала раздавать солдатам вино, ветчину и хлеб. Видно было, что люди голодны, они жадно хватали еду и торопливо, по-походному ели. Летерп, к которому Марианна подошла после всех, отмахнулся. Ему было не до еды.
      – Дайте мне! – Один из солдат вскочил, выхватил у Марианны из рук бутылку с вином и встал перед Летерпом. Это был Перан, старый вояка с безумным, изъеденным оспой лицом. – Здешний замок можно было бы превратить в отличный опорный пункт, а? – Он опрокинул бутылку над своим ртом и выпил ее всю до дна.
      Перан раздражал Летерпа, но он промолчал. Потому что не хотел связываться со старым воякой, который слыл в отряде за ненормального. А тот еще ближе подошел к нему:
      – Партизанская война! Понимаешь… Надо сделать, как русские: все поджечь, чтобы врагу ничего не досталось. – Не мигая, он смотрел в догорающий костер, и в его пьяной голове зрело решение…

2

      Арси-сюр-Об все еще полыхал. Каролина прижалась лицом к окну кареты. Перед ее глазами стояли картины их отъезда… Симон, согнувшийся под тяжестью кофра; отец с огромной связкой ключей, закрывающий все двери и ворота; плачущая Марианна с красным шерстяным платком на плечах, их верная ключница и мастерица на все руки, бредущая в ночи, чтобы найти пристанище в доме своего брата. И, наконец, Месяц, ее любимый вороной жеребец с белой звездой на лбу, радостно заржавший, когда Симон вывел его из конюшни и пристегнул к лошади Альбера.
      За окном мелькали лоснящиеся конские крупы, разноцветные мундиры, время от времени появлялось напряженное, измученное бессонной ночью лицо Альбера.
      Три кареты для Наполеона, карета и хозяйственные повозки графа ехали по парку, прилегающему к замку Розамбу. В этих местах Каролина выросла, сюда ее семья выезжала из Парижа каждое лето, а иногда проводила и зиму, как в этом году. На посыпанных гравием дорожках мама учила ее ходить. В пруду около турецкого павильона они со старшим братом купались в жаркие дни и однажды она чуть не утонула. Ее спас Филипп. А вот каменные изваяния у фонтанов в конце парка… Ребенком она горько оплакивала их, думая, что это заколдованные люди. Как давно это было…
      Они миновали парк и выехали на открытую местность. Вдоль ручья был сооружен свод из Ветвей, сплошь увитый дикими розами. Там Альбер впервые поцеловал ее, там под его ласками в ней впервые проснулась женщина.
      Ночь была холодной. Каролина протерла запотевшее окно. Альбер по-прежнему скакал рядом с каретой. Она пыталась разглядеть его лицо, но не могла различить ничего, кроме темного силуэта на фоне полыхающего неба. Каролину знобило, и вдруг ее охватил ледяной, полный дурных предчувствий страх за своего жениха. Ей захотелось остановить карету, вскочить на Месяца и поскакать рядом с Альбером!
      Отец сидел напротив, держа руки на коленях, погруженный в свои мысли. Он, воин по природе, не знавший поражений, вынужден теперь быть в стороне – годы и болезни от старых ран сделали свое.
      – Война – это что-то ужасное! – Каролина чувствовала себя вытолкнутой в холодный, неуютный мир, наводивший на нее уныние.
      Когда отец откликнулся из темноты, ей стало немного легче.
      – Конечно, ужасное, но одновременно и человеческое. Ведь человечество воюет испокон веков. Во всем живом изначально существует это стремление к борьбе, между всеми людьми, даже любящими друг друга. – Немного помолчав, он продолжил. – Твоя мать была тихой, кроткой женщиной, но я уверен, что в каждой своей молитве она просила Бога, чтобы он обуздал меня. Она хотела видеть меня более мягким, покладистым и даже слабым… А я хотел оставаться самим собой. Это тоже борьба…
      – Я просто не могу понять, почему Господь допускает вражду, войны, этот жуткий хаос? Может, он забыл о нас? – Каролина сама удивилась своим словам.
      – Прекрасно понимаю твои сомнения. И тебе еще частенько придется сомневаться в справедливости мира. Но все испытания нам посланы свыше. Достаточно, если Бог будет напоминать о себе раз в двести лет – в людях, в которых все велико: и разум, и мужество, и сердце…
      Дорога сделала крутой поворот, с которого в последний раз можно было увидеть замок Розамбу. Каролина открыла окно. Альбер тут же придержал лошадь и склонился к ней. Его голос был полон нежности:
      – Ночь прохладная, ты не замерзнешь?
      Но Каролина не услышала его. Там, где стоял замок с широким, мощным фасадом и круглыми сторожевыми башнями, в ночном небе полыхало зарево пожара. Розамбу горел! Филипп! Не раздумывая ни секунды, Каролина распахнула дверцу кареты.
      – Остановись, Симон! – громко крикнула она и уже опустила ногу на подножку, но отец оказался проворнее.
      Схватив за плечи, он втянул ее обратно в карету. Дверца резко захлопнулась.
      – Что это значит, черт подери? Хочешь себе руки-ноги переломать?
      – Розамбу горит! Посмотри же! Я должна вернуться!
      Граф оглянулся.
      – Чего ты хочешь? Вернуться ради какого-то горящего каретного сарая? Опомнись!
      Ему не понять ее. Ведь он не знает того, что знает она. Каролина отчаянно попыталась вырваться.
      – Пусти меня, иначе пожалеешь! – В этот момент он был не отцом, а лишь чужой силой, столь же враждебной, как огонь, который сожрет Филиппа…
      Граф ошеломленно посмотрел на дочь и опустил руки. Симон остановил лошадей, и Каролина спрыгнула на землю.
      – Скорей моего коня! Отвяжи Месяца!
      Она уже собиралась вскочить на вороного жеребца, но тут отец заломил ей за спину руки.
      – Каролина! Не делай глупостей! – Крепко держа ее заломленные руки, он подтолкнул дочь к карете. – Давай трогай, Симон! – И к Каролине; – Вперед, залезай! – Мертвая хватка, которой он сжимал ее запястья, вызывала у Каролины такую боль, что ей хотелось кричать, но она только стиснула зубы.
      – Филипп в Розамбу, он заперт в башне! – Произнесла она с отрешенным спокойствием, не заботясь о том, что ее услышит Летерп.
      Сейчас Филиппа могла спасти только правда.
      – Филипп?! – Отец мгновенно отпустил ее.
      – Да, Филипп. Я сама спрятала его там, в маминой башне, – от тебя!
      На какой-то миг граф оцепенел. Значит, то, что он подозревал все это время, но в чем не хотел себе признаться, – правда. Его сын, сын наполеоновского генерала де ля Ромм-Аллери – дезертир! Спрятанный в собственном доме!
      Каролина увидела, как окаменело лицо отца – сейчас он вынесет смертный приговор, как тогда, в охотничьей хижине замка, когда нашли семнадцатилетнего сына арендатора, который дезертировал. «Дезертир расплачивается своей жизнью», – сказал он родителям юноши и заставил их выдать его военно-полевому суду. Каролина, затаив дыхание, смотрела на отца.
      – Я сам поскачу туда.
      – Возьми меня с собой! – попросила она.
      Он покачал головой.
      – Это касается только нас с Филиппом. Поезжайте потихоньку дальше, не ждите.
      Каролина молча кивнула. Она пыталась прочитать по лицу его мысли. Что он сделает? Как поступит? Будет ли сам судить Филиппа? Отец легко вскочил на лошадь и галопом помчался назад. Летерп, молчавший все это время, подошел к Каролине.
      – Почему там оказался Филипп?
      Она не ответила. Только до боли в глазах всматривалась в даль, пытаясь разглядеть, что горит. Кажется, как раз именно часовня и башня. Каролина закрыла лицо руками.
      Еще один человек прислушивался к разговору дочери и отца: Перан. За время короткого привала в Розамбу он выпил три бутылки вина, и в его задурманенном мозгу родилась идея – отчаянная, бессмысленная и преступная: он решил поджечь замок. Враг не получит ничего, кроме тлеющего пепла… И он осуществил свой замысел. Теперь Перан придержал своего коня, на что никто не обратил внимания, и когда расстояние между ним и обозом стало достаточно большим, с приспущенными удилами помчался к замку вслед за графом.
      Горели деревянные постройки на хозяйственном дворе. С крыши каретного сарая, где занялся огонь, он перекинулся на примыкающий к ней проход по крепостной стене в круглую деревянную башню. Башня была одной из самых древних частей замка Розамбу, дерево насчитывало не одну сотню лет и было изрядно прогнившим. Слева огонь не нашел чем поживиться: часовня была каменная и справа проходила каменная ограда замка. Лишь башня представляла пищу для огня, и от нее ничего бы не осталось, кроме горстки пепла.
      Граф привязал коня у ворот и бросился к башне. Он не заметил Перана, который подъехал следом, спешился и, привязав рядом своего коня, тихонько вошел в ворота. С отсутствующим лицом граф смотрел, как огонь подбирается к башне, в которой находится его сын. До него доносились шипение прожорливых языков пламени и едкий запах гари. Разве это не Божий суд? Разве тут не вмешались Высшие силы? Если его сын расплатится сейчас за трусость жизнью, то честь его еще Может быть спасена – этим очищающим огнем. Граф содрогнулся от собственных мыслей, но обуздать их уже не мог. Он позаботится, чтобы фамилия его сына была включена в списки пропавших без вести, а через пару лет Филиппа объявят погибшим. Честь сына, честь семьи были бы спасены. Но Каролина! Она раскусит его, в этом нет сомнения, тогда он лишится и дочери. И он принял решение.
      Граф был генералом, прославившимся своим необычайным хладнокровием, В моменты крайней опасности он, так часто становившийся жертвой своего необузданного темперамента, действовал всегда спокойно и обдуманно. Так было и сейчас. Граф рванул двери хозяйственного сарая, принес оттуда мотыгу, ведро с песком, мешки и кожаные ремни. Снял свое тяжелое суконное пальто и бросил его вместе со шляпой и мешками в колоду, из которого поили лошадей. Подождал, пока все пропитается водой. Мокрыми кусками мешковины обмотал ноги, закрепив их кожаными ремнями. Вытащил пальто, с которого струями текла вода, натянул его на себя и по самые брови нахлобучил шляпу. В таком виде он вошел в часовню. С хоров валил черный дым.
      Набрав в легкие воздуха, граф бросился по узкой лестнице на хоры. За органом было старинное окошко-розетка из разноцветного стекла с семейным гербом. Разбив его мотыгой, он очутился в проходе по крепостной стене, который уже начинал гореть. Дым был таким густым, что почти ничего не было видно. Граф проскочил сквозь дым. Вот наконец и винтовая лестница, пламя подбирается к ней. Одна ступенька провалилась под ним. Правой рукой он уцепился за толстый шнур, укрепленный на стене и служивший поручнем, плотно прижавшись к стене, начал подниматься вверх. Когда он наконец очутился у двери, То заметил, что мотыги в руках у него нет. Со всей силой граф навалился на дверь. Рядом трещал огонь. Глаза и горло разъедал удушливый дым. Неожиданная слабость овладела графом. Но он, превозмогая дурноту, снова и снова бил плечом в Дверь, Пока та не слетела с петель. Он упал вместе с Ней. С трудом поднявшись, граф нащупал в дыму что-то мягкое, это был Филипп. Он потряс бесчувственное тело. Сын не откликался. Из последних сил он ухватил Филиппа под мышки и поволок. Языки пламени обжигали его, половицы с треском проваливались под ногами. Наконец он добрался до прохода и разбитого окошка…
      Во дворе граф положил сына на землю. Он склонился над Филиппом, прижал ухо к его груди и прислушался. Сердце билось, слабо и прерывисто.
      Взяв сына за запястья, граф начал разводить его руки в стороны. Тихий стон был первым признаком возвращающейся жизни. Граф бросился к колодцу, наполнил ведро холодной водой и выплеснул ее на сына. Дрожь прошла по телу Филиппа, потом он медленно, словно сомнамбула, приподнялся на локтях и растерянно огляделся, как человек, проснувшийся после кошмарного сна…
      Наблюдавший за ними Перан вышел из-за дерева, слегка покачиваясь, приблизился к Филиппу и присел перед ним на корточки, чтобы получше рассмотреть. Когда он встал, его лицо было искажено злорадной гримасой. Он залился пьяным смехом:
      – Смотрите-ка! Пропавший без вести лейтенант де ля Ромм! Так вот, значит, где он скрывается, в этом укромном местечке! Я так и знал, что здесь что-то нечисто. – Он вызывающе повернулся к графу, обдав его винным перегаром. – А остальные? Господин граф? Вместе с вашим сынком испарились еще трое. Где они?
      Граф вытащил из кармана пистолет, взвел курок и прицелился в Перана, но потом опустил оружие и холодно бросил:
      – Это касается только меня и моего сына. Понятно? Исчезни, пока я тебя не пристрелил, – он отвернулся, не обращая больше на того внимания.
      Граф не видел, как Перан направился к башне, одержимый лишь одной идеей – найти и других дезертиров…
      – Я их вытащу оттуда, этих предателей, этих псов… – бормотал он себе под нос.
      Филипп встал с земли, доковылял до колоды с водой, зачерпнул полные пригоршни и жадно выпил. Потом выпрямился и подошел к отцу. Он бросил взгляд на пистолет, который граф все еще держал в руке.
      – Ну, сделай же это, – произнес он твердым голосом. – Ты ведь хочешь судить меня.
      Отец не пошевелился. Не мигая, смотрел он на сына, стоявшего перед ним в белых рейтузах и зеленом мундире офицера-драгуна.
      – Ну же, отец! Подумаешь, одним человеком будет меньше. Твой обожаемый император истребил целое поколение! – Филипп еще на шаг приблизился к отцу и распахнул на груди мундир. – Чего же ты ждешь? Я, правда, многое забыл из того, что мне вдалбливали по уставу, но одно помню твердо: дезертир стоит не больше, чем бешеная собака… Ну давай же, спасай честь графов де ля Ромм-Аллери!
      Покачав головой, отец убрал оружие. Он боролся с чувствами, не совместимыми с его честью.
      – Мне нужно возвращаться, – спокойно произнес он. – Наши пути расходятся – навсегда. Прощай. – Он вытащил портмоне, достал оттуда несколько банкнот и протянул их сыну.
      – Ты знаешь, что ты делаешь? – саркастически усмехнулся Филипп. – Ты помогаешь бежать дезертиру.
      – Я помогаю своему сыну. В последний раз. Отныне у меня нет сына – я только что потерял.
      Граф повернулся, чтобы уйти, но Филипп схватил его за руку.
      – Нет, погоди! Мы еще не все сказали друг другу. Я слишком долго молчал. Мальчишкой ты отправил меня в кадетский корпус, а в пятнадцать лет дослал на войну против Австрии, против родины твоей жены, моей матери, и это убило ее! А ты спокойно пережил ее смерть! Ты был так слеп – или так жесток? Я уже тогда потерял отца!
      Графу показалось, что он впервые заглянул в душу сына. Он вдруг остро почувствовал, что в Филиппе продолжает жить что-то от него самого, но в тот же миг это чувство пропало. Истошный вопль, донесшийся из башни, заставил обоих вздрогнуть – пронзительный предсмертный крик. Они успели увидеть в огне Перана, беспомощно размахивавшего руками, и тут же башня с грохотом обрушилась и погребла его под собой.
      – Вот и еще один отец лишился своего сына, – произнес Филипп. И помолчав, добавил: – Ну что ж, до встречи в Париже! Обещаю тебе, я буду там, когда Париж капитулирует! – Не обращая внимания на деньги, которые отец все еще протягивал ему, Филипп повернулся и пошел к двум лошадям, беспокойно ржавшим у ворот.
      Он отвязал коня Перана и поскакал прочь.

3

      Темно-серые глаза Каролины тревожно мерцали, она беспрестанно выглядывала из окна: не видно ли догоняющего отца, и казнила себя, что не поехала вместе с ним на помощь Филиппу. Альбер, который теперь сидел в, карете, медленно катившейся по дороге меж раскидистых деревьев, обнял ее. Откинув голову, Каролина улыбнулась ему. Однако мыслями она была там, в замке, с отцом и Филиппом. Альбер наклонился и указательным пальцем бережно обвел черты ее лица. Блестящие густые брови, изящно выточенный нос с подрагивающими ноздрями, четко очерченные чувственные губы, нежный овал, упрямый подбородок.
      – Через несколько дней мы будем в Париже, – нарушил он молчание. – Вот увидишь, скоро наступит мир. И тогда мы поженимся! Наконец ты будешь целиком принадлежать мне. Дни и ночи! Мы всегда будем вместе, объедем весь мир. Ведь ты так хотела этого!
      Каролина недоумевала. Что произошло с ней? Ведь она по-прежнему любит его? Пусть даже их чувства и непохожи на ту любовь, о которой она мечтала: огонь, пожирающий человека.
      Стук копыт прервал ее мысли. Их догонял отец. Темный круп Месяца блестел от пота. Граф что-то прокричал, и карета остановилась.
      Каролина и Альбер вышли. Альбер принял у графа поводья и вопросительно посмотрел на него. Но вопросов никто не задавал.
      – Вы потеряли одного человека, – сказал граф Альберу. – Пожилой солдат с оспенным лицом.
      – Перан?
      – Он поскакал вслед за мной. Возможно, хотел мне помочь. Он был в горящей башне, когда та рухнула.
      Каролина внимательно смотрела на отца, стараясь угадать, что произошло возле замка. Она восхищалась отцом, его абсолютным спокойствием, хотя временами его хладнокровие и внушало ей ужас.
      У Летерпа было много невысказанных вопросов, но вид графа не располагал к беседе. К тому же время подгоняло, и он лишь произнес:
      – Теперь нам придется расстаться. Этой ночью я должен быть в Сен-Дизье. А вы едете слишком медленно. Большое спасибо за кареты.
      – Скажите императору, что он всегда может рассчитывать на генерала де ля Ромм-Аллери.
      Граф деликатно отвернулся, не желая мешать молодым людям при расставании.
      Альбер с неожиданной порывистостью, не свойственной ему раньше, обнял невесту и, крепко поцеловав, прошептал:
      – Скоро ты будешь моей – и днем, и ночью!
      Отряд Летерпа свернул на одну из боковых дорожек и исчез. Каролина помахала ему вслед и села в карету рядом с отцом. Граф постучал в стенку.
      – Вперед, Симон! – Карета рывком тронулась.
      – Он жив? – спросила Каролина.
      Отец кивнул. Лицо его оставалось непроницаемым, и она не осмелилась расспрашивать дальше.
      Пошел дождь. Капли звонко барабанили по крыше кареты. Каролина положила голову отцу на плечо, закрыла глаза, но задремать не смогла. Поездка ей казалась сплошным кошмаром: монотонный шум дождя, запотевшие от холода окна, подпрыгивание кареты на плохой дороге, голос и свист кнута Симона, подгоняющего лошадей. На какой-то почтовой станции они сделали остановку. Это было глубокой ночью. Только забрезжил рассвет, как они снова двинулись в путь. Иногда ветер доносил до них одиночные выстрелы отдаленных боев сторожевого охранения.
      Был уже полдень, когда они добрались наконец до Сен-Дизье. Над биваком, разбитом на подступах к городу в поле, низко висело тяжелое, затянутое тучами небо. Все было серым и мокрым: палатки, лошади, повозки и кареты, люди, сновавшие между ними. Граф достал из багажа новое пальто, накинул его на плечи и сказал дочери:
      – Подожди меня здесь, мне нужно к императору.
      Симон наполнил две кожаные сумки овсом и подвесил их лошадям. Каролина тем временем тоже выпрыгнула из кареты, разгладила смявшиеся юбки и отряхнула фиолетовое суконное пальто, отороченное пушистым мехом рыси. Глядя в окно кареты, она поправила прическу. Волосы были высоко заколоты и пышно и непокорно выбивались из-под серого берета. Это шло ей гораздо больше, чем манерно уложенные локоны. Каролина извлекла из сумочки благоухающий кружевной платочек и сунула его в рукав. Туалет был завершен. Симон протянул ей с козел корзинку с провизией.
      – Вы, конечно, голодны?
      – Нет, сгораю от любопытства! Пойду немного осмотрюсь и скоро вернусь.
      Местность была заболоченной, повсюду стояли лужи. Подобрав двумя руками подол, Каролина маленькими шажками прокладывала себе путь между измотанными и оборванными солдатами, лежавшими прямо на голой земле. До сегодняшнего дня она знала армию лишь по парадам и картинам баталистов, а то, что предстало глазам сейчас, потрясло ее – это была побежденная армия, состоявшая из юнцов и инвалидов. Там, где она проходила, солдаты поднимались, кричали вдогонку весьма сомнительные шутки, свистели сквозь зубы. У Каролины по спине бежали мурашки. Ей было не по себе от такой манеры выражать свое восхищение, и она очень обрадовалась, обнаружив остроконечную палатку с императорским штандартом. Там же поблизости стояли три кареты. Она пошла к ним и увидела, как какой-то солдат закрашивал герб графа де ля Ромм-Аллери большим золотым N. Поблизости стояла Кира, лошадь Альбера. Каролина потянулась, чтобы погладить животное, но оно нервно и пугливо отпрянуло и шумно зафыркало. Она подошла к карете. Занавески были задвинуты. Быть может, Альбер еще спал. Ее рука потянулась к серебряной круглой ручке. Рядом кто-то закричал:
      – «Остановите ее! Скорее!», – но Каролина уже открыла дверцу.
      При виде страшного зрелища ее полная надежды улыбка вмиг погасла.
      На полу кареты лежал окровавленный Альбер с зияющей раной поперек лба.
      – Альбер! – Каролина как подкошенная упала на тело убитого.
      Император встал из-за походного письменного стола и пошел навстречу входящему.
      – Генерал де ля Ромм! Как приятно увидеть старого знакомого.
      В круглой палатке из тяжелого зеленого шелка, с вышитым золотом орлом позади стола, на низких каменных цоколях стояло пять широких медных тазов, доверху наполненных раскаленным углем. Благовонные палочки из алоэ, тлеющие на решетке над углем, источали терпкий аромат.
      – Я весьма сожалею, что наша встреча омрачена плохой новостью для вас, – начал император. – Ваш будущий зять, лейтенант Летерп, мертв…
      – Летерп? Мертв? – Граф в растерянности смотрел на Императора.
      – Вражеский дозор. Они напали на обоз с каретами. Летерп пал в бою. Остальные прорвались.
      Граф опустил голову. Первая же мысль была о Каролине. Он должен быть с ней. Немедленно, прежде чем она узнает это от других. Наполеон положил руку на плечо графа и тихо произнес:
      – Всегда уходят лучшие… – Его волевое лицо на какой-то момент утратило спокойствие, и на нем проступило глубокое изнеможение.
      Снаружи раздались голоса. Полог раздвинулся, и нерешительно вошел солдат охраны.
      – В чем дело? – набросился на него император. – Я хочу, чтобы мне не мешали!
      – Ваше величество! Там упала в обморок молоденькая девушка… около кареты… она нашла мертвого.
      Не успел он договорить, как граф опрометью выбежал из палатки.
      Каролина неподвижно лежала на теле убитого, обвив его руками. Волосы выбились из-под мехового берета и черными тяжелыми прядями ниспадали на лицо Альбера, закрыв смертельную рану.
      – Каролина! – Граф осторожно помог дочери подняться.
      Она не противилась и прислонилась к отцу, уткнувшись лицом в его плечо. Оберегающим жестом граф обнял ее и хотел увести, но заметил императора, последовавшего за ним.
      – Ваше величество, позвольте вам представить мою дочь, – граф наклонил голову к Каролине и тихо что-то ей сказал.
      Она высвободилась из его объятий. Однако отец напрасно ждал, что дочь склонится перед императором в реверансе.
      Каролина стояла неподвижно, высоко держа голову. Ее взор был устремлен на легендарного мужчину в зеленом мундире, на его лицо, бледное в холодном свете серого дня. До этого она видела императора лишь издали – во время парадов и на портретах. То, что он излучал сейчас, на таком близком расстоянии, был не в состоянии передать ни один портрет.
      – Графиня, – прервал Наполеон молчание, – я понимаю вашу боль. Я страдаю вместе с вами.
      Она прямо посмотрела на него, ее глаза вдруг превратились в два черных жгучих уголька.
      – Тогда вам приходится страдать с очень многими, с миллионами! – Ее голос был тихим, ледяным и обвиняющим, полным ненависти.
      Граф схватил дочь за локоть. Ужас был написан на его лице.
      – Ваше величество! Простите! Это шок, она не ведает, что говорит.
      Каролина вырвалась из рук отца и сделала шаг к Наполеону. Движением руки показала на мертвого Летерпа на полу кареты, потом в сторону, туда, где на голой земле лежали измученные, оборванные солдаты – остатки великой армии. И вдруг всхлипнула – и рухнула на землю.
      Император подхватил ее на руки. На лице девушки, еще секунду назад полыхавшем от ненависти, было выражение детской беспомощности. Из-под длинных черных ресниц катились слезы.
      – Ваше величество… Простите! Я позабочусь о своей дочери. Здесь поблизости есть монастырь цистерцианок. Туда я ее и отвезу.
      – Это теперь касается и меня, граф, – император подозвал охрану и отдал короткий приказ.
      Принесли носилки. Четверо слуг положили на них бывшую без сознания Каролину, прикрыли сверху красным шелковым покрывалом и задвинули носилки в просторную императорскую карету. Привели верховых лошадей, и Наполеон вместе с графом поскакали впереди кареты к монастырю.

4

      Каролина поставила поднос на столик возле кровати и откинулась на подушки. Прошло четыре дня с тех пор, как ее привезли в монастырь. По распоряжению настоятельницы сегодня ее кровать выкатили в зимний сад.
      Ночью пришла весна. Через высокую застекленную стену светило яркое мартовское солнце.
      Настоятельница переходила с медной лейкой от одного растения к другому. Эти двадцать квадратных метров цветущих зарослей с выложенной камнем дорожкой посередине и плещущимися фонтанчиками у стен были ее единственной радостью. Время от времени она бросала взгляд на гостью. Первые два дня та была без чувств. Потом жизнь постепенно вернулась к ней. Однако она ничего не ела, оставалась апатичной, безучастной ко всему, и настоятельнице никак не удавалось расшевелить ее, пробить это жутковатое молчание. Подойдя ближе, настоятельница увидела пустой поднос. Графиня все съела: рис, фрикасе из дичи, салат, ореховый крем. Настоятельница отставила в сторону лейку и присела к девушке на кровать.
      – Я рада, что вам лучше. Значит, я могу сегодня отослать курьера. У вас есть особые сообщения для императора?
      – Для императора? – Каролина невольно приподнялась. – Как я могла бы себе такое позволить?
      – Он был очень озабочен вашим здоровьем. И настоятельно просил меня держать его в курсе.
      Каролина опустилась на подушки. Ее лицо замкнулось. Странные чувства боролись в ней. Значит, это была правда, а не лихорадочный бред… Она противилась этому всеми силами, но голос и взгляд Наполеона преследовали ее, тревожили. Ей казалось, что она продолжает слышать и ощущать их на себе. Это было насилием над ее волей, рядом с которым меркло все остальное: воспоминания об Альбере, отчаяние, вызванное его смертью, бессильная ненависть к тому, ради кого он отдал жизнь. Она попыталась стряхнуть с себя таинственное наваждение.
      – Что с моим отцом? – спросила она. – Вам что-нибудь известно о нем?
      – Он уехал вместе с императором в Париж.
      – Без меня? – Каролина сказала это скорее сама себе.
      Настоятельница подняла брови.
      – Мне кажется, молоденькой девушке здесь безопаснее.
      В ответ Каролина звонко, вызывающе рассмеялась. «Мое первое впечатление было верным», – подумала настоятельница. Когда четыре дня назад девушку принесли без сознания, при виде спутанных черных волос, обрамляющих красивое лицо, и в обмороке хранившее следы гордыни и непокорства, ей пришло на ум сравнение с дремлющим хищником. С существом диким, строптивым и сильным. Что бы ни случилось с этой девушкой, она найдет в себе силы вновь подняться, восстать, как птица Феникс из пепла. Настоятельница непроизвольно покрутила кольцо, которое носила на мизинце левой руки. На темно-синем лазурите был выгравирован герб герцогов де Ламар Феникс. В семье веками жила вера в магическую силу сказочной птицы. Ей она не помогла ни разу. Герцогиня была полностью сломлена тогда, десять лет назад, получив известие о смерти возлюбленного. Она покинула Париж и удалилась в монастырь. В Париже до сих пор бродят слухи, что герцогиня Элиэтт де Ламар скрывается под вымышленным именем в Англии. Лишь один человек знал правду: ее сводный брат Жиль. Но и ему не удалось вернуть ее к прежней жизни. Все ее существование было сплошным ожиданием, она это прекрасно понимала: ожиданием смерти. Но эта молодая особа была сильным созданием, для нее всегда будет существовать другой манящий берег – жизнь.
      Голос Каролины вывел настоятельницу из задумчивости.
      – А неприятель?
      – Приближается к Парижу! На этот раз все поставлено на карту.
      Симон знал, что делал, оставив в монастыре жеребца Каролины. Когда она узнала об этом, удержать в постели ее было уже невозможно. Два дня настоятельнице еще удавалось помешать ее конным прогулкам. На третий день Каролина уже не спрашивала. Ранним утром она вывела Месяца из конюшни и поскакала за ворота монастыря.
      Положив руку на шею Месяцу, Каролина ласково похлопала его но блестящему загривку. Вороной скакун с белой звездой во лбу уносил ее все дальше и дальше от монастыря, взлетая па пригорки, навстречу восходящему солнцу.
      Каролина изголодалась по воздуху, свободе, жизни. При первой же возможности она покинет монастырь и уедет и Париж. Как вообще отец мог бросить ее здесь одну? Неужели дела были так плохи? Но именно поэтому он и должен был взять ее с собой. Перед ней открылась просторная холмистая равнина, вдоль ручья были разбросаны отдельные березки, вдалеке маячил темный силуэт леса.
      Каролина тесно-тесно прижалась к Месяцу, погоняя его:
      – Быстрее, Месяц! Еще быстрее! – Ее волосы развевались по ветру.
      Она обожала лететь вот так между небом и землей…
      И в тот же миг тишину разорвали выстрелы.
      Месяц встал на дыбы. Каролине с большим трудом удалось успокоить коня. Потом она увидели кавалерийский эскадрон. Он постепенно отделился от тени, отбрасываемой лесом, и словно темное облако перемещался по залитой солнцем равнине. Мундиры распознать было невозможно из-за солнца, стоявшего у всадников за спиной. Они приближались с пугающей быстротой. Теперь Каролина различила высокие прямые шапки. Казаки! Девушка круто развернула лошадь. Крупным галопом она помчалась назад и, пригнув голову, влетела в калитку монастыря.
      На хозяйственном дворе царила суета. Взволнованные сестры в белых развевающихся рясах и черных накидках таскали бревна и мешки с песком, баррикадировали большие ворота тележками и досками. Среди сестер она заметила высокого монаха в низко надвинутом капюшоне. Он отдавал короткие четкие команды. Не успела Каролина всему этому удивиться, как у низкой монастырской стены уже появились первые черно-зеленые папахи. Воздух вдруг наполнился дикими воплями – и Каролина увидела, как со стены в монастырский двор спрыгивают казаки. За ними следовали все новые и новые. Мгновение – и двор кишел красными рубахами.
      Каролина поспешила к маленькой потайной калитке, которая вела в галерею вокруг монастырского двора. Здесь было тихо и спокойно. Из монастырской часовни доносилось бормотание молившихся монахинь. Каролина побежала по галерее в поисках настоятельницы. Неожиданно она услышала за спиной звон шпор. Не оглядываясь, Каролина припустила что есть мочи. Однако тяжелые позванивающие шаги приближались. Две сильные руки схватили ее за талию. С трудом переводя дыхание, она обернулась и увидела перед собой молодое смеющееся лицо мужчины. Она попыталась вырваться, но руки казака крепко держали ее. Его озорной смех уступил место удивлению.
      – Во Франции все монашки такие красивые? – Он говорил на ломаном французском.
      Мягко, но настойчиво он подталкивал Каролину, пока та не оказалась прижатой спиной к стене.
      Страха Каролина не испытывала, только нетерпение.
      – Отпустите меня, немедленно! – Она опять попробовала освободиться от цепкой хватки.
      Казак упрямо покачал головой. Глаза его сузились, дыхание стало прерывистым, и с неожиданной грубостью он рванул на ней одежду.
      Каролина почувствовала его желание. Его руки жадно скользили по ее телу, и что-то в ней отозвалось на эти требовательные мужские руки и пылкие слова, которые бормотал юноша. Значения слов она, правда, не понимала, но их дикая нежность дурманила. Не ослабляя хватки, он увлек ее за собой на пол. Каролина пронзительно закричала, и в тот же момент он выпустил ее. Она увидела, как он одеревенело выпрямился и поднял руки, показывая, что сдастся. А потом за спиной казака блеснула шпага. Все произошло в считанные секунды: высокий монах с низко надвинутым на лоб капюшоном; казак, обернувшийся на приказ… два свистящих удара шпагой… искаженное от боли лицо казака, его рука, схватившаяся за щеку… Смертельно побледнев, казак прислонился к стене, в замешательстве разглядывая кровь на руке.
      Когда Каролина обернулась, монаха нигде не было видно. Кто-то позвал ее по имени. Раскинув руки, к сестре подбегал Филипп. Увидев казака, он оторопел. Подошел к нему ближе, взял за подбородок и повернул его левую щеку к свету. Острие шпаги неглубоко поранило кожу. Но два удара были нанесены мастерски, на щеке красовался темно красный крест! Филипп разглядывал его, словно завороженный.
      – Где он? Кто это был? – взволнованно выдавил наконец.
      Каролина посмотрела на кровавый знак.
      – Это был монах. Он исчез так же неожиданно, как и появился. Его лица я не разглядела.
      Филипп схватил Каролину за руку.
      – Скорее! – Он потащил ее за собой.
      Ни в церкви, ни в хозяйственных постройках, ни во дворах – они не нашли его нигде. Он словно провалился сквозь землю.
      Каролина завела Филиппа в свою келью, заперла дверь.
      – Ты можешь объяснить, что все это значит? Кто этот монах?
      Филипп в форме казацкого офицера прислонился к окну, не спуская глаз со двора. Его лицо было по-детски восторженным. Когда он произносил это имя, его голос звучал почти торжественно:
      – Жиль де Ламар!
      «Жиль де Ламар», – повторила про себя Каролина.
      – Это же… Симон рассказывал мне о нем.
      – Больше, чем Симон, и я не знаю. Всем известны только его поступки. Говорят, он ничего не боится. Во время революции он сотням помог бежать и спас их от гильотины. Он был другом генерала Бонапарта. Но недолго – ему претит насилие. Он живет для людей, которые нуждаются в его помощи. Мне говорили, что он добрый, умный и отважный. Вот идеал для подражания!
      Каролина попробовала представить себе человека, о котором брат говорил как о божестве. Но в ее воображении всплывали лишь высокая фигура в монашеской рясе, свист шпаги, кровавый знак.
      – И ты уверен, что это был он? – недоверчиво спросила она.
      – Крест! Это его знак.
      – Тогда почему ты носишься с этой ордой дикарей, если твой кумир – Жиль де Ламар?
      – Потому что я хочу стать очевидцем падения Наполеона! Потому что собственными глазами надеюсь увидеть, как он отречется и его режим насилия рухнет.
      – Ты так и отцу сказал? – Каролина все время порывалась спросить, что произошло между ними той ночью, когда горел Розамбу.
      Филипп нетерпеливо отмахнулся.
      – Не будем говорить об этом, во всяком случае – сейчас.
      – Порой мне кажется, что я тебя понимаю, – вдруг серьезно заметила она.
      Филипп с нежностью посмотрел на сестру. Они тронули его душу. Он знал, что между ними не нужны лишние слова и она не ждет, что он заговорит о смерти Альбера. Они были одного воспитания, одной крови.
      – Рано или поздно ты до конца поймешь меня, – проговорил он. – Завтра мы будем в Париже. А это означает мир. – Он обнял сестру. – Вот увидишь, Каролина, все будет хорошо.
      Еще не рассвело, когда на следующее утро казаки стали собираться и поход. Вестовой привез приказ царя. Вечером того же 30 марта все части войск должны встретиться под Парижем. Мужчины молча седлали лошадей, небольшими группами выезжали со двора и собирались на поле перед монастырем.
      Последним из ворот выехал молоденький казак в низко надвинутой на лоб папахе. Однако конь выдал Каролину. Филипп тут же узнал Месяца и направил к нему свою лошадь.
      – Тебе что, не надоели казаки? Тебе нельзя ехать с ними, это безумие! – В душе он, однако, гордился ею.
      Филипп знал, что мог бы жениться только на женщине, похожей на сестру: гордой, красивой и непредсказуемой.
      Каролина свесилась из седла и шлепнула гнедую кобылу брата.
      – Вперед, казак! Вперед, в Париж!

5

      Голубым шелковым шатром было натянуто небо над городом на Сене. Башни, остроконечные крыши и купола церквей и дворцов возвышались над серым морем домов, и лучи солнца, коснувшись окон и медных крыш, рассыпались на мириады сверкающих брызг. Было утро 31 марта 1814 года. Этой ночью Париж капитулировал перед войсками союзников.
      Каролина скакала бок о бок со своим братом в свите русского царя Александра I. Пригороды Жуанвиль, Ножан, Сен-Манде, Нейи словно вымерли. Париж еще не забыл своего императора. Народ в безмолвии стоял вдоль улиц и настороженно разглядывал победителей. Слишком рано радуетесь, говорили лица людей. Пусть вы получили Париж, но ведь не самого Наполеона! Царский поезд ехал дальше. Лишь на бульваре Сен-Мартен дома были украшены белыми флагами Бурбонов. Потом вдалеке показалась «Мадлен», греческий храм с колоннами, Который Наполеон повелел воздвигнуть в честь Великой Армии. Восторженные крики встречали победителей, на балконах и у окон толпились Празднично одетые женщины, бросавшие из корзин на площадь цветы.
      Лицо Филиппа сияло. Это был час, которого он ждал годами.
      – Ты только посмотри! – Он повернул голову вправо, где еще пару секунд назад была Каролина, но увидел рядом чужое лицо.
      Оглянулся и поискал сестру глазами, но ее нигде не было видно. Филиппа охватило беспокойство, отделившись от колонны, он обыскал всю площадь, но сестра бесследно исчезла.
      Вороной жеребец с белой звездочкой на лбу галопом скакал по площади Согласия, мимо обелиска, навстречу серебристо переливающейся Сене. Копыта зацокали по каменным плитам моста. Оказавшись на другом берегу, Каролина задумалась на секунду, а потом повернула Месяца влево, на бульвар Сен-Жермен. Улица была пустынна. Там не было ни белых флагов, ни цветов, ни Любопытных зевак, горевших желанием встречать победителей.
      Каролина ехала рысью по улицы Варенн. У бокового проулка, между двух каменных парковых оград, она остановилась, спрыгнула с лошади и толчком открыла железную дверцу. Привязав коня, она поспешила к главному входу красивого двухэтажного особняка в стиле классицизма.
      На фоне теплой охры каменных стен эффектно выступали белые мраморные карнизы и восемь дорических колонн портала. Каролина в несколько прыжков одолела шесть мраморных ступеней. На круглом массивном выступе двери, через который было продето позолоченное кольцо, красовался герб графов де ля Ромм-Аллери – роза и меч. Она дважды ударила тяжелым кольцом по двери и прислушалась. Но после того как стихли удары и гулкое эхо внутри, опять воцарилась тишина. Она окинула взглядом фасад. Ставни были закрыты изнутри. Каролина в нерешительности постояла, прислушалась, и ей почудились голоса и шаги и доме.
      Вскоре дверь приоткрылась и тут же снова захлопнулась. Лицо девушки озарила улыбка, она двумя кулаками забарабанила в дверь. Резная дверь распахнулась. На пороге стоял Симон, держа в каждой руке по тяжелому пистолету, а палец на взведенном курке.
      – Убирайтесь прочь, если вам дорога жизнь!
      Каролина отступила на шаг назад и сорвала с головы папаху. Волна черных волос упала на плечи. Она тряхнула головой, волосы рассыпались по плечам.
      – Это так ты приветствуешь меня, Симон? – засмеялась Каролина.
      Слуга ошеломленно таращился на ее мундир. Наконец он медленно опустил пистолеты.
      – Графиня! Вы? – Он отступил в тень холла. – Входите, графиня!
      Глаза Каролины должны были сначала привыкнуть к темноте. Парадная лестница из белого мрамора, золотые канделябры на колоннах, мраморные бюсты в нишах – все это только угадывалось. Симон шел впереди. Его шаги громко звучали по черному мраморному полу. Он открыл дверь в гостиную, где также царил глубокий мрак, и зажег два настенных подсвечника.
      – Здесь стоит ваш багаж. Хорошо бы вам снять этот маскарад, – Симон повернулся, чтобы уйти. – Я приготовлю что-нибудь поесть, вы наверняка голодны, – добавил он.
      Каролина хотела еще о чем-то спросить, Но дверь за ним уже захлопнулась. Что произошло с Симоном? Почему он не поинтересовался, как она попала в Париж, к тому же в форме казака? Он что-то скрывал от нее? Что-нибудь случилось с отцом? Она сбросила казачью форму на кресло, покрытое серым полотняным чехлом, как и вся остальная мебель, и отыскала в чемодане теплое домашнее платье цвета мха. Перед каминным зеркалом расчесала волосы. Каролине слишком не терпелось, чтобы закалывать их сейчас в прическу. Поэтому она просто распустила волосы по плечам, лишь украсив их зеленой бархатной лентой.
      В большой кухне, облицованной изразцами, ставни были тоже закрыты. Свеча, горевшая на четырехугольном деревянном столе, скудно освещала помещение. Симон сидел на лавке и отрезал ломти от большой буханки хлеба. На столе стояли кувшин с вином, два бокала, на деревянной дощечке лежали ветчина и кусок сыра.
      – Это все, – извиняющимся тоном произнес Симон. – Я сам приехал только пару часов назад. – Он налил Каролине вина. Ей опять бросилось в глаза, с каким отсутствующим видом он это делал.
      – Где отец? – спросила она.
      – В Фонтенбло – у императора! Он чувствует себя хорошо, хотя эти дни для него… – Громкие удары в дверь заставили обоих вздрогнуть. Симон схватил пистолеты. – Оставайтесь здесь и сидите тихо.
      Шум снаружи нарастал. Приклады ружей барабанили в тяжелую дверь. Медленными шагами Симон подошел к входной двери и не спеша открыл ее.
      По приказу полиции! Обыск в доме! Симон отступил, освобождая дорогу взводу полицейских. Однако на нижней ступени лестницы он остановился, широко раздвинув ноги и взяв пистолеты на изготовку.
      – Где граф Ромм-Аллери? – повелительно спросил командир взвода, тучный молодой человек с кудрявыми черными волосами.
      Симон направил на него дула пистолетов.
      – Графа здесь нет!
      – В этом я должен убедиться сам.
      – Он у императора!
      – Нет больше никакого императора! – с издевкой произнес один из полицейских и сбросил прикладом па пол мраморный бюст Наполеона, стоявший в нише, да еще и пнул его сапогом.
      Каролина, последовавшая за Симоном и притаившаяся за дверью, была всему свидетелем. Она видела, как побелело лицо Симона, и слышала щелчок снимаемого с предохранителя курка.
      – Не надо, Симон! – Она стремительно выбежала из своего укрытия.
      Мужчины недоуменно уставились на невесть откуда взявшуюся женщину как на видение. Каролина не спеша повернулась к командиру взвода.
      – Делайте, что хотите. С Парижем. С Францией. Но это дом моего отца. Здесь имеет силу только его слово! – Она стояла, освещенная светом, проникавшим в холл через открытую дверь.
      Командир изобразил подобие поклона.
      – Графиня, у нас приказ…
      – Вы же слышали, что мой отец в Фонтенбло, – перебила она его. – Там и выполняйте ваш приказ. В этом доме никого нет. Только я и Симон. Я даю вам свое слово.
      Командир смерил ее испытующим взглядом. Его близко посаженные глаза со сросшимися над ними черными бровями затуманились.
      – Слова такой красивой и мужественной женщины мне достаточно. – Он сделал своим людям знак рукой, и те с недовольным бурчанием вышли из дома.
      Он дошел с ними до портала и отдал несколько приказаний.
      Симон все еще не двигался с места. Он стоял там же, на нижней ступеньке лестницы, с опушенными руками и внешне равнодушный. Но Каролина слишком хорошо его знала, чтобы он мог ввести ее в заблуждение. Внутри у него все дрожало от напряжения. Она была абсолютно уверена, что они в доме не одни, что кто-то скрывается здесь…
      Командир вернулся и подчеркнуто вежливо поклонился.
      – Разрешите представиться: комиссар Теофиль Тибо, – на его лице, которому массивный подбородок придавал что-то жестокое, промелькнула самонадеянная улыбка. – Я весьма сожалею, что мне довелось познакомиться с вами при таких не слишком галантных обстоятельствах, но, быть может, мне удастся исправить это первое впечатление.
      Вежливость требовала пригласить его в комнату, но Каролина хотела как можно скорее закончить разговор.
      – Здесь еще очень неуютно, – произнесла она.
      – Графиня, там, где находитесь вы, – уже рай.
      – Вы вернулись, чтобы сказать мне об этом?
      Лицо мужчины расплылось в довольной улыбке.
      – Вы были бы первой женщиной, которой не нравится слушать, что она красива.
      – В подходящий момент и от подходящего мужчины – весьма охотно.
      – Кто знает, может, подходящий момент уже настал, графиня. Вы напрасно недооцениваете знакомство с таким человеком, как Теофиль Тибо. Он мог бы кое-что сделать… для дочери наполеоновского генерала. – Тибо уничижительным жестом показал на бюст Наполеона на полу. – Во всяком случае, его время прошло! Бесповоротно! – Он поймал ее руку и губами прижался к ней. – Я ваш слуга…
      Каролина стояла, прислонившись спиной к двери. Когда постепенно стихли шаги комиссара, она почувствовала, как у нее дрожат коленки. Но было еще одно чувство, обуревавшее ее: внезапная жгучая ярость, такая же, как у отца и Филиппа, и уверенность, что в такой момент она способна убить человека. К ней подскочил Симон.
      – Что с вами?
      – Ну а теперь выкладывай – что происходит там наверху, Симон?
      – С чего вы взяли? Что может происходить там наверху?
      – Не пытайся меня обмануть! С самого первого момента у меня такое ощущение, что в доме еще кто-то есть. Твое смущение при моем появлении, твое беспокойство на кухне. И когда пришли полицейские, ты стоял на лестнице с таким видом, что было ясно: путь наверх лежит только через твой труп.
      Симон покачал головой.
      – Я ничего не могу сказать.
      Каролина усмехнулась и побежала мимо него вверх по лестнице. Она перебегала из комнаты в комнату. Все они имели нежилой вид, всюду в нос ударял пыльный, застоявшийся запах помещений, которыми давно никто не пользовался. Наконец, в комнате с эркером, выходящим в парк, Каролина обнаружила открытое окно. Она высунулась наружу. Парк был пуст. Симон ходил за ней по пятам.
      – Вы будете похуже людей Фуше, – попробовал он пошутить.
      Каролина недоверчиво обшарила глазами комнату. Гардеробная! Дверь была приотворена. Она распахнула ее и отдернула в сторону занавеску. На латунной штанге висела пестрая неразбериха формы всех видов, черные возничьи пальто, выцветшие платья вроде тех, что носят крестьянки в Провансе, бальные платья изумительных цветов, нищенские лохмотья… И тут она нашла монашеские рясы: черные, белые, коричневые. Ее вдруг осенила догадка, в памяти всплыли виденные картины: свистящий удар шпаги, кровавый знак на щеке казака… Она пытливо посмотрела на Симона. Симон? Доверенное лицо того таинственного незнакомца? Эта роль как раз для него, при его молчаливости и твердости.
      – Раньше ты мне всегда доверял, – льстиво произнесла Каролина.
      Вместо ответа Симон вновь закрыл одежду занавеской и собрался уходить.
      – Вам не нужно всего знать.
      – Но… Быть может, я знаю больше, чем ты предполагаешь.
      Он взглянул на нее почти по-отечески.
      – Не расспрашивайте, так будет лучше.
      – Для кого лучше? Симон! Я могла бы тебе кое-что продемонстрировать. Для этого мне нужна шпага. Шпага и… щека, – она изобразила двойной удар шпагой против Симона и звонко расхохоталась над его озадаченным лицом. – Ну, я права? Жиль…
      Он не дал ей договорить, зажав ладонью рот.
      – Не играйте этим именем, графиня, особенно перед чужими! Вы можете считать, что знаете больше. Этим вы подвергаете опасности и себя, и его. А я не имею права говорить. Меня связывает данная клятва.
      Каролина знала, что он будет, молчать, и больше не настаивала.
      Что поручил тебе граф? – спросила она.
      – Присматривать за домом, держать ухо востро, а потом вернуться назад к нему.
      – Мы отправимся еще сегодня, – решительно произнесла она. – Мне нужно в Фонтенбло.
      – Будет нелегко пробиться туда. На всех ворогах строго проверяют паспорта.
      Каролина засмеялась, откинув назад волосы.
      – Против этого я знаю одно средство, – она показала на гардеробную. – Там мы отыщем что-нибудь подходящее, как ты считаешь?

6

      Крестьянская повозка с грохотом подъезжала по широкой аллее к Фонтенбло. На небе горела вечерняя заря, и когда они покинули тенистую аллею, Каролине показалось, что из золота сделан не только знаменитый Порт-д'Оре, но и весь замок. Повозка резко остановилась. К ним подошли два стражника.
      – Эй, крестьянин, для кухни что-нибудь везешь? Или хочешь оставить нам свою красотку-дочку?
      Симон затряс головой.
      – Нам нужно попасть внутрь.
      – Попасть внутрь! – со смехом передразнил солдат. – Я так и знал, это спец-курьер из Парижа.
      Второй солдат был более подозрительным.
      – У тебя есть паспорта – для тебя и твоей дочки?
      Симон протянул ему бумаги, которые вынул из кожаного мешочка на груди. Через окошко караульной будки Каролине было видно, как солдаты сдвинули головы, а потом послали гонца в замок. Она слезла с козел и подошла к пруду. В тиши был слышен плеск фонтанов. За каменной оградой угадывался сумрачный парк. В глубине возвышался замок, казавшийся бесконечным со своими сотнями окошек. Каролина подошла поближе к воде и склонилась к блестящей поверхности, на которой чуть вздрагивало ее отражение: сине-малиновая шерстяная юбка в глубокую складку, корсет со шнуровкой цвета бургундского, а сверху темно-синий шерстяной платок. Волосы были спрятаны под накрахмаленным чепцом цвета слоновой кости, строго обрамлявшим лицо, однако благодаря своим широким крыльям все же придававшим ему что-то кокетливое.
      У ворот раздались громкие голоса, зазвучали команды. Караульные высыпали из будки и встали по своим местам. Каролина увидела идущих по двору двух мужчин: сухую сутулую фигуру отца и рядом императора. Ворота распахнулись, постовые салютовали.
      Каролина побежала навстречу мужчинам. Она обняла отца, а потом сделала то, что отказалась сделать в Сен-Дивье – склонилась в глубоком реверансе перед императором.
      Под руку с графом Фредериком де ля Ромм-Аллери Каролина переступила порог императорского салона. Ярко-желтое платье из матового шелка нежно облегало ее фигуру, подчеркивая мягкие линии. Затканная жемчугом золотая лента окаймляла глубокое декольте, перекрещивалась посередине и спускалась дальше под грудью. Волосы Каролина подобрала по последней моде в греческом стиле. Жемчужная ленточка была искусно продета сквозь черные густые пряди.
      Император стоял, прислонившись к камину. Он поприветствовал графа, затем обратился к Каролине. Поймав в воздухе ее руку, он удержал ее от реверанса.
      – Пожалуйста, не надо, когда вы стоите, мне гораздо лучше видно ваше платье… и ваши глаза. – Он сделал знак рукой, и камердинер и слуги вышли из зала. Император показал на овальный стол в центре салона. – Прошу вас.
      Каролине было отведено место по его правую руку, отец сидел напротив нее. На столе в позолоченных глубоких блюдах и супнице были сервированы кушанья: каштановый суп-пюре, на закуску щука а-ля Шамбор и рябчики а-ля Монглас; на горячее были поданы каплун и четверть ягненка с полагающимися овощами и салатами; десерт составили апельсиновое желе и мороженое. Из напитков на столе стояли две бутылки «шамбертена» и изящная бутылочка ликера.
      Император ел очень мало. Еда никогда не играла для него большой роли, сегодня же она его не интересовала вовсе. Пока он вел непринужденную беседу, его взгляд все время искал Каролину. Он говорил о тысяче пустяков, о театре, о новых книгах, рассказывал смешные истории – и все это с таким естественным, непринужденным юмором, как будто в шестидесяти километрах не стоял неприятель и он ничего не знал о декрете, освободившем армию и народ от присяги на верность ему…
      Когда принесли десерт, он взял одну из серебряных вазочек с мороженым и поднялся.
      – Пойдемте, мороженое надо есть у камина.
      – Жара и холод – это оживляет, – он облокотился на изогнутый мраморный цоколь. – А теперь рассказывайте. Вы видели, как союзники входили в Париж?
      – Да, я присутствовала при этом.
      Наполеон переглянулся с графом.
      – А знал ли об этом ваш отец? Мы предполагали, что вы в безопасности в монастыре, под опекой строгой настоятельницы.
      Каролина покачала головой.
      – Я должна была попасть в Париж, и только я очутилась дома, как нагрянула полиция, – она повернулась к отцу: – Они искали тебя. Ими командовал некий Теофиль Тибо.
      – Они обыскивали дом? – Император спрашивал теперь почти официально, как при допросе.
      – Они хотели. Но я дала слово, что никого нет…
      – И свирепому Тибо этого было достаточно?
      – Он отослал своих людей и потом вернулся один.
      – Он угрожал вам, шантажировал?
      Каролина помедлила. Потом нерешительно ответила:
      – Мне показалось, что он скорее угрожал вам, ваше величество…
      – В каких словах?
      Она повторила слова Тибо.
      – Вот видите! – воскликнул граф. – Они замышляют убийство, мы должны что-то предпринять!
      Император промолчал. Он опустил голову, закрыв глаза ладонью, будто прислушивался к себе. Слова девушки – лишь их звучание – дошли до него и затронули то, чего, как он утверждал всю свою жизнь, у него нет – сердце. Неожиданно он сказал:
      – Вы очень любите своего отца? Извините, что я задаю такой вопрос, но я слишком часто наблюдал, как иссякает любовь, когда она требует мужества, настоящего мужества. – Каролина не ответила, и похоже, он и не ждал ответа. – А Летерп? – спросил он. – Вы его очень любили?
      Каролина замялась. Как часто она сама задавала себе этот вопрос.
      – Думаю, по-настоящему я полюбила его лишь в тот момент, когда потеряла его, – сказала она наконец.
      – Если бы я смог начать все сначала, я бы жил как короли, которые строили этот замок. Занимался бы лишь охотой, искусствами… и любовью, – он опять говорил скорее для себя самого. – Любовь. Я забыл, что это такое, – он сбоку посмотрел на Каролину.
      Какая-то таинственная сила заставила ее повернуть к нему лицо. Она замерла в ожидании. Он хотел что-то сказать, но слова, которые так часто и так легко слетали с его языка, обращенные к этой девушке, сейчас прозвучали бы как оскорбление. Всегда он пользовался словами любви холодно и расчетливо, как оружием. А теперь, когда он искал их, они не приходили. Он почти резко отвернулся.
      – Вы, должно быть, устали, – произнес он. – У меня еще есть дела. Спокойной ночи.

7

      Каролина вынула жемчуг из волос и расчесывала их, пока они не начали блестеть, потом убрала пряди со лба, заколов двумя черепаховыми гребешками. Тихонько мурлыкая себе под нос, она прошлась рукой по баночкам и флакончикам, стоявшим на туалетном столике. Наконец она остановила свой выбор на серебряной коробочке с миндальными отрубями. Отсыпав оттуда немного в одну из позолоченных фарфоровых ракушек, она добавила меда и размешала кашицу маленькой золотой ложечкой из своего несессера. Маленькой губкой смочила лицо и шею теплой водой, а потом осторожно нанесла коричневатую массу. Ежевечерние полчаса перед зеркалом превратились для нее почти в ритуал, даже если она частенько не делала ничего другого, кроме купания рук в лимонном масле. Лишь тогда день завершался и складывался в единое целое.
      Она смыла засохшую маску и нанесла на лицо, шею и руки немного смеси, которую изготовляла сама по старинному рецепту бабушки своего отца из миндального масла и пыльцы орхидеи. Потом вынула гребешки из волос, погасила свечи, бросила на пуфик нежно-желтый кружевной пеньюар и нырнула в широкую кровать с балдахином из серебристо-голубой парчи, свисавшей тяжелыми фестонами. Белье из камки приятно холодило ее нагое тело, от чего Каролина всегда испытывала блаженство. Аромат свечей еще стоял в воздухе. В камине тихонько горел огонь, наполняя комнату теплым живым мерцанием. На круглом столике красного дерева возле кровати стояли серебряная вазочка с подтаявшим мороженым и блюдо с фруктами.
      Каролина закрыла глаза. Чем больше она узнавала императора, тем все более загадочным казался он ей. Он не был похож на других мужчин, общаясь с ним, она не могла сказать, о чем он в действительности думал. Несколько раз за этот вечер у нее было такое ощущение, что он изучал ее – холодно и рассудочно. Она понимала, что люди могли ненавидеть его, и угадывала, почему женщины любили и все же предавали его.
      Звуки из комнат прислуги смолкли. В замке воцарилась тишина. Погруженная в свои мысли, она слушала тихий шепот языков пламени. Скрипнула половица. Каролина выпрямилась и прислушалась, но услышала только потрескивание поленьев в камине. Однако потом она различила звук поворачивающейся дверной ручки. Оклеенная обоями дверь, которую она не заметила раньше, открылась – и в проеме появился император.
      Каролина испуганно натянула пуховое одеяло на свое обнаженное тело. В полном замешательстве смотрела она на мужчину в белых облегающих шелковых рейтузах и голубой приталенной бархатной куртке, закрывшего за собой дверь и совершенно непринужденно севшего к ней на кровать.
      – Вам всегда надо носить волосы распущенными… – его рука, лаская, прошлась по ее иссиня-черным волосам.
      Каролина увернулась от его прикосновения и прижалась к изголовью кровати, ее шея, плечи и ложбинка между грудями обнажились.
      Император передвинулся вместе с ней, его руки коснулись ее плеч. Он склонился над ней, у Каролины по спине пробежал озноб. Было совсем тихо. Лишь шорохи догорающего огня наполняли сумеречную комнату – и тихий голос, заклинающий, настойчивый. Его ладони соскользнули с ее плеч и сомкнулись на ее руках, все еще судорожно цеплявшихся за одеяло над грудью. Император попытался ласково, игриво разжать ее пальцы. От его: рук исходила какая-то магическая сила, заставившая ее неожиданно обмякнуть. На лице императора появилась самоуверенная улыбка, улыбка мужчины, привыкшего брать все, что захочется, быстро, с налета, не задавая вопросов. Каролина восприняла эту улыбку как оскорбление, как вызов. Это была улыбка полководца, а не влюбленного. Она очнулась.
      – Ваше величество, в качестве кого вы здесь? В качестве императора? Полководца? Пожалуйста, мою накидку.
      Император взял в руки пеньюар, лежавший на пуфике рядом с кроватью.
      – Дайте мне его – и отвернитесь.
      Каролина взяла пеньюар. Император отвернулся, секунду помедлил и молниеносно повернулся снова. Однако Каролина уже лежала, облачив свое стройное тело в переливающийся шелк. Она рассмеялась ему в лицо.
      – Вы все же пришли как полководец, как человек стремительных сражений…
      – Свои лучшие я выиграл именно так! – Он сел к ней ближе и обнял ее двумя руками.
      Каролина не противилась, однако в ее глазах блеснуло: «Эту битву вы еще не выиграли».
      Казалось, он опять не слышит ее, а лишь ощущает ее близость.
      – Каролина, я люблю вас. С тех самых пор, с Сен-Дизье. Я не смог вас забыть.
      Она опять почувствовала силу, исходившую от его голоса, от его рук. Легкий стук в дверь заставил обоих вздрогнуть. Император выпустил Каролину и хотел поспешить к двери, но было уже поздно. В тени дверного проема появился камердинер Наполеона, кативший перед собой прямоугольный столик. Император набросился на него:
      – Ты что, знака не можешь подождать? – Слуга отпрянул.
      На его лице читались притворная покорность и безграничное любопытство. Пока он подобострастно кланялся и наконец захлопнул за собой дверь, его глаза зафиксировали каждую деталь увиденной сцены.
      – Каналья! – Император так наподдал столик ногой, что тот прокатился по всей комнате.
      Пламя свечей в серебряном подсвечнике колыхнулось, бокалы и тарелки зазвенели. При виде императорского гнева Каролина не удержалась и засмеялась.
      – Ведь он наверняка всего лишь выполнил то, что ему приказало ваше величество, разве не так? – К ней опять вернулась уверенность. – Я бы с удовольствием полюбовалась поближе скатертью-самобранкой. – Она посмотрела снизу вверх на императора. В этот момент он был для нее всего лишь мужчиной – мужчиной, заслуживавшим урока. – Это было задумано, – она показала на приготовленную со знанием дела любовную трапезу, – до или после?
      Император опустил глаза.
      – Простите, – он сделал шаг и взял ее руки. – Я должен был встретить вас раньше… – Он замолк, казалось, в нем происходила внутренняя борьба, он решал, говорить ли ему дальше. Потом он продолжил: – Кадет Бонапарт не мечтал о славе, а только о любви. Но женщины видели лишь его поношенный сюртук. А потом, потом – только его власть. – Он пристально посмотрел на нее.
      Ее глаза мерцали в полумраке, и он подумал, что она могла бы быть всем в его жизни: страстной любовницей, нежной матерью его детей, верной спутницей, блестящей императрицей. Он вдруг понял это с такой четкостью, которая обескуражила и лишила его дара речи, ибо одновременно он понял, что было слишком поздно, что у него уже не осталось времени.
      Резко и неожиданно он выпустил ее руки.
      – Спокойной ночи – и простите.

8

      Граф де ля Ромм-Аллери налил дочери из серебряного чайника апельсинового чая. В его глазах светилась отеческая любовь. До того дня, как им пришлось бежать из замка Розамбу, он всегда видел в ней лишь маленькую девочку. А с тех пор он осознал, что она стала взрослой – красивой, отважной женщиной.
      Каролина отставила свою чашку. Внешне она была спокойна и невозмутима.
      – Отец, – произнесла она, – у меня есть просьба. Я хочу вернуться в Париж. – Она увидела, как он улыбнулся.
      Догадывался, что произошло этой ночью? Приятно осознавать, что тебя поймут – даже без слов.
      – Мы вместе вернемся в Париж, – отозвался граф. Он поднялся и прошелся по комнате. – Говорят, что этой ночью император отрекся в пользу своего сына. – Он огляделся, словно желая удостовериться, что они одни. – Думаю, что это маневр. Он хочет выиграть время. Возможно, что союзники отведут в ближайшие дни части своих войск от Парижа. – Он остановился перед Каролиной и понизил голос. – У императора есть свыше пятидесяти тысяч солдат. За пару часов все могло бы быть решено – если удар будет безупречно подготовлен.
      – Тебя уже разыскивали в Париже, – напомнила она.
      – Я это учел в своих планах. Но «отречение» императора все изменило, к тому же существуют мои деньги, мое имя, мои связи с австрийским императорским домом.
      Каролина колебалась, сказать ему о сыне или нет. Но он должен это знать.
      – Филипп в Париже, Я не знаю, что произошло между вами тогда, в замке. Но – не могли он быть важной картой в твоей игре? Разве это не живое доказательство, что твой отход от Наполеона искренний?
      Отец положил руку на плечо дочери.
      – У меня есть другой козырь в этой игре, получше…
      – Ты имеешь в виду меня?
      – Да, тебя. Женщина с твоей красотой, твоей смелостью и с твоим умением держать язык за зубами… – Он испытующе посмотрел на Каролину. – Ну как, по плечу тебе такая роль? Тогда собирайся.
      Каролина откинулась на заднем сиденье кареты, напротив сидел отец. Через своего камердинера император пожелал им счастливого пути. Сам он, как было доложено, ускакал верхом и не вернется раньше обеда. Она слышала, как забрался на козлы Симон. Стражники открыли большие ворота, украшенные позолотой, лошади тронули с места. Карета выехала со двора и покатилась по аллее. Справа поблескивал пруд, у которого она стояла вчера вечером, за ним виднелся силуэт замка. Неужели это было вчера? Каролине показалось, что с тех пор, как они покинули Розамбу, прошла целая вечность. Пожар, ночное бегство, прибытие на бивак в Сен-Дизье, страшный момент, когда она обнаружила труп Летерпа, тихие дни в монастыре – как давно все это было. А ведь прошло всего две недели…
      Карета выехала с аллеи и свернула в лес. Каролина взглянула на отца. На его худом смуглом лице с глубоко посаженными глазами застыло напряженное ожидание, придававшее ему моложавый и бесстрашный вид. А что она, собственно, знала о нем? С тех пор как несколько лет тому назад он привез лихорадку из египетского похода, нет-нет да приковывавшую его к постели, граф жил уединенно в своём замке. Казалось, он был озабочен лишь своими владениями, своим состоянием – и своим здоровьем. Каждый год он совершал несколько длительных поездок на воды, один, без сопровождения; она никогда так и не узнала, на каких курортах он бывал.
      Скрип забиваемых под колеса колодок, чтобы карета встала неподвижно, вывел ее из раздумий. Всадник склонился к окошку, это был курьер из Фонтенбло. Он протянул ей в окно запечатанный сургучом пакетик, отдал честь и развернул лошадь. Каролина нерешительно подержала сверточек в руке, затем надорвала бумагу. Перед ней была узкая потрепанная тетрадка, густо исписанная с первой до последней страницы. Оттуда выпала записка. Она узнала нетерпеливый почерк Наполеона:
 
       «В этой тетради бьется сердце кадета Бонапарта. Ради мечты, для которой он хотел жить – или умереть. В моей жизни больше не будет ни одного мгновения, которое не принадлежит вам».
 
      Листок задрожал в руке Каролины. Подняв глаза, она столкнулась с понимающим взглядом отца.
      Каролина стояла перед трехстворчатым настенным зеркалом в своем будуаре. Месье Леруа, первый парижский портной, задрапировывал тончайшими, как дуновение, золотыми кружевами глубокий вырез на спине белого шелкового платья. Он отошел назад, проверил свое творение, однако остался недоволен.
      Каролина подозвала горничную.
      – Мелина, украшения! – Немолодая камеристка в черном платье протянула открытую шкатулку со сверкающими свадебными драгоценностями матери, которые отец вручил ей в часовне перед бегством из Розамбу.
      «Для Парижа!» – сказал он тогда.
      Этот день настал. Каролина надела на шею колье.
      Месье Леруа, стоя сзади, наблюдал за ней. Неожиданно его лицо просияло.
      – Графиня, я придумал, – он подошел к ней спереди. – Здесь, под грудью, пара драгоценных камней, как на ваших украшениях, бледно-лиловые цветы, серебристо-серые звезды, а внизу по подолу поблескивающая бриллиантовая крошка. – Он взялся за свой блокнот, чтобы зарисовать вышивку, как он ее себе представлял. – Об этом будет говорить весь Париж.
      Каролина не могла не улыбнуться его восторженности.
      – Месье Леруа, вы художник, но чтобы платье было готово к сегодняшнему вечеру, вам придется быть еще и волшебником.
      Портной низко поклонился.
      – Ради вас, графиня, станешь и волшебником.
      Каролина сделала знак камеристке. Мелина придвинула ширму, обтянутую дорогим старинным гобеленом. Каролина осторожно сняла вечерний туалет и опять надела домашнее платье из бирюзового жоржета. В двери появился слуга.
      – Музыканты прибыли.
      – Иду, – Каролина нетерпеливо дожидалась, пока Мелина застегнет на спине все крючки.
      Ее лихорадило. До вечера еще надо было многое сделать. Она сбежала вниз по лестнице. В холле ее ожидал Симон, которому весь этот театр был явно не по вкусу.
      Каролина остановилась перед ним и тихо, но настойчиво произнесла:
      – Не всегда бывает только прямой путь – и ты сам это прекрасно знаешь. – Он опустил голову и протянул ей серебряный поднос с новыми ответами на приглашение.
      Каролина поспешно вскрыла первый конверт. На ее лице заиграла победоносная улыбка. Она протянула Симону увенчанный вензелем листок:
      – Талейран!
      Умный ход ее отца – спрятаться за австрийскую миссию – таким образом удался. Талейран придет. Человек, который держит в своих руках все нити. Все будет, как задумано.
      Церемониймейстер дважды простучал жезлом. Дамы присели в реверансе, мужчины низко склонили головы. Волоча ногу, Талейран поднимался по широкой лестнице. В своем светлом длиннополом бархатном камзоле и белом парике до плеч он казался пришельцем из прошлого.
      Каролина, вместе с отцом стоявшая на первой лестничной площадке и приветствовавшая гостей, опустилась в глубоком реверансе. Талейран, поцеловав ей руку, обратился к графу:
      – Я должен пожурить вас, вы слишком долго скрывали от нас свою дочь. – Потом он улыбнулся Каролине: – Надеюсь, вы будете моей соседкой по столу. Я, наконец, хочу узнать из первоисточника то, о чем говорит весь Париж: историю таинственной незнакомки, которая, переодевшись казаком, вошла вместе с союзниками в Париж. Вы должны мне все в точности рассказать.
      Каролина отошла вглубь и подозвала лакея. Она взяла себе бокал шампанского и прислонилась к стене в нише боковой галереи, Ей нужна была пара секунд, чтобы прийти в себя и набраться новых сил. У нее кружилась голова от музыки, гула голосов, множества новых лиц, изысканных туалетов, от сладковатого тяжелого аромата белых лилий, украшавших дом. Она растерянно всматривалась в пеструю толчею. На какое-то мгновение в ее это показалось ей спектаклем. Но это была реальность, причем опасная реальность.
      Неподалеку от нее четверо офицеров стояли, окружив высокого стройного мужчину. Он стоял к ней спиной, и она не могла видеть его лица, но, тем не менее, Каролине показалось, что где-то она его уже встречала. Теперь незнакомец отступил на шаг назад и сделал жест, словно в руке у него была шпага» Офицеры довольно захохотали. Каролина задрожала от волнения, узнав этот молниеносно обозначенный удар. Существовал лишь один человек, так владевший шпагой: Жиль де Ламар…
      Каролина незаметно приблизилась к группе. Словно завороженная, она не могла оторвать взгляда от человека, все еще стоявшего к ней спиной. Вот он повернул голову, и его профиль четко обозначился на фоне черного мраморного пилястра: черты, в которых красота и сила сливались в единое совершенное и гармоничное целое. Каролина стояла как пригвожденная. В этот миг мужчина обернулся.
      – Дьявол, у нас появилась публика, – произнес он. – К тому же самая красивая, какую я могу себе вообразить, – он поклонился.
      Чересчур галантно, чересчур привычно, решила Каролина.
      – Прекрасная графиня, я благодарю вас. Участие, какое я вижу в ваших красивых глазах, показывает, что в нашем городе бьется еще одно сердце, не околдованное этим крысоловом Жилем де Ламаром… – Четверо офицеров, стоявших возле него, засмеялись, но было видно, что они втайне потешаются над ним.
      Ее дурачил призрак? И как она могла хоть на мгновение предположить в этом разодетом франте того человека, который тогда, в монастыре, спас ее от рук казака!
      – Графиня, вы, похоже, удивлены? Быть может, вы еще не слыхали об этом сорвиголове?
      Их взгляды встретились – на долю секунды Каролине показалось, что она увидела в его глазах нечто, не сочетающееся с этим салонным львом.
      – Жиль де Ламар? – Она нерешительно, даже с опаской произнесла это имя. – Нет, не припоминаю…
      – Вот дьявол! Она его не знает? Она не околдована им? Не мечтает оказаться в его сильных объятиях! Вы подарили мне надежду, графиня! – Он схватил ее за руку и склонился над ней с изысканной элегантностью.
      – Вы меня заинтриговали, – произнесла она.
      – Весь Париж заинтригован. Я пообещал этим господам, – он показал на офицеров, – ценный подарок, если они отыщут его и дадут мне скрестить с ним шпаги.
      – Вы хотите вызвать его на дуэль?
      – Да, черт подери! Представьте себе мое положение! Пробыл четверть года в Англии, возвращаюсь пару дней назад в Париж, ничего не подозревая, в благодушном настроении, в чемодане последние модные новинки – и наталкиваюсь на соперника! Я, которому принадлежал весь Париж! О нет!
      – Удар судьбы! – Каролина уже справилась с первым разочарованием.
      Теперь она была в своей стихии и находила забавной эту странную фигуру, похожую на комедийного персонажа.
      – Абсурд! – Взволнованно продолжал он. – Ни одна душа не знает его, но все только и говорят о нем. Дамы из Сен-Жерменского предместья, точно так же, как гризетки из Пале-Рояль – у всех лишь он на уме. Мужчина, которого они никогда не видели. Мужчина, не первый год объявленный погибшим, – он вынул белый кружевной платок и промокнул себе лоб. – Дьявол! И знаете, в чем состоит все его колдовство? Нет? Я вам продемонстрирую, – он отступил на шаг назад, изобразил, что у него в руке шпага, и молниеносно, так же, как незадолго до этого, когда она тайком наблюдала за ним, наметил в воздухе два удара крестом.
      Его тело, его движения дышали мужественностью. Однако в этом мужском теле, подумалось Каролине, похоже, живет дух кокотки. Весь его облик свидетельствовал о каком-то женском франтовстве: серебристо-серые облегающие панталоны, шелковый сиреневый сюртук, под ним жилетка из серебряной парчи со сверкающими, отделанными бриллиантами пуговицами из опала, а кроме того, бросающийся в глаза солитер на мизинце левой руки и крупный бриллиант, украшающий искусно уложенное кружевное жабо.
      Он проделал свой трюк, и четверо офицеров несколько вымученно засмеялись, было видно, что они не первый раз видят эту сцену. Своими длинными ухоженными руками щеголь сделал жест, дававший понять, что он избавился от постылой работы.
      – Вот уж никогда бы не подумал, что буду снова брать уроки у своего старого учителя фехтования, – он расправил кружевные рюши на своих рукавах. – Но если уж я себе что-нибудь вобью в голову, меня не остановишь.
      – Как мило, что вы все же нашли время почтить своим присутствием наш праздник.
      – Для меня это большая честь. Но если бы мой парикмахер и мой портной не были готовы оказать мне свои услуги в эти варварские времена, я бы пропал. Как бы я предстал перед вами? – Он обвел ее восхищенным взглядом. – Позвольте спросить, кто автор сего произведения искусства?
      – Отгадайте!
      Платье Каролины из матового белого шелка было простого и в то же время смелого покроя: широкий вырез с изогнутыми краями, высокий пояс под грудью, обшитый сапфирами и аметистами; строгая узкая юбка, по подолу которой сверкали бесчисленные бриллианты. Ко всему этому Каролина надела свадебные украшения своей матери. Голубые сапфиры, сиреневые аметисты и бриллианты образовывали дивные экзотические цветы и звезды. На ее смуглой коже драгоценности смотрелись естественно, утратив всю свою напыщенную холодность.
      – Держу пари, что это – Леруа! – сказал он.
      – Браво! – Каролина зааплодировала.
      Из большого зала донесся сигнал, приглашавший к столу. Он предложил ей свою руку. Когда они вошли в торжественно убранный зал, перед ними появился граф.
      – Дорогой граф, что, черт подери, вы сделали со своим домом? Я не узнал его, – он перешел на шепот и шутливо погрозил пальцем: – Не выбрасывать! Бюсты и портреты Наполеона – в Англии по ним с ума сходят. У меня огромный список заказов, надеюсь, я могу рассчитывать на вас? Насколько помню, у вас были превосходные экземпляры.
      Он что, серьезно? Что это: насмешка, глупость или хитрость? Этот человек становился Каролине все непонятнее. Они поклонились друг другу. Отец повел Каролину к столу, накрытому для ста двадцати гостей в форме подковы.
      – Кто это был? – спросила она отца.
      – Герцог Сирилл Микеланж Беломер, его имя ты сама включила в список. – Каролина хотела что-то сказать, но граф произнес, не мигая глядя перед собой: – Не подавай виду! Я только что получил известие. Это правда: император отрекся. Нам надо будет потом поговорить с тобой.
      Гул голосов перекрыла торжественная музыка. Под звуки «Импровизации на трубе» Джеремии Кларка потянулась процессия шестидесяти пажей с яствами. Почти беззвучно, одинаково грациозными движениями они ставили тарелки и блюда на длинный стол, за которым сидели гости.
      Талейран склонился к Каролине:
      – Так вы и в самом деле въехали в Париж переодетой казаком, как все говорят?
      Пока пажи сервировали закуски, Каролина начала свой рассказ. Однако она была рассеянна. То и дело ее взгляд скользил на другую сторону стола, где сидел герцог Беломер рядом со старой дамой, своей бабушкой. Она мало что знала о нем, лишь то, что он был известен своим богатством, модной экстравагантностью, на которую тратит кучу денег, и страстным коллекционированием антиквариата. Человек, без которого не обходится ни один праздник. Поэтому она и включила его в список гостей. Каролина наблюдала за странной парой: старуха с властными чертами лица и седыми волосами, гладко зачесанными назад и собранными на затылке в искусный узел, а рядом – франт, словно сошедший со страницы модного журнала.
      Талейран быстро обнаружил, что так приковывало внимание Каролины.
      – Я завидую герцогу Беломеру. Похоже, он одержал новую победу.
      – Нет, просто меня занимает, как может быть мужчина таким расфуфыренным.
      По лицу Талейрана скользнула многозначительная улыбка.
      – Никогда не следует судить о человеке лишь по его маске, – он произнес эти слова как бы между прочим. – Осознанно или неосознанно все мы скрываем свое истинное лицо. Прежде ваш отец носил маску генерала. Теперь он надел новую. Вы простите мне некоторую недоверчивость, хотя я и приветствую такое превращение. Это ваших рук дело?
      – Вы считаете меня способной на такое?
      – Женщины на многое способны. Как на хорошее, так и на плохое. То, что я выступаю за мир, – заслуга женщины, графини Перигор. Поэтому я был бы рад, если бы ваше влияние было столь же велико.
      Пажи убрали тарелки из-под закусок, принесли дичь и рыбу. Плоские фаянсовые подносы были заранее разогреты, чтобы горячие кушанья не остывали. К ним подавались экзотические овощи, маринованные фрукты, вина со всего света. Талейран взял позолоченной вилкой кусочек филе косули по-петербургски, таявшее во рту.
      – Мой комплимент вам, графиня. Вы преподадите урок Парижу. Мы почти забыли здесь, как хорошо есть горячее – и не спеша.
      Каролина прекрасно поняла намек на холодные и торопливые обеды Наполеона. Улыбнувшись, она ответила:
      – Моя мать была австрийкой, а в Вене приготовление пищи считают искусством.
      Талейран постучал по своему бокалу, все затихли. С легким поклоном в сторону Каролины он поднял его:
      – За прекрасную хозяйку!
      С быстротой и беззвучностью, граничащими с волшебством, столы были убраны, сдвинуты к стенам и превращены в холодный буфет. Вмиг все было уставлено новыми батареями бутылок и бокалов. Появились вина, шампанское, ликеры, кокосовое молоко, фруктовые соки, пирожные, торты, фрукты и большие овальные блюда с малюсенькими пикантными закусками.
      Каролина подала знак капельмейстеру, и зазвучала чарующая музыка вальса. Все устремились назад в праздничный зал, но никто не решался первым начать этот новый и скандальный танец. Через весь зал прямо к Каролине шел герцог Беломер.
      – Разрешите, графиня!
      Каролина никогда не танцевала вальс, но не раздумывала ни секунды. Сияющей улыбкой она ответила на поклон – и полетела, поплыла в его руках по волнам музыки, закружилась в ее стремительном ритме. Слегка откинувшись назад, она полулежала в крепких объятиях, с удивлением чувствуя, что они движутся в унисон. Когда музыка оборвалась, какой-то миг она еще была вся во власти танца и, прислонившись к Беломеру, слышала биение его сердца – и откуда-то издалека аплодисменты вокруг.
      – Немного освежимся? – Он подал ей руку.
      Музыка заиграла снова. Обойдя танцующих, он вывел ее в небольшой спокойный салон.
      – Где, ради всего святого, вы научились танцевать вальс? – спросил он, протягивая фужер шампанского.
      – Нигде, – она засмеялась, – или, если хотите, только что, у вас, герцог.
      – Дьявол, я знал, что буду завоевывать вас штурмом.
      Его тщеславная, самодовольная улыбка отрезвила Каролину. Никогда она не смогла бы полюбить мужчину, над которым чувствовала свое превосходство. Она была рада, когда австрийский офицер склонился перед ней и пригласил на следующий танец.
      В Париже уже светало, когда слуги во дворце графа де ля Ромм-Аллери тушили свечи. Каролина стояла в холле перед высоким зеркалом. Праздник был позади, но в ее жилах продолжали пульсировать музыка, шампанское, танцы, нашептываемые нежности, настойчивые просьбы. Ода была абсолютна трезва и одновременно одурманена. Прошлое и будущее стали несущественны, отступили на второй план. Для нее теперь будут существовать только Здесь и Сейчас.
      Она наклонилась к зеркалу. На затылке развился локон. Легкая бледность придавала ее красоте что-то страстное, буйное и неукротимое. Отец стоял позади нее в нескольких шагах и наблюдал немой диалог дочери с зеркалом. Наконец он подошел поближе и положил руки на ее плечи.
      – Ты была великолепна!
      – Праздник был великолепным, – с улыбкой сказала она.
      Благодаря тебе, – настаивал отец. Ему было жаль вращать ее к действительности. Но это было неизбежно. – Послушай, Каролина, у меня есть вести из Фонтенбло. Император действительно отрекся, но что побудило его к этому, я не знаю. Однако могу предположить, что его вынудили маршалы.
      – Что ты задумал? Что ты еще собираешься предпринять?
      – Фуше на нашей стороне, а такой человек, как Фуше, может многое. – Он взял в руки подсвечник. – Пойдем в мой кабинет, я объясню тебе свой план.
      Каролина молча пошла рядом. В мыслях она все еще была на празднике. В левой руке у нее была зажата записка, которую на прощание сунул ей герцог Беломер. Граф открыл свой рабочий кабинет, замкнул дверь и поставил подсвечник на письменный стол.
      – Что за человек, собственно, герцог Беломер? – Каролина почувствовала испытующий взгляд отца и спохватилась, что уже второй раз спрашивала его о герцоге Беломере.
      Он помедлил.
      – Для многих женщин он полубог и, как говорят, обходительный любовник. Для многих мужчин тщеславный, пустой франт. Для меня он трагическая фигура, человек, делающий вид, что он забыл то, что не вправе забывать, – он вновь посмотрел на нее. – Может, и хорошо, что ты спрашиваешь меня о нем. Может, ты лучше поймешь меня, если узнаешь его историю. Ибо он сделал то, чего бы никогда не смог сделать я, – он изменил самому себе.
      Каролина редко видела своего отца таким серьезным. Она почувствовала, как мало она его, в сущности, знает. Ее вдруг охватил страх, страх перед тем днем, когда отца не станет.
      – Я была бы рада понять тебя, – произнесла она.
      – Герцоги Беломеры были самыми богатыми и гордыми в Бургундии, – начал он. – Их владения в окрестностях Лиона были красивейшими во всей Франции, их шелкопрядильни – самыми крупными в Европе, их корабли – маленькой морской державой. Родовой замок хранил такие сокровища, которым завидовали короли. Они были настолько всесильны, что даже революция не посмела тронуть их. Вплоть до 1793 года, пока конвент Фуше не потребовал покарать мятежный Лион. И Фуше проделал это на свой манер. Гильотина была для него слишком медленной. Он приказал сотнями гнать жертвы на равнину Брото, по другую сторону Роны, под пушечный и ружейный огонь. Трупы сбрасывали в реку. – Граф нервно прошелся по комнате, потом продолжил: – Вся семья Беломер была истреблена – в один день. Сирилл Микслаиж, тогдашний четырнадцатилетний герцог, также появился в списках мертвых, но как оказалось позже, он чудом остался жив, ему удалось бежать в Англию, к своей бабушке, с которой он и был у нас в гостях. Вот его история.
      – Но он показался мне весьма легкомысленным.
      – Да, это вечно улыбающийся, подтрунивающий над всеми щеголь. Он никогда не вспоминает о прошлом. Похоже, что он все забыл, словно этого никогда и не было. Я не хочу судить, но я не понимаю его. Он должен был бы мстить. Я бы на его месте поступил именно так. Франция до сих пор не забыла Фуше эту бойню и никогда не простит ему, лишь он один…
      Каролина слушала отца с опущенной головой.
      – И с этим Фуше ты теперь заодно? Ты ведь так сказал?
      Граф ответил не сразу. Потом он медленно произнес:
      – Я всего лишь использую его. Иногда приходится идти на сделку и с самим чертом.
      На следующее утро после праздника салон Каролины был заполнен цветами. На серебряном подносе лежала гора приглашений на различные торжества, просьбы о свидании.
      Каролина наслаждалась волнующей и запутанной игрой, в центре которой она неожиданно оказалась. Весь Париж добивался ее благосклонности, и она с удивленной улыбкой позволяла это. В течение одной недели она добилась того, что имя Ромм-Аллери никто больше не связывал с самым верным наполеоновским генералом, а все вспоминали лишь девушку с черными как смоль волосами и загадочными серыми глазами, чарующую мелодию ее движений, ее смех…
      Дни пронеслись как одно мгновение. Когда Каролина поздним апрельским вечером вернулась из театра, ее в холле ждал отец. Она без слов поняла его и молча проследовала за ним в его кабинет.
      Он показал на карту, разложенную на письменном столе.
      – Это путь следования Наполеона – двадцатого апреля он отправится из Фонтенбло на Эльбу. Ты перехватишь его двадцать первого в Невере. Он путешествует инкогнито, под именем Кэмпелл, – граф замолк и посмотрел ей в лицо. – Каролина, теперь все в твоих руках. Ты должна убедить императора, что мы готовы. Если он появится здесь, мы ударим.
      Каролина кивнула. Она все еще не могла забыть бурный скандал, разразившийся во время последнего акта «Британика» Расина в театре.
      – Ты кое-что пропустил сегодня вечером, – сказала она. – Произошла настоящая битва между сторонниками Бурбонов и Наполеона.
      – В театре?
      – Да, из-за декорации – с золотым орлом. Приверженцы короля почувствовали себя оскорбленными этим наполеоновским символом и прервали спектакль. Публика моментально разделилась на два лагеря. Людовик XVIII, который тоже там был, покинул свою ложу.
      – Если бы в этот миг появился Наполеон, Париж принадлежал бы ему. И он будет принадлежать ему, скажи императору, что мы готовы. – Он обнял ее. – Симон ждет тебя. И помни, если здесь что-то произойдет, ты ничего не знаешь. Ты была в Руане, у твоего дяди. Счастливого пути! – Они поцеловались, и Каролина поспешила в свою комнату, чтобы собраться и переодеться в дорогу.

9

      Сверху донизу пропыленная карета со скрипом остановилась у постоялого двора «К золотому павлину» на выезде из Невера. Симону стоило немалых усилий остановить лошадей. Они были словно оглушены теплым ураганным юго-западным ветром, против которого им пришлось тянуться несколько часов подряд.
      Стоило Каролине выйти из кареты, как вихрь тут же сорвал капюшон с ее головы. Она раскинула и стороны руки, наслаждаясь силой бури; это было не хуже освежающей ванны после бесконечного пути, от которого у нее одеревенело все тело. Она посмотрела на вытянутое, облупившееся строение с серой, выступающей вперед гонтовой кровлей и высокими каминами, из которых в черное небо вылетали искры. Факелы по обе стороны ворот задул ветер. Лишь из щелей в закрытых ставнях просачивался свет.
      Симон молча принялся распрягать лошадей. Он был против путешествия в Невер, это было видно по нему без слов, и даже Каролина на какое-то мгновение почувствовала себя неуверенно. Но потом она решительно надвинула на лоб капюшон своей синей дорожной накидки, подобрала юбки и вступила на вымощенную камнем дорожку.
      Из темной ниши выскользнула фигура и распахнула перед ней дверь. Густой табачный дым, смешанный с запахом вина и пропотевшей одежды ломовых извозчиков, кругом сидевших на скамейках, наполнял низкое помещение со сводчатым белым потолком. Шум голосов мгновенно затих, как только Каролина начала пробираться между столами к длинной, пестро расписанной деревянной стойке. Ее словно прогнали сквозь строй шпицрутенов под этими назойливыми взглядами и нескромными замечаниями подвыпивших мужчин.
      Хозяину с засученными рукавами и в фартуке цвета ржавчины было около пятидесяти лет. Глубокий шрам пересекал его лоб. Он удивленно разглядывал ее своими выпученными глазами.
      – Чем могу служить?
      – Я жду своего мужа, господина Кэмлелла. – Это был условный пароль.
      Физиономия хозяина осталась непроницаемой. Но его шрам говорил сам за себя. Отец, под началом которого тот служил во многих походах, в точности описал его ей. Хозяин повернулся к раздаточному окну из толстого зеленого стекла и раздвинул его. Каролина увидела черную печь огромных размеров и густой белый пар от кипящих медных чанов. Крупная женщина с пылающим от жары лицом растирала между ладоней сушеные стебли тимьяна над бараньими кострецами, нанизанными на вертел вместе с двумя вальдшнепами по бокам. Хозяин что-то крикнул ей, однако женщина никак не отреагировала. Покачав головой, он задвинул окно. Потом взял палку, прислоненную в углу.
      – Пойдемте, – сказал он.
      Хозяин шел впереди. Каролина следовала за ним на небольшом расстоянии, взбудораженная путешествием из Парижа в Невер. Известие о «бегстве» императора распространилось с быстротой слухов, и почти в каждой деревне собиралась вооруженная камнями и палками толпа.
      Перед ней снова всплыла в памяти виселица, поставленная на лугу. Соломенная кукла, висевшая на ней, чертами напоминала Наполеона.
      Каролина сняла свою дорожную накидку. Перед засиженным мухами зеркалом на комоде она привела в порядок волосы. В зеркале она увидела стоявшего к ней спиной у камина императора, гревшегося у огня. Стол был накрыт, кровать в алькове застелена свежим бельем.
      Каролина повернулась и подошла к столу. Она не ждала, что он что-то скажет, понимая, что каждое слово стоит ему сейчас больших усилий.
      – Давайте поедим? – предложила она.
      Медленными шагами он подошел к столу и сел. Хозяева постоялого двора вытащили для знатного гостя свой парадный сервиз: большие темно-синие тарелки с круглыми крышками, ручки которых были сделаны в виде позолоченных павлинов. Рукоятки приборов и оба подсвечника на три свечи были также из синего фарфора. Каролина сама взяла блюдо с латунной печи, сняла с него крышку и поставила на стол. Пряный аромат горчичного соуса, в котором лежало белое мясо сома, наполнил комнату. Хозяин сам поймал сома в Луаре, днем, еще до начала бури, о чем он успел шепнуть Каролине. Механическими движениями император подцепил пару кусочков, выпил глоток вина и опять впал в задумчивость.
      Все то время, что она была в комнате, он ни разу не посмотрел на нее. Он сознательно избегал ее взгляда. Вот, значит, каким было их свидание! В этой неуютной комнате с выцветшими занавесками, потертым ковром и коричневыми от сырости стенами. Ей непроизвольно вспомнилась та ночь в Фонтенбло, роскошная комната, шелковые портьеры, мягкие ковры, изысканные яства. Но она чувствовала, что все это совсем не важно, во всяком случае для нее.
      – Меня послал мой отец, – сказала она. – Все подготовлено… для вашего возвращения!
      Он поднял голову и с сомнением посмотрел на нее.
      – Вас ждут, ваше величество. Фуше на вашей стороне. И многие другие. Они все перейдут на вашу сторону, если вы решите вернуться в Париж. Париж ждет вас!
      – Ждет меня? – произнес он едва слышно. И добавил: – Никто не нуждается во мне, никто не хочет меня.
      Каролина заговорила снова, настойчиво пытаясь убедить его. Да слушал ли он вообще ее? Она чувствовала, что ее слова не доходят до него. Тогда она встала и подошла к нему. Она повиновалась женскому инстинкту, который говорил ей, что не слова сейчас нужны этому мужчине. Почти робко она обняла его, прижала склоненную голову к своей груди – и когда тихо прошептала его имя, все отчуждение между ними вмиг исчезло. Она закрыла глаза и запрокинула голову, когда он порывисто притянул ее к себе. Блаженство пронизывало ее. Прежде она противилась властной самоуверенной силе, исходившей от этого мужчины, не доверяя ей. Но теперь больше не существовало ничего, что бы разделяло их.
      Каролина проснулась в объятиях мужчины от первого тусклого утреннего луча, пробившегося через занавески. Она продолжала лежать тихонько, чтобы не разбудить его, и наслаждалась близостью его тела. Прислушавшись к ровному дыханию, она нежно коснулась жестких, спутанных волос.
      Каждая секунда прошедшей бурной ночи все крепче привязывала ее к этому человеку, к новой, неизведанной любви.
      В коридоре раздались голоса. Чей-то кулак забарабанил в дверь.
      – Пять часов, ваше величество! Пора ехать!
      С молниеносной готовностью воина, проведшего полжизни на полях сражений, он проснулся.
      – Ваше величество поедет сейчас со мной в Париж? – спросила она с улыбкой.
      – Я приеду в Париж, – ответил он. – Но не теперь. Париж увидит меня вновь – императором!
      Она с восхищением посмотрела на него. Он будто преобразился. Смирения, апатии как не бывало.
      – Тогда возьмите меня с собой на Эльбу.
      Он покачал головой, став вдруг очень серьезным.
      – Я мечтал о том, чтобы вы этого захотели! Но это невозможно. Возвращайтесь назад, по крайней мере, Париж обретет свою императрицу.
      Тем временем почти окончательно рассвело. Безжалостный свет сделал комнату еще более убогой. О, какой же тусклой и незначительной была эта дневная действительность по сравнению с той, ночной.
      Расставание также было блеклым: его последний поцелуй, последнее объятие на глазах у ждущих офицеров, и вот уже за ним захлопнулась дверь, смолкли удаляющиеся шаги. Она отошла от окна, когда кареты исчезли за поворотом дороги. Стук в дверь прервал ее мечтания. Это был Симон, принесший завтрак. Он подвинул стол к кровати и поставил на него поднос. Аромат кофе и свежего хлеба окончательно вернули ее на землю.
      – Спасибо, Симон, – она улыбнулась, глядя на его сосредоточенное лицо.
      – Запрягать лошадей? – официально спросил он.
      – Да, через четверть часа я буду готова.
      – Слушаюсь, графиня. – Он повернулся, чтобы уйти.
      – Симон, в чем дело? Что случилось?
      Он покачал головой. Взгляд его был озабоченным, как у внимательного отца.
      – Ничего, графиня. Ничего особого. Но у меня такое чувство, что мы не должны терять времени.

10

      На обратный путь у них ушло два дня, хотя они часто меняли лошадей. Теперь поторапливала Каролина. Она была рада, когда в полдень на второй день они сделали последнюю остановку перед Парижем, на постоялом дворе в Порт-Ройяль-де-Шан. Немного передохнув, они собирались уже двинуться дальше, но неожиданно в окно кареты Каролина заметила мчащегося к ним по открытому полю всадника. Она узнала форму казацкого офицера, а когда он подскакал поближе, то смогла уже разглядеть и его лицо.
      – Филипп!
      Каролина выскочила ему навстречу и горячо обняла брата.
      – Вот так сюрприз! Что ты здесь делаешь? Его лицо сильно осунулось с того дня, когда они вместе въезжали с союзниками в Париж.
      – Я с сегодняшнего утра поджидаю вас, – серьезно произнес он.
      Каролина вопросительно посмотрела на Симона, взявшего в руки поводья его лошади.
      – Никто не знал нашего маршрута, – заметила она.
      – Я был уверен, что вы не выберете прямой путь из Невера в Париж.
      – Хорошие же у тебя шпионы, – попробовала пошутить она, однако от дурного предчувствия у нее перехватило горло.
      – Хотел бы я, чтобы у вас были такие же хорошие.
      Она схватила его за руку:
      – Что случилось, Филипп?
      – То, что и должно было случиться, – отец арестован!
      – Нет! – почти закричала она. – Кто? Кто его арестовал? И почему?
      Филипп покачал головой.
      – Было бы куда лучше для тебя, если бы ты всего этого не знала. Они забрали его вчера вечером, комиссар Тибо и его люди.
      Тибо! Каролине вспомнился полный молодой человек, ворвавшийся тогда со своими полицейскими в их парижский дом, чтобы арестовать отца. Ненависть захлестнула ее – и в голове родилось безумное решение.
      – Куда они отвезли отца? – нетерпеливо спросила она.
      – В Винсенн.
      – Я еду туда.
      Ее отвага восхищала брата.
      – Попробуй, только никому не рассказывай, где ты провела последние дни.
      – Я была в Руане, у дяди Мориса.
      – Надеюсь, тому есть свидетели, ведь такая женщина, как ты, бросается в глаза.
      – Филипп, ты должен мне помочь!
      – Что я мог, я сделал: я тебя известил и предупредил. Больше я не могу ничего сделать и не сделаю.
      – Речь идет об отце. Он тогда не колебался, когда спасал тебя.
      Его лицо замкнулось.
      – Разве? Он в самом деле это сделал? Если бы не ты, он бы оставил меня гореть в старой башне, лишь бы спасти то, что он называет своей честью.
      – Я вижу, ты не хочешь мне помочь. – Она повернулась к Симону. – Поехали!
      – Каролина, пожалуйста, пойми меня! Для тебя я на все готов, – он сунул ей в руку записку. – Если я тебе понадоблюсь, вот мой адрес.
      Каролина отвернулась и села в карету.
      Тяжелые, обитые железом ворота укрепленного замка Винсенн захлопнулись за Каролиной. Медленной, усталой походкой она пересекла площадь и свернула в боковую улочку, где ее ждал Симон с каретой. Она ничего не добилась. Ничего. Обещание коменданта передать отцу письмо было мало обнадеживающим. Скорее всего оно уже подшито в дело графа де ля Ромм-Аллери. Она оглянулась и еще раз посмотрела на решетчатые окна в толстых, закопченных каменных стенах тюрьмы. Симон слез с козел, подошел к ней и протянул руку. Она покачала головой.
      – Они не пустили меня к нему! – Бессильная ярость охватила ее, в глазах вспыхнул огонь. – Если бы я была мужчиной!
      – Силой двери этих застенков не откроешь, – отечески заметил Симон. – Только хитростью. Мы должны выведать, какие доказательства есть против графа, тогда будет видно.
      Они посмотрели друг другу в глаза, и Каролина кивнула. Симон был прав. Тибо. Она представила его близко посаженные глаза со сросшимися над ними черными бровями, массивный жесткий подбородок; вспомнилась его назойливая болтовня… Но другого пути не было.
      – Едем в министерство полиции, – решительно объявила она.
      – Комиссар Тибо ждет вас! – Лысый полицейский произнес это с непроницаемой миной чиновника.
      Каролина тщетно пыталась что-то прочесть в ней.
      Когда она вошла, Теофиль Тибо не поднял глаз от стола. Повсюду у стен стояли выкрашенные в темно-серый цвет шкафы. Тибо читал какой-то документ, время от времени делая пометки на полях. Каролина не составила себе план сражения. Как всегда, она полагалась на первый момент, на свою интуицию. Наконец он оторвался от бумаг. Его притворное удивление было плохо сыграно.
      – О, графиня Ромм-Аллери! – Он поднялся. Жестом, который должен был выглядеть как великосветский, предложил ей стул, потом опять занял свое место за письменным столом. – Что привело вас ко мне?
      Каролина прямо посмотрела на него.
      – Вы это прекрасно знаете. Я пришла из-за своего отца.
      – Верно, его арестовали. Печально. Весьма сожалею.
      Глаза Каролины сузились.
      – Вы приказали его арестовать.
      Тибо поднял руки в наигранном сожалении.
      – Я лишь выполняю приказы. Для этого я и существую.
      – Этот приказ основан на недоразумении.
      Тибо подался вперед и сказал как бы между прочим:
      – И вы хотите, чтобы я устранил это недоразумение? Вот видите, как хорошо знать Теофиля Тибо, – его взгляд стал липким. – Вы стали еще красивее, графиня. Такая прогулка за город творит чудеса. Вы были у своего дяди, как я слышал?
      На какое-то мгновение Каролине показалось, что пол уходит у нее из-под ног. Но потом она услышала свой собственный спокойный голос:
      – Я не хочу отнимать ваше драгоценное время. Можете ли вы и хотите ли вы мне помочь?
      – Никому другому я не хотел бы помочь так сильно. Но обвинение…
      – Как звучит обвинение?
      – Обвинение? Собственно говоря, я должен был бы молчать об этом. Но разве так уж трудно догадаться? Государственная измена, заговор, антигосударственные происки… Что-нибудь подходящее подберут, когда дело дойдет до суда.
      – До суда дело не дойдет, – сухо произнесла Каролина, – мой отец невиновен.
      – Собранные нами доказательства никто не сможет опровергнуть.
      – А если эти доказательства больше не существуют? – Она спросила себя, не слишком ли далеко заходит. Но выбора у нее не было. – Деньги для нас не играли бы роли.
      Она увидела, как алчно зажглись его глаза, и даже подумала, что почти достигла цели. Но она неправильно расценила его улыбку.
      – Деньги? – пренебрежительно протянул он. – Деньги мне могут предложить многие. В вашем случае деньги меня не привлекают. – Он выдержал подчеркнуто искусственную паузу и понизил голос до шепота. – Но быть может, мы сговоримся иначе.
      У Каролины по спине побежали мурашки. Лишь теперь ей стало ясно, во что она ввязалась. С трудом сдерживая брезгливость, она дала ему поцеловать руку.
      – У меня есть предложение, – сказал он. – Эта обстановка мало подходит для таких деликатных разговоров. Приходите сегодня вечером ко мне. Там мы можем поговорить спокойно и без свидетелей. – Он протянул ей записку со своим адресом. – Скажем, в девять?
      На губах Каролины заиграла загадочная непроницаемая улыбка.
      – Я приду.
      Каролина подняла трехсвечный канделябр и осветила циферблат высоких напольных часов в холле. Серебряные стрелки с красно-золотой гравировкой показывали восемь. Еще час. Мерцающий свет свечей превращал знакомую обстановку в зловещий лабиринт, в котором даже тиканье часов таило мрачную угрозу. Она была одна в доме. Челядь после ареста графа разбежалась, а Симона она полчаса назад отослала с каким-то несущественным поручением. Теперь она немного жалела об этом, может, надо было все же довериться ему.
      Шелест просторной темной муаровой накидки сопровождал се как таинственное перешептывание, когда она вышла из холла. Перед кабинетом отца Каролина остановилась и повернула ключ в замке.
      Того разора, что учинили люди Тибо при аресте графа, больше не было. Все было опять на своих местах: картины, которые они в поисках скрытых в стене тайников сорвали с крюков; книги, которые они переворошили в поисках отягчающих вину документов; ящики письменного стола, содержимое которых они вытряхнули на пол. Каролина нажала ногой на педаль конторки в нише возле двери и открыла крышку. Здесь отец хранил свою печать, темно-красный сургуч, песок для присыпки, птичьи перья.
      Она выдвинула правый ящик и нажала на скрытую пружину: потайной ящичек распахнулся. Затаив дыхание, Каролина просунула руку в темное отверстие – и нащупала что-то холодное и гладкое. В ее руке лежала маленькая овальная стеклянная колбочка. У отца не хватило времени прихватить с собой яд.
      Она закрыла потайной ящик и поднесла к свету до половины заполненную белым порошком колбу, разглядывая ее как тайное сокровище. Потом Каролина сняла с пальца перстень с большой серой жемчужиной, открыла запор на нижней стороне и наполнила полое пространство ядом. Она взглянула на руки, ей вдруг показалось, что они дрожат. Однако руки были спокойны. Беспокойство сидело глубже.
      Она снова надела перстень и подошла к зеркалу, висевшему над камином. Придирчиво, как чужая, она разглядывала себя: перед ней была спокойная молодая красивая женщина в черном, в высоко подколотых черных волосах сверкала бриллиантовая пряжка. Лишь глаза, горящие загадочным огнем, слегка выдавали ее внутреннее состояние. Глядя на свое отражение, она чувствовала, как понемногу успокаивается и опять становилась сама собой. Страх ушел, безграничная решимость овладела ею.
      Она отвернулась от зеркала, закрыла дверь кабинета и быстро пошла по высокому темному коридору. Внизу она затушила свечи и поставила подсвечник на мраморную консоль.
      Прежде чем запереть за собой дверь и сбежать по ступеням, она низко надвинула на лоб капюшон.
      Кучер что-то пробормотал себе под нос и поднял кнут. Он мог бы поспорить, что незнакомка была дамой из общества, однако те не ездили в игорный дом Фраскати даже в мужском сопровождении. Он подстегнул лошадей.
      Экипаж катил вдоль Сены. Легкий туман стоял над водой, в ярких огнях набережной он превращался в переливающуюся разноцветную паутину, пронизывающую блестящее черное тело реки. От Пон-дез-Ар повеяло сильным пряным ароматом апельсиновых деревьев. Копыта лошадей простучали по мосту Пон-Неф, и вот они уже покинули знакомые кварталы. Фасады домов стали скромнее, освещение скуднее – но тем живее пульсировала здесь жизнь: кафе, танцевальные залы, игорные дома, на улицах повсюду фланировали люди, звучали смех, голоса… На улице Ришелье Каролина велела остановить. Чем меньше свидетелей, тем лучше. Это должно быть где-то поблизости, недалеко от игорного дома Фраскати.
      Серый обсыпающийся фасад. Выкрашенная в черный цвет деревянная дверь, круглая латунная ручка. Она толкнула дверь. Из окошка консьержки в коридор падал тусклый свет. Каролина собиралась проскочить незаметно, но раздвижное окно тут же открылось, и почти мужской голос окликнул:
      – Эй, вы куда? – Консьержка оказалась рыжеволосой женщиной, неопрятная накидка из засаленного шелка была небрежно накинута на ее пышное тело.
      – Тибо, – ответила, не останавливаясь, Каролина, чувствуя на себе презрительный любопытный взгляд.
      – Четвертый этаж, налево, – произнесла женщина.
      Необработанные деревянные доски лестницы еще хранили следы дорожки, которой были когда-то покрыты. Светильники на стене заросли толстым слоем грязи, латунь была покрыта зеленой медянкой. Она остановилась перед дверью Тибо. Помедлила. Повернуть назад? Убежать? Но ее воля была сильнее страха. Каролина потянула кольцо, за дверью зазвенел колокольчик.
      Прошло какое-то время, наконец Каролина услышала шаги, ключ повернулся в замке, и дверь бесшумно открылась. Тибо склонил голову, не говоря ни слова приветствия. На нем была желто-золотая бархатная куртка до бедер, схваченная на талии толстым шнуром, а под ней трико телесного цвета – последний крик моды из Англии. На ногах – вышитые золотом турецкие домашние туфли с загнутыми носами.
      Их взгляды встретились. Он молча взял ее за руку и затворил дверь.
      – Проходите, – сказал он почти шепотом.
      Свет свечи скользнул по голой серой стене, темным нишам дверей и наконец попал на большое кривое зеркало в черной раме, занимавшее почти всю ширину стены в конце прихожей. Каролина не могла не рассмеяться, а вместе со смехом вернулась ее уверенность.
      – Комната ужасов Тибо! – воскликнула она.
      – Мое почтение, графиня! – Он остановился. – Большинство пугается. Это моя слабость – испытывать людей. А это зеркало – хорошая проверка.
      – Чего?
      – Быстроты реакции и темперамента. – Тибо сдвинул в сторону серую портьеру, отгораживавшую прихожую.
      Трудно было вообразить себе больший контраст. Можно было подумать, что вступаешь в другой мир. Квадратный холл, оклеенный серебристо-белыми обоями, был по-королевски элегантен. Четыре матовых граненых английских канделябра на стенах излучали мягкий свет.
      Тибо подошел к Каролине:
      – Разрешите помочь вам снять накидку? – Он был опьянен предвкушением обладания этой женщиной.
      У него было много мимолетных, ни к чему не обязывающих интрижек, и он предпочитал потом никогда больше не встречаться с партнершами. Но этим приключением он хотел насладиться во всей полноте. Она, графиня де ля Ромм-Аллери, была в его власти, и так быстро он ее не выпустит.
      Каролина уже перешла в примыкающий к холлу рабочий кабинет. Ее взгляд упал на письменный стол красного дерева. Тибо, казалось, отгадал ее мысли. С дьявольской усмешкой он сунул руку во внутренний карман своей куртки, вытащил оттуда ключ и показал его Каролине.
      – Вы сразу переходите к делу, это мне нравится.
      – Могу я увидеть досье? – Она опустила взгляд.
      Он не должен догадываться о том, что происходит в ее душе.
      Тибо помедлил секунду, потом зашел за письменный стол, отпер ящик и вынул зеленую папку. Почерком с завитушками на ней крупно было выведено имя отца. Каролина протянула руку, но Тибо положил папку назад, запер ящик и снова сунул ключ к себе в карман.
      – Пока лишь один человек знает содержание этого досье, – произнес он. – От вас зависит то, что произойдет с ним дальше.
      Хозяйским жестом он обнял Каролину за талию и увлек в соседнюю комнату.
      Гостиная была обставлена еще чванливее, с какой-то давящей роскошью. Стены, портьеры, ковры, обивка кресел и стульев – все было выдержано в кричаще-красных тонах. Перед белым мраморным камином, в котором горел огонь, лежали две огромные тигровые шкуры. На голове одного из тигров была установлена китайская шахматная доска. На низкой оттоманке дремали два сиамских кота. Эта квартира, спрятанная в неухоженном доходном доме одного из самых сомнительных районов города, была очевидным доказательством продажности ее хозяина.
      – Теперь я понимаю, почему вы не хотите денег, – проговорила она.
      Он поцеловал ее в плечо.
      – А я лишь сейчас начинаю понимать, как хорошо сделал, что на этот раз не взял денег. – Его руки становились все более дерзкими. Он прижимался к ней, окутывая ее тяжелым сладковатым запахом. – Шкуры мягкие и теплые, – прошептал он. – С тех пор, как я впервые встретил вас, я все время представлял, как вы лежите на них, в подрагивающем свете огня. – Он обнял ее, неторопливо, естественно, как свою собственность.
      От отвращения у Каролины перехватило горло, но она справилась с собой. Ей стало жарко – от стыда. Как она только могла быть такой? Притворяться, холодно и расчетливо, словно проститутка. И в то же время у нее не было ощущения, что она делает что-то неправедное.
      – Вы получите меня только тогда, когда я получу то, что хочу, – твердо сказала она.
      Тибо поспешил в кабинет.
      Она быстро подошла к столику с напитками. Решительно сняла с пальца перстень, открыла крышку на нижней стороне. Белый порошок тонкой струйкой высыпался в наполненный бокал и с тихим шипением растворился. Почти болезненная судорога отпустила – ее переполнило безудержное, пьянящее чувство триумфа. Яд действовал в считанные секунды.
      Когда она обернулась, в дверях стоял Тибо. Его близко сидящие глаза, казалось, сдвинулись еще больше, взгляд парализовал ее. Медленно, шаг за шагом он подошел к ней.
      – Возьми бокал, – наконец произнес он. – Ну, давай же, бери! – Она взяла бокал. – Пей! – приказал он и захохотал.
      Бокал выскользнул у Каролины из руки и раскололся на полу. Смех внезапно оборвался. Его пальцы вцепились в нее железной хваткой.
      – Тебе придется очень постараться, – прошипел он, – чтобы я все это забыл – отца, совершающего государственную измену, и дочь, делающую попытку убийства. Я вижу, мы созданы друг для друга. Ты так же безжалостна, как и я. Ты далеко пойдешь, вместе со мной, после нескольких уроков. Это будет первый…
      На мгновение он ослабил объятия. Каролина вырвалась из его рук, проскочила через кабинет в холл, потом в прихожую, распахнула дверь.
      За спиной она услышала его дьявольский смех…
      Каролина уже не помнила, как она вырвалась из этого мерзкого дома. Черная накидка осталась там, в прихожей, и она бежала по ночным улицам в платье с открытыми плечами, не отдавая себе отчета, куда бежит. Мужчины заговаривали с ней, дрожки останавливались рядом. Она испуганно мчалась дальше, а в ушах все еще стоял демонический хохот Тибо. Что он предпримет? Все запуталось еще хуже, чем было. И для отца, и для нее. Теперь она целиком была в его руках. Он отпустил ее, как кошка мышь, зная, что та никуда от нее не денется. Но паниковать нельзя. Надо успокоиться, прийти в себя, все обдумать.
      На церковной башне пробили часы. Глухие удары мерно раздавались в ночи. Вдалеке послышался стук копыт, он приближался. Легкая открытая коляска догнала ее, лошади остановились, с козел спрыгнул мужчина.
      – Пойдемте, – спокойно произнес он, – я отвезу вас домой, – герцог Беломер взял ее под руку.
      Она безвольно повиновалась, он усадил ее рядом с собой на козлы, закрыв одеялом. Она воспринимала все как во сне. Даже не спросила, откуда герцог вдруг взялся здесь в это время. Закрыв глаза, она обессилено прислонилась к нему, благодарная, что рядом оказался человек…
      – Графиня, мы приехали… – Каролина вздрогнула.
      Коляска стояла возле ее дома.
      – Боже, я, наверное, заснула…
      – Такие ночные прогулки довольно утомительны, – заметил он.
      Каролина окончательно проснулась. В неярком свете она пыталась прочитать на лице герцога его мысли. Он следовал за ней? Видел, куда она направилась? Они вместе вошли в ворота и прошли по усыпанной гравием дорожке к порталу с колоннами. Каролина хотела отпереть, но Симон уже открыл тяжелую дверь.
      – Наконец-то! – выдохнул он. – Наконец вы появились! Мы вас повсюду искали.
      Только теперь он, кажется, заметил герцога Беломера и поклонился ему. Потом снова обратился к Каролине:
      – Вы должны были мне сказать, что задумали.
      – Почему, что случилось? – нетерпеливо спросила она.
      Симон закрыл дверь. Молча провел Каролину и герцога через сумрачный холл на кухню. Перед камином стоял Филипп. Первое, что бросилось в глаза Каролине, – то, что он был в гражданской одежде. Когда брат повернулся к ней, он был бледен и растерян.
      – Тибо! – выдавил он из себя. – Он мертв. Убит.
      Каролина в замешательстве посмотрела на брата.
      – Тибо… убит? – Она почти беззвучно повторила слова брата, не в состоянии вникнуть в их смысл.
      Она снова видела Тибо перед собой, ей казалось, что она опять слышит его дьявольский смех вдогонку.
      – Каролина! – Филипп подхватил покачнувшуюся сестру. – Что с тобой?
      Каролина глубоко вздохнула, это прозвучало как подавленное рыдание.
      – Ничего, все уже прошло. – Она посмотрела на Филиппа лихорадочно горящими глазами. – Откуда ты это знаешь?
      Филипп боролся с собой, решая, говорить ему или нет, и неуверенно посмотрел на Симона, стоявшего с опущенной головой у стола.
      – Я был у Тибо, – все же решился сказать Филипп. – Один друг сообщил мне по секрету, что тот сегодня ждет тебя. Он этим хвастал. Но я пришел слишком поздно – тебя уже не было. Дверь в квартиру была открыта настежь. – Филипп замолчал. Потом, запинаясь, с большими паузами, продолжил: – Я нашел его в кабинете. Он лежал поперек письменного стола… Он был мертв… Заколот кинжалом. Я был готов на все! Но мне не пришлось его убивать, кто-то опередил меня, – голос Филиппа понизился до шепота. – Тибо лежал лицом вниз, но на его левой щеке был знак, крест…
      Жиль де Ламар! Во второй раз незнакомец вмешался в ее жизнь. Во второй раз он спас ее. Почему? Постепенно она до конца осознала, что означала для нее смерть Тибо: не существовало больше угрозы. Она вздохнула с облегчением, освобожденная от чудовищной тяжести – и вдруг ее обожгло воспоминание о папке.
      – Филипп! Тибо завел на отца досье. Якобы доказательства его вины. Оно лежало в письменном столе, в правом ящике.
      – Ты имеешь в виду это? – Филипп вытащил из сапога перегнутую зеленую папку с фамилией отца.
      Она выхватила ее и раскрыла. Но внутри ничего не было.
      – Так я ее нашел, – пояснил Филипп. – Она лежала на полу, пустая.
      Может, там и не было содержимого? Может, оно выпало? Или Жиль де Ламар взял его себе? Ей нужна была ясность.
      – Мне надо сейчас же вернуться туда, – проговорила она, тяжело дыша.
      – Чтобы попасть в руки полиции? – Филипп покачал головой. – Я бы нашел содержимое, если бы оно было еще там. – Он посмотрел на Симона и на герцога, опять сомневаясь, говорить ли ему дальше. Потом произнес: – Меня видели, когда я выходил из квартиры. Консьержка. И что еще хуже, она меня узнала!
      – Я дам тебе Месяца! – воскликнула Каролина. – Тебе нужна быстрая, выносливая лошадь. Может, ты поскачешь в монастырь цистерцианок под Сен-Дизье или в Розамбу. Марианна надежно спрячет тебя. Во всяком случае ты должен уехать из Парижа!
      – Графиня! – Герцог поклонился, что показалось ей в этой обстановке совершенно неуместным. – Бегство вашего брата я беру на себя. Проклятье, такое удовольствие бывает не каждый день. Мы поедем ко мне. Там ваш брат получит все: деньги, лошадей, адреса, фальшивый паспорт, завтра он уже будет в Англии.
      Филипп бросил недоверчивый взгляд на Каролину, как бы вопрошающий: «Могу ли я ему довериться?» Герцог словно прочел его мысли:
      – Граф Ромм-Аллери, я понимаю ваши колебания. Но могу вас успокоить. Я говорю абсолютно серьезно. Я целым и невредимым доставлю вас в Англию. Проклятье, я тоже хочу наконец знать, что чувствуешь, когда постоянно идешь по лезвию ножа, как этот Жиль де Ламар..
      Каролина испытывала двойственные чувства. Неожиданная готовность прийти на помощь, на которую она считала неспособным этого франта, поразила ее. Она подошла к Филиппу.
      – Послать Симона в Англию с тобой? – заботливо спросила она.
      Он провел рукой по ее бледной щеке.
      – Нет, он должен быть с тобой. А ты? Почему ты не едешь? Даже если тебя никто не видел у Тибо, кому-то известно, что он ожидал тебя. Даже я это узнал. Поехали со мной. Ты так радовалась Парижу, а он принес тебе лишь одни несчастья.
      – Я должна остаться здесь, – твердо произнесла она. – Пока они держат отца под арестом, я не отступлюсь. – Каролина с неожиданной горячностью обняла брата. – Береги себя, Филипп!
      Огонь в кухонном очаге догорел до маленькой тлеющей кучки пепла. Трое мужчин ушли. Каролина все еще держала в руках зеленую папку. Она вспомнила слова Тибо: «Пока лишь один человек знает ее содержание». Тибо больше нет в живых, он не сможет давать показания против отца. Если досье в руках Жиля де Ламара, опасности больше не существует.
      Она вглядывалась в почерк с завитушками на крышке папки: граф Фредерик Огюст де ля Ромм-Аллери. Неожиданно она оторопела. Где-то этот почерк она видела совсем недавно. Она поднесла папку поближе к свету. Да, да! И эта неповторимая манера писать «р»! Страшное подозрение закралось в ее душу. Она побежала в библиотеку.
      Тяжелый том в красном сафьяновом переплете с серебряными накладками всегда стоял на одном и том же месте, на самой нижней полке, слева у окна. Совсем недавно они с отцом доставали его к приему гостей, и она рассеянно перелистывала глянцевые страницы. Она двумя руками вытащила его и положила на пол, туда, где поставила свечу. Все великие имена Франции мирно уживались в книге гостей графа де ля Ромм-Аллери – соперники, враги, никто не был обойден. Но она искала лишь одного, которого все они втайне боялись: Жозефа Фуше, герцога Отрантского. Он не раз был в гостях у отца. Предчувствие не обмануло ее. Каролина сравнила запись в книге гостей и почерк на крышке папки. Никакого сомнения. Фуше! Отец доверился ему, а тот выдал заговор, имеющий целью возвращение Наполеона в Париж. Он распорядился арестовать отца, и сам завел эту зловещую папку. А Тибо был всего лишь одним из его подручных.
      Погруженная в свои мысли, Каролина сидела на корточках на полу. Знание правды наполнило ее мрачным спокойствием. Она вложила папку в книгу гостей, защелкнула замочек и поставила фолиант на Прежнее место. Все пережитые страхи этой ночи, неожиданные приступы слабости, когда она охотнее всего уехала бы с братом в Англию, отступили. Она была охвачена лишь одним чувством: холодной, непримиримой ненавистью. Наконец-то она знала истинного врага.

11

      Когда Каролина проснулась на следующее утро, солнце уже стояло высоко в зените. На белом ковре из лебяжьего пуха, окружавшем ее кровать с балдахином, валялось черное платье, сброшенное ночью. Каролина по привычке потянулась за колокольчиком.
      Через несколько мгновений в двери появился Симон.
      – Доброе утро, графиня. Я уж думал, вы весь день проспите…
      – И половины достаточно, – ответила она с улыбкой. – Как я рада, что ты вернулся. Филипп в безопасности?
      – Сейчас он уже должен быть на пути в Англию. – Симон произнес это невозмутимо и так естественно, словно речь шла о приятном путешествии.
      Каролине вспомнились слова Талейрана о Беломере. «Нельзя судить о человеке лишь по той маске, которую он носит». Вслух она сказала:
      – Мог ли кто ожидать такое от герцога? Это так на него непохоже…
      Симон улыбнулся доброй улыбкой, вокруг его глаз обозначились лучики морщинок.
      – Не знаю, чего бы он только ни сделал, чтобы понравиться вам. К тому же он ревнует…
      Ответ Симона озадачил ее. Она шутливо спросила:
      – К кому? К Жилю де Ламару? – И тут же посерьезнела. – Сегодня ночью я еще раз заглянула наверх, в комнату с эркером, где я тогда обнаружила таинственную одежду: накидки, мундиры, монашеские рясы. Там больше ничего нет.
      – Пока дом пустовал, это было надежное укрытие, – уклончиво ответил Симон.
      – Ты все еще не можешь говорить открыто? – спросила она.
      Симон покачал головой.
      – Пока нет.
      Она больше не расспрашивала.
      – У нас есть горячая вода? Я бы хотела принять ванну!
      – И туда же завтрак? – Он знал ее привычки.
      – Да, гигантский завтрак, завтрак и обед одновременно.
      Верное чувство подсказывало ей, что сегодня удача будет на ее стороне. После ванны она оделась, нанесла по капельке вербеновых духов за мочками ушей и на запястья, натянула лайковые перчатки цвета слоновой кости и взяла в руки затканный жемчугом мешочек. И неторопливо стала спускаться по лестнице.
      Ощущение радости жизни опьяняло ее после этой кошмарной ночи. Чувство было таким сильным и всепоглощающим, что, казалось, она смогла бы сейчас полететь, если бы только захотела.
      Она нисколько не удивилась, услышав восторженные аплодисменты.
      – Браво! – Герцог Беломер стоял внизу и протягивал к ней обе руки. – Такой и должен вас увидеть Париж! – Он поцеловал ей руку и восхищенно воскликнул: – Проклятье! Вы, графиня, явление природы! Я прихожу, чтобы подбодрить, утешить вас, и что я вижу…
      – Я ваша должница, герцог. Я никогда не забуду того, что вы сделали для моего брата.
      – Сегодня вечером вы можете отдать мне часть вашего долга. Ведь вы пойдете со мной на праздник цветов, который императрица Жозефина дает в Мальмезоне? Вы не имеете права отказывать мне.
      Каролина была тронута его вниманием и в то же время эти настойчивые ухаживания ее тяготили. Он взял ее руку.
      – Графиня, Париж должен видеть вас улыбающейся! Ничто не будет говорить красноречивее в пользу невиновности вашего отца! Я уже сейчас предвкушаю ошарашенные лица гостей, когда мы с вами появимся сегодня вечером.
      Она задумалась. Он прав. Никто не должен видеть ее, графиню де ля Ромм-Аллери, растерянной.
      – Я пойду, – кивнула она.
      – Я заеду за вами в девять вечера. Чем позже приезжаешь на праздник, тем больше внимания привлекаешь к себе. – Герцог откланялся и ушел.
      Каролина, выйдя вслед за ним, видела, как он ловко вскочил на коня, весело пришпорил его и ускакал. Его уверенная и почти нежная манера понравилась ей. Однако мысли ее были прерваны каким-то стариком, подкатившим свою пестро расписанную тележку почти к самому Входу в особняк. Он продавал засахаренные фрукты. В жесте, которым он предложил ей свой товар, не было ничего просительного, напротив, у него был вид, будто он дарил ей что-то очень ценное. Она сбежала вниз по ступенькам и поискала монетку в своем мешочке, однако старик затряс головой. Он взял завернутый в розовую бумажку фрукт и с поклоном протянул Каролине. Она вернулась в дом и развернула пакетик, из него выпала маленькая записочка. Каролина прочла: «Сегодня вечером, шесть часов. На рыночной площади Винсенна. Вы увидите Вашего отца». Записка была без подписи. Но внизу стоял крест.
      Симон запряг простую коляску без фамильного герба. Звонкое, пронзительное взвизгивание кнута, грохот колес – эти звуки настраивали на что-то необычное и таинственное. Лошади неслись все быстрее и быстрее. Каролина упивалась этой бешеной скачкой. Ее лихорадило, она вся дрожала от еле сдерживаемого нетерпения.
      Коляска накренилась набок и на полном ходу со скрипом завернула за угол. Лошади тут же перешли на шаг, потом остановились. Дверца распахнулась. Каролина выпрыгнула наружу и огляделась.
      Они находились во внутреннем дворе старого полуразрушенного дома. Глубокие трещины прорезали каменные стены, деревянные ставни криво висели на петлях, перила лестницы были сломаны. Меж красных каменных плит и вокруг засыпанного колодца в центре двора неистовствовал бурьян. Нигде не было видно ни души.
      Каролина почувствовала разочарование. Она твердо рассчитывала, что Жиль де Ламар сам будет ждать ее и она наконец увидит таинственного незнакомца. Она повернулась к Симону:
      – Я его не увижу?
      Симон поглядел на нее с улыбкой, но потом его лицо снова посерьезнело.
      – Пойдемте!
      Каролина набросила на плечи накидку и пошла за ним. Симон подошел к проржавевшей решетчатой двери, но замок и петли были, очевидно, новыми, потому что она открылась беззвучно. По провалившимся ступенькам они спустились вниз. Симон снова открыл какую-то дверь – они оказались в узком вытянутом винном погребе Полки у стен были пусты, если не считать пары разбитых пыльных бутылок. У двух перегородок стояло по большой бочке. Симон подошел к правой. Удивленная Каролина увидела, как под руками Симона открылась передняя стенка.
      – Держитесь рядом со мной, – предупредил Симон.
      Стена с легким шорохом опустилась за ним. В нос ударил сырой затхлый воздух. Кругом была непроницаемая тьма, а пол под ногами скользким. Каролина инстинктивно поискала опору и наткнулась на холодную каменную кладку.
      – Дайте мне руку! – Девушка почувствовала крепкую мужскую ладонь и пошла за Симоном.
      Глаза постепенно привыкли к темноте. Вдалеке замаячил слабый луч света, просачивающийся в узкий подземный ход сверху Симон шел быстро. Видно было, что он здесь хорошо ориентируется. Иногда они слышали над собой цокот копыт, шаги, голоса. Симон объяснил, что они находятся под главной улицей. Потом все звуки пропали. Ход делал поворот и разветвлялся. Симон остановился. Здесь было чуточку светлей Она почувствовала на себе его испытующий взгляд, когда он произнес:
      – Теперь дело за вами. Дальше идти придется одной. Этот ход ведет в замок Винсенн, прямо в склеп часовни. С вами ничего не может случиться. Все предусмотрено. Я останусь здесь.
      – Посмотрите сюда! – Симон показал на правую стену. На темной, блестящей от сырости стене Каролина различила крупный белый крест. – Вам нужно только следовать за этим знаком, и вы придете к склепу. Там вы увидите белый крест еще раз, он обозначит место, где в стену встроена потайная дверь. В середине есть железная ручка, ее надо повернуть влево. Вы поняли?
      Каролина кивнула.
      – Я найду там отца?
      Из склепа в часовню ведет лестница. Сейчас там проходит панихида по умершему префекту тюрьмы. Заключенные гоже участвуют в ней. Это наш единственный шанс освободить графа. Вам надо торопиться!
      Механически переставляя ноги и держась за сырую стенку, Каролина пробиралась вперед. Через каждые десять шагов на стене был нарисован большой белый крест. Она была спокойна, чувствуя себя под защитой таинственного незнакомца и целиком доверяя ему. Пол был теперь сухим и ровным, немного уходящим вниз. Ей попалось несколько неглубоких ступенек, потом ее ноги утонули в мягком песке. Темнота стала рассеиваться, ход становился шире, и она побежала на слабый отблеск света. Неожиданно ноги ее в чем-то увязли. Она остановилась. Тина доходила ей до щиколоток. Прижавшись к стене, она стала пробираться по сухой кромке дальше. Тихий плеск достиг ее слуха, потом усилился. Затхлое зловоние ударило в нос. Она стояла перед широким подземным каналом, куда сливались нечистоты.
      Дальше пути не было. Прижавшись спиной к стене, она пробралась назад, пока пол снова не стал ровным и сухим. Должно быть, она просмотрела крест. Но когда? Она совершенно перестала ориентироваться и потеряла чувство времени. Как долго она уже блуждает в этом подземном аду? Десять минут? Полчаса? Панический страх опоздать охватил ее.
      Она побежала. Отрезок, показавшийся ей до этого таким коротким, тянулся бесконечно. Наконец она добежала до креста и поняла свою ошибку. В этом месте ход резко забирал вправо, а она проскочила прямо. Чуточку постояв, чтобы отдышаться, она, пригнувшись, поспешила вперед. Вдруг она услышала над собой какое-то бормотание и поняла, что находится уже под часовней. Через щель в камне пробивался слабый свет. Каролина увидела белый крест, обозначавший потайную дверь. Стала искать скрытый механизм, но руки все время наталкивались на гладкую поверхность. Она в отчаянии обшарила все вокруг и наконец почувствовала под ладонью что-то острое: металлическое кольцо! Она осторожно повернула его влево. Дверь легко и бесшумно подалась. Голоса из часовни стали слышнее.
      Каролина протиснулась в узкую щель и в смертельном испуге отшатнулась назад. Перед ней стоял часовой. Он схватил ее за руку и прошептал:
      – В последнем ряду, у бокового алтаря…
      Каролине понадобилось несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Часовой исчез. Все еще как оглушенная, она с дрожащими коленками преодолела несколько ступенек, ведущих из склепа к часовне, и, выйдя из бокового алтаря, увидела отца. Его высокая фигура показалась ей еще более худой и согбенной.
      Каролина быстро огляделась. В тени хоров стояли двое часовых, она видела лишь темные силуэты, лиц различить было нельзя. От алтаря, перед которым стоял катафалк, доносился чистый звон колокольчиков причетников. Запах ладана распространился по всему нефу. Все опустились на колени и перекрестились.
      Каролина встала на колени рядом с отцом. Она почувствовала, как он вздрогнул, когда она взяла его за руку. Он повернул к ней свое бескровное лицо. Потом опять устремил взор на пол перед собой. Он не узнал ее? Испугался западни?
      – Отец! – шепнула она. – Иди за мной!
      Он не двинулся с места. Каролине стало жарко от волнения. Счет шел на секунды. Секунды, в которые решалась его и ее судьба. Она попыталась потащить его за собой. Мужчины, стоявшие на коленях перед ним, насторожились и в беспокойстве повернули головы. Она услышала за спиной звон шпор и поняла, что все потеряно. Но оба часовых встали перед ней и отцом, отгораживая от остальных.
      – Тише! – прошипел один из них.
      Каролина использовала этот момент и увлекла за собой все еще упиравшегося отца.
      Быстрыми шагами они молча шли по подземному ходу. Иногда Каролина предупреждала отца – где пригнуться, где обойти выступающий камень, а где осторожнее ставить ногу. У развилки их ждал Симон. Так же молча они добрались до винного погреба. Симон опустил потайную дверь. Рядом с бочкой на табурете лежал узел с одеждой. Каролина развязала его.
      – Это для тебя, – сказала она отцу. – Ты должен переодеться.
      Граф, не проронивший до этого ни слова, резко спросил:
      – Что все это значит? Кто за всем этим стоит?
      – Один поборник справедливости.
      – Справедливость, которая должна прятаться в клоаках и маскарадах? – В его голосе звучала горечь. – Я хочу соблюдения своих прав. А побег означает признание вины.
      – Отец! Пожалуйста! Подчинись ради меня. Тебе грозит большая опасность. Фуше хочет заставить тебя замолчать – и навсегда.
      – Фуше? При чем здесь Фуше?
      – Ты заключил договор с дьяволом, а дьявол не сдержал данного слова. Фуше выдал заговор о возвращении Наполеона! Он распорядился арестовать тебя и сам составил досье с доказательствами твоей мнимой вины. Сначала мы думали, что за этим стоит комиссар Тибо, но он был всего лишь орудием в руках Фуше. Ты знаешь, что Тибо убит? Филиппу пришлось бежать в Англию.
      – Филипп? Это он убил Тибо?
      – Нет. Но он был там, когда это произошло. Он хотел помочь.
      – Я сам в состоянии помочь себе! Я не боюсь Фуше. Он знает, что когда дело дойдет до суда…
      – Дело вовсе не дойдет до суда, отец. – Каролина почти всхлипнула. Ее силы иссякали.
      – Господин граф, вы должны, доверять нам, – спокойно вмешался Симон. – Вам надо уехать из Парижа, хотя бы на время.
      Граф, опустив голову, вперил взгляд в пустоту. Потом вздохнул и взялся за узел с одеждой. Снял суконный сюртук, жилетку, батистовую рубашку и надел грубую крестьянскую одежду. Влез в неуклюжие сапоги и натянул на голову круглую черную шляпу.
      – Ну и куда теперь? – бесцветным голосом спросил он, не глядя на Каролину и Симона. – В какую новую тюрьму?
      Каролину растрогали его слова. Она порывисто обняла отца.
      – Все будет хорошо, поверь мне! – Слезы душили ее.
      Ей стало ясно, что его спасение – всего лишь отсрочка, новое заключение для него. В безопасности отец будет только тогда, когда Наполеон вернется во Францию. А до того все Ромм-Аллери – Филипп, отец, она сама, останутся изгоями, мечеными, всегда под угрозой мести Фуше.
      Симон поднялся по крутой покосившейся лестнице во двор. Возле коляски, на которой приехали Каролина и Симон, теперь стояла деревенская повозка с натянутым, не один раз латаным навесом. В повозку были впряжены два пегих тяжеловоза. Высокая стройная фигура в белом одеянии цистерцианки пошла им навстречу.
      – Матушка-настоятельница? – Каролина с удивлением узнала настоятельницу монастыря, под чьей опекой она поправлялась и жила после бегства из Розамбу.
      – Вы удивлены? – спросила монахиня со странной улыбкой. Она протянула графу руку. – Пойдемте, граф.
      – Я благодарю вас, – тихо проговорил он, – хотя все это происходит против моей воли…
      По лицу монахини пробежала тень.
      – На совести у Фуше и так довольно людей. – Она повернулась к Каролине. – Не беспокойтесь. Никому не придет в голову искать вашего отца у нас.
      Граф в последний раз обнял Каролину. И этим молчаливым объятием дал понять, что благодарен за то, что ее любовь оказалась сильнее его гордости. Он залез на козлы и взял в руки поводья. Настоятельница села рядом. Повозка медленно покатила со двора.
      Каролина задумчиво смотрела им вслед.
      – Мы можем ехать, графиня.
      Каролина занесла ногу, чтобы сесть в коляску, но вдруг остановилась.
      – Я уеду из Парижа, – объявила она. – Я решила поехать на Эльбу. Ты можешь мне в этом помочь?
      Он кивнул.
      – Когда вы хотите ехать, графиня?
      – Немедленно. Еще сегодняшней ночью. После праздника у императрицы Жозефины.
      – Вы в самом деле хотите попасть к ней в Мальмезон? Но ведь Фуше быстро узнает о побеге.
      – Именно поэтому! – В ее взгляде появилось что-то отчаянное. – Я хочу видеть его, когда он получит эту весть. Ты подготовишь все для отъезда?
      – Все будет готово.

12

      Замок Мальмезон был превращен к празднику в экзотический сад. Десятки тысяч цветов источали тяжелые, дурманящие ароматы. Когда подъехали Каролина и герцог Беломер, праздник был уже в полном разгаре. Сквозь шпалеры мавров в серебре они вступили в торжественно украшенный зал.
      Все взгляды устремились на прекрасную пару: высокий мужчина в переливающемся золотом фантастическом костюме, а рядом с ним – стройная девушка в темно-синем шифоновом платье с открытым правым плечом. На левом же тонкий шифон был собран легкими складками и наискосок скреплен жемчужным полумесяцем. Шепот пронесся по залу. Они предстали перед Жозефиной, восседавшей под балдахином из белых камелий.
      Каролина присела перед императрицей в глубоком реверансе. Жозефина взяла ее за руку:
      – Дайте посмотреть на вас, графиня! Я уже наслышана и очень заинтригована загадочной красавицей.
      Но Каролина не смогла поддержать светскую беседу с императрицей. Ее мысли витали совсем в другом месте. Был ли отец уже вне пределов власти города? Подготовит ли Симон все как надо к отъезду? Она была признательна герцогу Беломеру, когда он вывел ее из большого ослепительно яркого зала в спокойный салон. За обтянутыми зеленым сукном столами под низко висящими лампами мужчины играли в карты. Каролина сразу узнала среди них герцога Отрантского, Жозефа Фуше, хотя он и сидел к ней спиной.
      В дверях появился явно взволнованный чем-то мужчина. Поискав кого-то глазами, он быстро направился к столу, за которым сидел Фуше с тремя партнерами, и склонился к его уху. Фуше поднялся с картами в руках, и оба отошли к оконной нише. Каролина не спускала с него глаз. От нее не укрылось, как побледнел герцог Отрантский. Он медленно вернулся к столу, постоял там, потом решительным жестом бросил карты и направился к ней.
      Каролина забыла, что рядом герцог Беломер, что вокруг много людей. Она больше не слышала музыки, не осознавала, где находится. Были только она и Фуше, и ее огромная ненависть к этому человеку.
      Фуше остановился перед ней. Он не говорил ни слова, только буравил ее взглядом, словно выжидая, что сейчас она выдаст себя. Однако и Каролина, слегка склонив голову, спокойно и тоже молча смотрела на него. Ее невозмутимость несколько обескуражила Фуше.
      – Я только что получил сообщение, которое заинтересует и вас, графиня. Ваш отец бежал из Винсенна.
      Она не пыталась изобразить удивление.
      – И герцог Отрантский узнаёт об этом раньше, чем комендант Винсенна и шеф полиции, не так ли? – Каролина говорила таким тоном, словно речь шла о побеге кого-то постороннего.
      И без того узкие губы Фуше превратились в жесткую полоску.
      – Я вижу, что не сообщил вам ничего нового. Похоже, де ля Ромм-Аллери по-прежнему имеют влиятельных друзей.
      – А я всегда полагала, что самый влиятельный друг моего отца – это герцог Отрантский.
      Безрассудная ярость захлестнула Фуше. Эта девчонка осмеливается обвинять его! Он забыл об осторожности.
      – Убийство Тибо, кража материалов следствия, освобождение отца… – Его голос охрип от волнения. – Графиня, не полагайтесь чересчур на то, что вы красивая женщина! Вы вступили в область, где это не имеет значения. Я предостерегаю вас.
      Она повернулась к герцогу Беломеру:
      – Пожалуйста, выведите меня отсюда. Здесь слишком душно, – и взяла его под руку.
      Через боковой выход они попали в холл, а оттуда по низким ступенькам спустились в ночной парк, окружавший замок Мальмезон. Неожиданная тишина, свежий, прохладный воздух… Каролине показалось, что она очнулась от кошмара. Они молча зашагали рядом, сошли с мощеной дороги и очутились на коротко подстриженном газоне возле бассейна. Впереди виднелись расплывчатые очертания маленькой церкви.
      Каролина подошла к краю бассейна, ее знобило. Герцог снял свой сюртук и накинул ей на плечи.
      – В какой-то мере я благодарен Фуше, – сказал он. – Он дал мне повод поговорить с вами о том, о чем я давно собирался. Графиня, я предлагаю вам свою защиту. К моей жене Фуше не осмелится подступиться.
      Каролина удивленно посмотрела на Беломера. Она всего от него ожидала, только не этого.
      – Я знаю, вы меня не любите, – спокойно продолжал герцог. – Вашей дружбы мне было бы достаточно, для начала.
      – Зато мне нет, – не раздумывая, ответила она. – Простите, я не хотела вас обидеть.
      – Вы меня не обидели. Я хочу защитить вас. Разве история с Тибо не послужила вам уроком? Что дала вам ваша смелость, ваше безрассудное мужество? Ничего! Кроме того, что вашему брату пришлось бежать, и вы сделали Фуше своим злейшим врагом. А он опасный враг. Это человек, главное оружие которого – террор, и самое большое удовольствие для него – заставлять людей дрожать.
      Каролина медленно направилась к церкви и прислонилась к одной из красных мраморных колонн. Никогда еще она не видела этого человека таким серьезным.
      – Вы напоминаете мне сомнамбулу, – настойчиво продолжал он. – Просто чудо, что вы стоите передо мной живая. Однако вам не стоит полагаться только на чудеса. Может статься, что однажды Жиль де Ламар не сможет прийти вам на помощь. Итак, вы согласны выйти за меня замуж?
      Каролина смотрела мимо герцога в ночь. Если она сейчас уедет на Эльбу, не будет ли это выглядеть как бегство от Фуше? В качестве герцогини Беломер она могла бы остаться в Париже и продолжить против него игру.
      – Вы были бы надежно укрыты, – услышала она его голос. – Имели бы большой дом, деньги, мужчину, который достаточно смыслит в моде, чтобы сделать вас самой элегантной женщиной Франции.
      – А вы бы стали предметом насмешек Парижа, герцог, – проронила она, – если бы я приняла ваше предложение. Вам все время пришлось бы опасаться, что я вам изменяю.
      – Проклятье, я бы каждого вызывал на дуэль. Я неплохо владею шпагой. – Он опять говорил тем тоном, которого она не выносила у него.
      – Жизнь без любви? – Каролина сказала это скорее себе самой. – Нет.
      Герцог порывисто притянул к губам ее руки и осыпал их поцелуями.
      – Вы так дивно романтичны! Хотел бы я немного заразиться этим от вас.
      Чувства Каролины оказались в смятении. В его обволакивающем голосе, в том, как он страстно целовал ее руки, было что-то необъяснимое.
      – И что вы только за человек?! – выдохнула она.
      – Я предоставлю вам неограниченные полномочия изучать меня всю жизнь.
      Она покачала головой.
      – Мужчину, с которым я живу, я хочу не изучать, а любить. Забудьте то, что вы сказали. Так будет лучше для вас и для меня. У меня к вам лишь одна просьба. Дайте мне вашу карету. Прикройте мое исчезновение отсюда.
      – Что вы намереваетесь делать?
      – Когда у меня появляются враги, я борюсь с ними.
      – Каролина! – С неожиданной порывистостью и страстностью, почти испугавшими ее, он обнял ее.
      Его лицо было так близко! И как в тот раз, когда она увидела его впервые, ее поразила красота этого мужчины. На какой-то миг она была почти уверена, что под этой маской скрывается другой человек. Мужчина, который так нужен ей в эту минуту, которому она могла бы довериться. Но миг пролетел, чары исчезли, и они стали еще более чужими друг другу, чем прежде.
      Герцог выпустил ее.
      – Тогда я лишь могу вам пожелать, чтобы великий Жиль всегда поспевал вовремя, – насмешливо произнес он.
      – Я не знаю, имеете ли вы право насмехаться над таким человеком, – холодно бросила она, повернувшись, чтобы уйти.
      – Насмешка? Проклятье, я это называю трагедией. Мною пренебрегают, и ради кого? Ради мужчины, которого вы даже не знаете! Вот о ком вы грезите!
      – Разве? Это мне внове.
      – Тогда узнайте об этом сейчас! И не забудьте: что касается меня, мои слова остаются в силе до конца моей жизни…

13

      После утомительного путешествия Каролина прибыла во Фрежюс. Здесь она села на борт английского судна, которому предстояло доставить ее на Эльбу. Это было ее первое морское путешествие, и весь день от восхода солнца до глубоких сумерек она провела на палубе, а заснула как опьяненная. И вот уже опять с раннего утра она стояла у штевня парусника.
      Париж, Фуше, Винсенн, Мальмезон – все это лишь названия. Настоящей реальностью было море, таинственная жизнь корабля, тихое поскрипывание мачт, хлопанье парусов, удар волн, безграничные просторы. В море она открыла что-то созвучное своей душе.
      Вибрирование палубных досок вывело ее из мечтательного состояния. Пассажир-англичанин, профессор из Кембриджа, подошел к ней с подзорной трубой в руке. Установив и настроив ее, он прильнул к окуляру. Вновь выпрямившись, он торжественно изрек:
      – Эльба! Вон там она появится из моря. Надо же, величайший человек своего времени сослан в кротовую нору! Трагедия, достойная пера Шекспира. Мадемуазель! Вы должны быть счастливы, что вы француженка. Вы его когда-нибудь видели?
      – Да, я видела императора, – тихо ответила она.
      В ее интонации проскользнуло нечто, разбудившее любопытство собеседника. Он вытащил из кармана черную тетрадку в осьмушку листа, а из другого выудил грифель.
      – Когда вы его видели? И где?
      – То, что я могла бы рассказать, покажется вам скучным, – попыталась Каролина уйти от ответа.
      – Для ученого нет ничего скучного. История должна черпать из живых источников.
      Каролина почти не расслышала его последних слов. В ярко-голубой дали показался силуэт корабля.
      – Разрешите? – Она встала к подзорной трубе.
      Сначала ей были видны лишь пенистые гребешки волн. Она подкрутила окуляр и различила узкий корабль, на всех парусах летевший в их сторону. С каждой секундой он становился больше. Она могла уже разглядеть черный корпус, красные паруса, а на них символ – белого голубя. В этот момент за ее спиной раздались крики:
      – Корсары! Все в трюм!
      Каролина не двинулась с места. Будто черная птица с красными крыльями, летел к ней корабль, все ближе и ближе. В воздухе послышалось шипение. Абордажные крюки с треском вонзились в борт. Два корпуса со скрежетом стукнулись друг об друга. Каролина во все глаза смотрела на капитанский мостик корсарского судна.
      Широко расправив плечи, там стоял высокий статный мужчина с бесшабашно повязанным вокруг головы ярко-красным платком и с черной повязкой на левом глазу. Он поднял руку. Матросы на черных мачтах корабля показались свалившимися с неба. С дикими воплями они по канатам перелезали на взятое на абордаж судно и спрыгивали на палубу. Каролина была так заворожена этим зрелищем, что вовсе не испытывала страха. К ней подскочили матросы и погнали к остальным пленникам, которые, уже связанные, толпились у мостика. Ей грубо заломили руки за спину и связали запястья. В нескольких шагах от нее, широко расставив ноги, на палубе стоял корсар. Изредка бросал он скупые и жесткие фразы. Каждый из его команды, похоже, точно знал, что делать. Напоминая муравьев, они быстро и деловито разбежались по кораблю и, перерыв его от кормы до киля, подтаскивали ящики, корзины, дорогой багаж пассажиров и переправляли на пиратский корабль.
      Не прошло и четверти часа, как они управились со своей работой, и английское судно было разграблено. По знаку корсара разбойники покинули корабль. Сам он подошел к группе пленников. Два негра-исполина, обнаженные по пояс, неотступно следовали за ним.
      Корсар остановился перед капитаном.
      – Весьма разумно, сэр, что вы не оказали сопротивления. Я оставил вам достаточно провианта, чтобы вы смогли добраться до цели.
      Он уже развернулся, чтобы уйти, но вдруг опешил. Сделал едва заметное движение рукой, однако оба черных телохранителя, не сводившие с него глаз, сразу все поняли.
      Каролина увидела, что они приближаются к ней. Она закричала, попыталась было дать отпор, но все было бессмысленно: мощные руки уже подхватили ее. Пираты разразились дикими криками и хохотом, когда негры на высоко поднятых руках перенесли ее на переднюю палубу своего корабля. Казалось, что красные полощущиеся на ветру паруса над ней горят в белом мареве средиземноморского солнца. Там, где были свалены в кучу вещи, награбленные на английском линейном корабле, негры остановились и опустили ее на шершавую палубу.
      Каролина находилась в каком-то оцепенении. Вокруг нее полукругом толпились мужчины в красных рубахах, черных штанах и черных, обмотанных вокруг головы платках. Это были парни со всего света, а с нижней палубы подходили все новые и новые, стена вокруг нее смыкалась плотным кольцом. На лицах мужчин читалось все, что ее ожидало. Она была добычей, и больше ничем. Беспомощно оглянувшись, она увидела далеко в море английское судно, на всех парах уходившее прочь. Неожиданно шум смолк. Толпа почтительно расступилась. К ней подошел корсар, рослый, загорелый, с перевязанным глазом. Вытащил из-за пояса нож. Негры схватили Каролину и рывком повернули ее. Она почувствовала, что ее путы разрезаны, и услышала, как упала на пол веревка.
      По его знаку негры отпустили ее. Она была свободна, свободна, как пойманный зверь. Она чувствовала себя униженной, оскорбленной; взгляд, которым корсар рассматривал ее, как вещь, как свою добычу, разъярил ее. Она молниеносно нагнулась, схватила веревку и замахнулась на похитителя. Два черных кулака оттянули ее руку назад. Полунасмешливая полудовольная улыбка на лице корсара стала еще шире.
      – Похоже, мы поймали пантеру! – Команда разразилась гомерическим хохотом. Корсар вытащил из-за голенища сапога плетку и принялся артистично поигрывать ею. – Отпусти ее!
      Негр повиновался.
      Каролина швырнула веревку корсару под ноги. Она сунула руки в карманы своего белого пальто. Ее правая рука нащупала пистолет, который на прощание дал ей с собой Симон. Она знала, что это совершенно бессмысленно; даже если она его убьет, это не вернуло бы ей свободу. Но Каролина ничего не могла с собой поделать. Она вытащила оружие и прицелилась. Корсар рванул вверх ее руку, и выстрел прогремел в воздухе. Его кулак так сжал ее кисть, что она вскрикнула от боли. Пистолет упал на пол, он отшвырнул его ногой.
      – У тебя еще много таких игрушек? – Он сорвал с нее пальто, жакет от костюма.
      Когда она осталась лишь в узкой юбке и желтой шелковой блузке, он обыскал ее. Его лицо было теперь очень близко. От него исходил легкий запах сандалового дерева. Его руки уверенно и опытно ощупывали ее тело. Она ненавидела его, в то же время ей стало страшно, потому что эти руки ее возбуждали.
      – Нет! Нет! – Как безумная, она попыталась вырваться, отбивалась неистово, вслепую нанося удары.
      Он ударил ее по лицу, потом еще раз. Она на миг окаменела, дико уставилась на него и плюнула на пол перед ним. Повисла зловещая тишина. Мужчины затаили дыхание. Корсар вертел в руке плетку. Потом резко отвернулся и бросил команде:
      – Посмотрите-ка на нее! Кто решится укротить маленькую бестию?
      Разразился буквально шквал мужских криков. Все орали одновременно. Корсар поднял руку.
      – Жребий решит.
      Команда явно была знакома с игрой. Откуда-то притащили мешок, каждый подходил и клал в него какой-нибудь предмет. Корсар стоял рядом, лицо его было непроницаемо. После того как последний матрос отдал свой жребий, корсар стащил со среднего пальца широкий золотой перстень со скарабеем и бросил его в мешок.
      – Теперь ты можешь сама выбрать себе господина. Давай, выбирай! – Он показал на мешок у ее ног.
      Каролина откинула назад голову и так ударила по мешку ногой, что он опрокинулся.
      Улыбка, игравшая на губах у корсара, застыла. Он взмахнул плеткой и со всей силы хлестнул Каролину по плечу. Безумная боль пронзила ее от шеи до лопатки. Она зажала рукой рот, чтобы задушить крик. Негр слева от нее издал глухой звук, словно это его ударили.
      – Сделай это! – прошептал он. – Сделай, он может быть жестоким.
      Каролина почувствовала, как теплая струйка побежала по ее спине. Она нагнулась над мешком, не глядя сунула руку и взяла первый попавшийся предмет. Матросы громко захохотали, когда увидели в ее руке поварешку.
      Вперед вытолкнули упиравшегося худого человечка. Его испуганное лицо под жидким белобрысым венчиком волос залилось алой краской. Он смущенно вытирал руки о белый фартук, болтавшийся на нем.
      – Лучшую добычу из-под носа уводит! – крикнул кто-то.
      Мужчины загоготали. Кок смущенно остановился перед Каролиной. Его грустные глаза, казалось, обещали, что ничего плохого с ней не случится.
      Корсар заговорил с коком:
      – Бери ее с собой! Может, теперь у нас будет жратва получше! Следи за ней. Никто ее не трогает. Поняли? А теперь по местам! Поднимайте паруса!
      Каролина лежала на деревянных нарах в маленьком закутке возле камбуза. Теплой водой кок отмачивал клочья шелковой блузки и белой батистовой рубашки из уже подсохшей раны, глубоким шрамом пересекавшей левую лопатку. При каждом прикосновении Каролина вздрагивала.
      – Сейчас закончу. Эти штуки надо вынуть, иначе рана будет гноиться.
      Дверь распахнулась, вошел мужчина и бросил на пол ворох одежды. Увидев лежащую с обнаженной спиной Каролину, он подошел ближе и вынул серебряный медальон из-под рубахи.
      – Эх, не могла вытащить его из мешка! Это талисман. Я бы тебе его подарил.
      – Оставь ее в покое! – набросился на него кок. – Ты же видишь, ей больно.
      – Это из нее нужно выбить, дуралей! Но ты в этом ничего не понимаешь, – он поднялся и вышел из закутка.
      – Думает, может всех мучить как своих рулевых, – пробормотал кок. Потом сказал: – Сейчас еще раз будет больно, зато рана быстро заживет, и шрама не останется.
      Каролина слабо кивнула. Тыльной стороной руки она зажала рот. Было такое ощущение, что в рану заливают жидкий огонь. Слезы выступили у нее на глазах. Постепенно жжение стало слабее. Кок неуклюже погладил ее по голове.
      – Сейчас все закончится, – он бездумно произнес это на своем родном языке.
      Каролина приподняла голову.
      – Вы немец? – спросила она с той австрийской интонацией, которую усвоила от матери.
      На лице мужчины отразилось недоверчивое удивление.
      – Да, но здесь меня все называют Слим. А вы?
      – Я француженка. Моя мать была австрийкой, из Вены.
      – Вена, – тихо протянул он. – Я там музицировал при императорском дворе. Сегодня я мог бы быть концертмейстером. Но я хотел увидеть мир. – Каролина затронула самую больную струну. – Никто здесь не знает, кем я был раньше. Они только знают, что я плохой кок. Измываются надо мной. Но это можно вытерпеть. Многое можно вытерпеть.
      Молча внимала ему Каролина. Она всегда считала, что человек сам отвечает за свою судьбу. От его мужества, его слабостей зависит, как сложится его жизнь. Но, оказывается, существует еще что-то, чему человек не в силах противостоять, что сильнее его. С какими надеждами она села во Фрежюсе на английский корабль! Наконец-то она чувствовала себя в надежном месте, думала, что избежала всех опасностей. И вот…
      Словно его волновали те же мысли, Слим произнес:
      – Как странно, что вы вытащили именно мой жребий, – он разорвал на узкие полоски холщовый платок, обмакнул одну в оливковое масло и осторожно положил ее на рану. – Теперь вам надо сесть, иначе я не смогу закрепить повязку. – Когда Каролина выпрямилась, он покраснел от ее наготы больше, чем она сама. Молча наложил Повязку, потом достал из узкого шкафчика белую рубаху. – Ваши чемоданы тоже попали на наш корабль?
      – Я не знаю.
      – Я пойду погляжу. Попытайтесь лежать только на правом боку, чтобы рана не начала снова кровоточить. – Он накрыл ее одеялом. – Спите.
      Каролина кивнула. Она была слишком измучена, чтобы поблагодарить его. Боль постепенно утихала. Она закрыла глаза и забылась беспокойным сном.
      Когда она проснулась, свеча на столе погасла. Каролина выпрямилась и прислушалась. На корабле царила тишина. Вдалеке ей почудились крики, отрывистые команды. И что-то еще: тихое поскрипывание. Может, они вошли в гавань? Она вскочила, заправила рубаху в юбку.
      На кухне кок с раскрасневшимися от жара щеками возился у огромной печи. В котлах кипело и булькало. Аромат изысканных кушаний разносился по камбузу. На торговом судне они захватили готовый обед вместе с дорогой посудой и серебримыми приборами. Блюда для капитана варились в четырех больших кастрюлях.
      Каролина присела на корточках возле плиты и им и или из жестяной миски крепкого горячего грога, который сварил ей Слим. На кухне было очень жарко, и все же ее знобило. Казалось, что душа ее оледенела и никогда больше не оттает, что она никогда не избавится от этой удушающей дурноты, никогда не сможет смеяться.
      И дверях появилась громадная фигура негра Бату, того самого, что пожалел ее на палубе. Он медленно приблизился, потянул носом над кастрюлями и с наслаждением прищелкнул языком. Потом ласково тронул Каролину за плечо:
      – Надо капитану еду принести.
      Каролина вопросительно взглянула на кока. Тот кивнул.
      – Раз он говорит.
      – Могу я хотя бы помыться и причесаться?
      Кок ухмыльнулся.
      – Смотрите-ка! Вы опять оживаете. – Он наполнил медный чайник теплой водой и пошел вперед в кладовку.
      Там была вмонтирована в стену медная раковина в форме ракушки, над ней висело зеркало.
      Каролина вымыла лицо и руки, расчесала волосы. Она удивилась, разглядывая себя в зеркале.
      Все мучения этого дня не оставили следа на ее лице.
      Когда она вернулась на кухню, кушанья для капитана уже стояли на двухэтажном подносе из отполированной до глянца латуни. Она взяла в руки поднос, Бату пошел вперед. Перед тяжелой, обитой серебром дверью в капитанскую каюту негр остановился. Ободряюще улыбнулся Каролине и нажал на ручку двери.
      Она вошла в слабо освещенное низкое помещение. С тихим фырканьем вскочила черная пантера и мягкими, бесшумными шагами подошла к ним. Бату схватил животное за голову и что-то шепнул на незнакомом языке. Пантера вытянулась у ног Каролины.
      – Не трогать, – сказал негр Каролине. – Ждать.
      Он оставил ее одну. У своих ног Каролина чувствовала теплое дышащее тело пантеры. Черная голова лежала между передними лапами, горящие глаза неотрывно следили за ней. Пол каюты был устлан тигровыми шкурами, в искусственных стеклянных глазах которых отражался свет свечей.
      Она совсем иначе представляла себе каюту корсара – пестрой, безвкусной, забитой сверкающими трофеями. Однако в этом помещении все излучало покой: матово мерцающая обшивка из красного дерева на потолке и стенах, большие морские карты и навигационные инструменты на столе посередине каюты, узкие, обтянутые темно-зеленой кожей сиденья.
      Только теперь она заметила в деревянной обшивке дверь, которая, очевидно, вела во вторую комнату. Мягкий низкий мужской голос напевал мелодию. Когда наконец открылась дверь, перед изумленной Каролиной предстал мужчина в черном бархатном жакете. В руке он держал трехсвечовый шандал, свет от которого падал на лицо.
      Она едва узнала его. Без уродующей повязки и красного платка на голове корсар выглядел совершенно иначе. Правильный овал лица, высокий лоб, темные миндалевидные глаза, черные прямые волосы, бронзовая кожа – его можно было бы принять за аристократа. Лишь золотое кольцо в левом ухе придавало ему что-то варварское.
      Он улыбнулся, видя ее удивление.
      – Так я тебе больше нравлюсь? – Его белые зубы блеснули. – Ax, ты имеешь в виду повязку? Ну, я вовсе не стремлюсь к тому, чтобы каждый меня сразу узнавал, – он сел за стол.
      Самка пантеры поднялась, ласково потерлась об его ноги и улеглась рядом.
      У них одинаковые движения, у хищника и у хозяина, подумалось Каролине.
      От корсара не укрылся ее взгляд. Он почесал животное.
      – Она не всегда была такой ручной, – сказал он с усмешкой. – Поначалу она тоже фыркала и царапалась, – он откинулся назад. – Ну что, еда должна остыть? – Каролина поставила поднос на стол.
      – Не желаете же вы, чтобы я вас еще и обслуживала…
      – Почему бы и нет? У каждого на корабле есть свои обязанности, – он смерил ее задумчивым взглядом. – Куда ты, собственно, ехала? – Каролина уже собиралась ответить, но осеклась.
      Сердце скакнуло у нее в груди. Корабль из Фрежюса причалит к Эльбе. Английский профессор посетит Наполеона. Сообщит о разграблении корабля. Будет упомянуто ее имя… Она подняла голову.
      – Вы сделали ошибку, когда взяли меня с собой силой. Вы могли бы взять всех, только не меня! Теперь вы навязали себе на шею черта!
      – Черта? Ты думаешь, я его боюсь? Когда знаешь людей, черта уже не боишься. – Он замолк, потом пододвинул поднос, положил себе еды в тарелку, налил вина и начал сосредоточенно есть.
      Она наблюдала за его коричневыми нервными руками, в их движениях также была какая-то хищная гибкость. Казалось, он забыл о ее существовании, и она повернулась чтобы уйти. Когда она была уже у двери, он сказал:
      – Сегодня вечером мы сойдем на берег. Это дыра, крошечный остров. Я там господин. Тебя выдаст любой, я говорю это на тот случай, если в твоей головке родится мысль о побеге…
      Корабль пришвартовался к берегу. Его немного покачало в свободной волне, протащило на каменных якорях. Море набегало в бухту длинными размеренными волнами. За узкой полоской белого песка отлого поднимался остров. Вокруг костра, языки пламени которого высоко вздымались в темное, безлунное ночное небо, разбили лагерь люди корсара.
      Каролина прижалась лбом к иллюминатору. Увиденного ей было вполне достаточно. Она тихо прокралась через неосвещенную среднюю палубу на другую сторону корабля. Не дыша открыла люк. Как она заметила раньше, там должен был свисать забортный трап к корабельной шлюпке. Ее рука нащупала грубый пеньковый канат, гладкую круглую перекладину. Она высунулась наружу. В тени корабля на воде покачивалась маленькая шлюпка.
      В тиши тяжело и медленно прогремели шаги часового. Она подождала, пока шаги удалятся. Потом протиснулась сквозь люк. Ее нога дотянулась до перекладины. Она беззвучно соскользнула вниз и затаив дыхание пригнулась в качающейся лодке. Упершись ногами в днище шлюпки, она плотнее укуталась в накидку и прислушалась: море все так же булькало вокруг лодки и корабля, часовой отмерял шаги – похоже, никто не заметил ее бегства. Она отвязала трос. Мягко опустила весла в воду. Лодка медленно заскользила вперед в тени корабля.
      Перед Каролиной открылась вся бухта, в которой на якоре стоял корабль. Костер, вокруг которого сидела команда корсара, горел теперь спокойным пламенем. Из темноты доносились притушенные удары барабана. На фоне красно-шито снега костра она увидела две танцующие фигуры, их движения были словно под воздействием наркотика, ирреальными и фантастическими. Каролина не могла оторвать глаз от неожиданной ночной сцены. Барабан бил громко и настойчиво. Сомнамбулический танец двух негров становился все более истовым и экстатическим. Каролина даже перестала грести. Волна подхватила лодку и медленно прибила в бухту. С легким скрипом ее выбросило на песчаный берег.
      Каролина огляделась. Она раздумывала недолго. Наверняка на острове она найдет укрытие, где сможет спрятаться. Быстрыми шагами она пересекла полосу песка и углубилась в спасительную темноту кустов. Листья задевали ее по лицу, цветы запутывались в волосах. Она вдыхала тяжелый приторный запах гибискуса, шелковистый воздух этой ночи. Неожиданно барабаны замолчали. Каролина осторожно выглянула из тропических зарослей. Не более десяти метров отделяло ее от костра.
      Оба негра стояли в застывших позах, выпрямленные в полный рост, с тесно прижатыми к темным блестящим телам руками. Одно мгновение среди мужчин, расположившихся живописными кучками вокруг костра, царила полная тишина.
      Потом взорвались литавры, многоголосым эхом рассыпавшись в тишине. Во все нарастающем ритме забил барабан.
      Негры вновь продолжили свой танец. Удары барабана становились все громче, все отрывистее, танец все исступленнее. Ноги отбивали бешеный ритм барабана. Короткие, повязанные вокруг бедер алые платки с развевающейся бахромой еще рельефнее подчеркивали силу этих мощных мускулистых тел. Каролина забыла, где находилась, забыла, что спасалась бегством. Она словно вступила в какой-то магический круг, и тайные силы парализовали ее волю, ее осторожность, ее мышление. Она вышла из тени кустов и стояла, прислонившись к высокому кедру. Ее темная накидка распахнулась; приоткрыв губы, она не отрывала взгляд от танцующих.
      Барабан стих. Оба негра, как бесчувственные, повалились на землю. Остальные мужчины били в такт в ладоши, выкрикивая:
      – Капитан! Капитан!
      Корсар вскочил и вышел в середину круга. Сбросил черный бархатный жакет и белую рубашку. Отблески огня пробегали по его сильному торсу. Он поднял руки, в каждой сверкнуло по кривой сарацинской сабле. Корсар скрестил клинки над головой и секунду стоял недвижно. Черные шаровары плотно облегали его узкие бедра и ноги. Все притихли. Вдруг он издал дикий вопль. Сабли со свистом пропели в воздухе, закрутились вокруг его тела, чертя различные фигуры. Каролина чуть не вскрикнула, когда оба негра, до того неподвижно лежавшие на земле, вскочили и с высоко поднятыми руками бросились на сверкающие клинки. С диким вызывающим хохотом они то пригибались под смертельным оружием, то перепрыгивали через него, то словно сквозь землю проваливались, чтобы в следующий момент стремительно выскочить снова. Каролина, опустив руки, стояла у кедра; самозабвенное удивление было написано на ее лице. Всем своим существом она упивалась диким, экзотическим волшебством этой ночи…
      Оглушительные крики восторга вернули ее на землю. Танец корсара кончился. Матросы в экстазе обнимались, пили друг за друга и сами начинали пританцовывать. Капитан отошел в сторону. Всего лишь в нескольких шагах от Каролины он налил себе из деревянного бочонка вина и поднес кубок ко рту. Неожиданно он повернул голову и взглянул в ее сторону. Отбросив кубок в сторону, медленно пошел к ней.
      Каролина побежала. Она слышала, что он бежит за ней, слышала за спиной его дыхание. Однако страха она не испытывала. Все это было будто бы игрой, продолжением танца, который она наблюдала. Домчавшись до пышно цветущего кустарника, она быстро оглянулась. Корсар следовал за ней по пятам. Она пригнувшись побежала дальше. Он давно мог догнать ее, но, похоже, ему доставляло удовольствие охотиться за ней. Но ведь и Каролина тоже бежала не в полную силу, она подсознательно наслаждалась ролью преследуемой дичи. Она воображала, что это не корсар несется за ней, а божество с бронзовым телом и повадками хищного зверя, танец которого околдовал ее. Она достигла склона, полого спускавшегося к морю. Взошла луна. Как тяжелый золотой апельсин висела она в небе. Корсар вдруг коснулся ее, его руки обвили ее тело и тут же снова выпустили. От мимолетного прикосновения у Каролины по спине пробежал озноб. Она широко раскрыла глаза. Она посмотрела ему в лицо и не обнаружила в нем ничего, что испугало бы ее. Запрокинув назад голову, она выбежала на берег. Ее волосы распустились и развевались на ветру. Ей казалось, что она летит по воздуху. Она больше не различала дороги и даже не заметила, что потеряла накидку.
      Через какое-то время Каролина остановилась. Оглянулась по сторонам и прислушалась. На песке, серебристо поблескивающем в свете луны, были видны только ее следы. Ее сердце забилось сильнее. Словно укол, она почувствовала разочарование. Она уже хотела побежать назад, но тут будто из-под земли вырос перед ней он и поймал в свои объятия.
      – Ты меня ищешь? – тепло и нежно прошептал он, дрожа от возбуждения.
      Каролина почувствовала себя совершенно беззащитной, вовлеченной в водоворот неизведанных ощущений. Она больше не принадлежала себе. Он бережно уложил ее на зыбкий песок, еще хранящий дневное тепло. Звезды отражались в ее потемневших мерцающих глазах. А она видела лишь огонь в глазах мужчины.
      Она не заметила, как он раздел ее. И только чувствовала его нетерпеливые руки, жаркое дыхание, легкий запах сандалового дерева, исходивший от его кожи, мягкие и ласковые губы на своем теле. Ей казалось, что она теряет сознание. Она больше не противилась желанию, захлестнувшему ее. Словно заново ощущала она свое тело, требовавшее мужчины, его варварски нежной силы.
      Она лежала, вытянувшись на песке. Ее разгоряченное тело обвевал прохладный ветерок с моря. Рядом, опершись на локоть, лежал корсар и разглядывал ее. В эти мгновения им не были нужны слова. Они молча смотрели друг на друга. Каролина провела рукой по лицу мужчины. Оно имело почти то же выражение, что и тогда, во время танца: ясное, чистое лицо страсти. Она вспомнила, как Марианна однажды сказала ей, что страстные мужчины, получив удовлетворение, становятся холодными и циничными. Но в этом мужчине она чувствовала только тепло и с трудом скрываемое блаженство.
      Он притянул ее к себе и помог встать.
      – Пойдем, я должен тебе кое-что показать.
      Держась за руки, они побежали по берегу. Скрытая густым кустарником, показалась расщелина в скале. По круто забирающему вверх ущелью они попали на залитую лунным светом прогалину, там стояла хижина, широкая плоская крыша которой свисала почти до земли. Корсар открыл дверь. Они вошли в большую полутемную комнату. Два наполненных раскаленными углями медных чана давали свет и тепло. В глубине, в алькове, стояло широкое ложе. Он повел ее прямо туда. Каролина ничего не замечала вокруг. Она лишь чувствовала на своем плече руку мужчины, который вел ее. Каждое его движение передавалось ее телу и заставляло его трепетать. Она вновь ощущала на себе чары его колдовства, с неодолимой силой уносившего ее на волнах наслаждения, бросающего мужчину и женщину в объятия друг к другу.
      Когда Каролина проснулась на следующее утро, солнечный луч весело плясал на полу хижины. Через притворенную дверь до нее доносилось потрескивание огня и тихий стук посуды. Пахло чаем из цветов апельсинового дерева.
      Вспомнив все, она ужаснулась самой себе. Она будто бы очнулась после глубокого обморока и только сейчас осознала, что произошло. Она отдалась совершенно чужому мужчине, была в его хижине, лежала в его постели. Она сделала то, что никогда бы не сочла возможным: она изменила человеку, которого любила и к которому ехала.
      С кем? С разбойником, который ее ограбил, унизил, поднял на нее руку, причинил ей боль, и которого она ненавидела. Как могло такое случиться? Она была ничем не лучше тех женщин, которых презирала и которые всегда готовы были объяснить неверность своей слабостью!
      Скрестив руки за головой, Каролина уставилась на мореные балки под крышей. Когда корсар окликнул ее по имени, она вздрогнула. Он появился в белом, распахнутом на груди шлафроке и поставил на круглый мраморный столик возле кровати поднос. Его взгляд ласкал ее, как нежное прикосновение. Каролина попыталась воспротивиться этому, но только острее почувствовала, как велика сила, неожиданно привязавшая ее к этому мужчине. Эта сила наполнила ее обжигающим чувством счастья. Все ее сомнения и угрызения совести были моментально отметены. Она мысленно сказала себе, что бывают, видно, области человеческого существования, где смещаются понятия добра и зла, что в жизни могут быть моменты, когда человек становится частицей таинственных сил природы – столь же свободным, неукротимым и чистым, как они.
      – Ты раскаиваешься? – неуверенно спросил он.
      Взгляд его стал серьезен.
      Каролина была тронута тем, как точно он почувствовал, что в ней происходило. Она взяла его за руку и тихо произнесла:
      – Нет, все хорошо.

14

      Каролина сидела на каменной скамье перед хижиной в тени высокой акации. Даже сейчас, в преддверии вечера, этот июльский день был еще обжигающе знойным. Запрокинув голову, она разглядывала широкую крону над собой, следила за игрой солнечных бликов и ветра в Перистых листьях, сквозь которые просвечивало лазурное небо.
      Корсар, вышедший из дома с бокалом охлажденного лимонада, остановился. Он любил наблюдать за Каролиной, когда ей казалось, что она одна. Ему чудилось, что в такие моменты она почти так же близка ему, как и в его объятиях. Когда она, как сейчас, мечтательно разглядывала небо, она была частью природы, исполненной таинственной силы, нежной и неукротимой в одно и то же время… и непостижимой. Она расцвела за эти три месяца на острове. Ее бархатистая кожа стала еще смуглее, тело утратило девичью холодность, движения стали такими же очаровательными и манящими, как ее улыбка. Он подошел к ней, протянул бокал и молча прислонился к стволу акации. Ночью, когда она засыпала, тесно прижавшись к нему, он часто спрашивал себя, принадлежит ли ему ее сердце. Но у него ни разу не хватило смелости заговорить с ней об этом. Он ждал, что рано или поздно она сама откроется ему, ждал с тайным отчаянием мужчины, который любил сильнее, чем хотел себе признаться.
      Но она молчала. Лишь одно придавало ему надежды: за три месяца она ни разу не спросила, когда опять выйдет в море его корабль. И все же он жил в постоянном страхе, что она может исчезнуть. Особенно, когда к острову причаливали друзья-корсары и он был вынужден на несколько часов оставлять ее. Даже мысль, что оба негра охраняли ее, не успокаивала. Его страхи оказывались напрасными, однако он никогда не был уверен в ней. Не были ли ее спокойствие, ее покорность судьбе притворством? Чего она ждала?
      Он не решался затронуть эту тему. Сам себя не узнавал. Его люди также находили, что он изменился. Он знал, что в команде давно царит беспокойство. Эти люди не были созданы для созерцательного образа жизни. Опасности, приключения им были нужны как воздух. Первые недели он заставил их заняться ремонтом и сверху донизу заново выкрасить корабль. Но теперь больше никакой работы не было. И что самое ужасное: полчаса назад его первый унтер-офицер доложил, что провианта осталось лишь на неделю. Корсар только посмеялся и показал на море: там полно рыбы. Однако унтер-офицер ничего ему не ответил и ушел с каменным лицом.
      Корсар сидел рядом с Каролиной на скамье, когда появились его люди. Они выходили один за другим из расщелины в скале, молча, с мрачными физиономиями. Вся команда была в сборе. Вел их Махмуд, старший над гребцами. Корсар поднялся и шагнул им навстречу.
      Махмуд, держа руки в карманах шаровар, выступил вперед.
      – Мы не рыбаки, капитан, – сказал он, с трудом ворочая языком. – И мы не хотим рыбака капитаном.
      – Поточней, Махмуд. Это что, бунт?
      В этот момент на прогалину выскочил наблюдатель, сидевший на самой высокой точке острова. Еще издалека он закричал:
      – Три фрегата! Держат курс на остров!
      Команда расступилась и пропустила гонца.
      – Военные корабли? – спросил корсар.
      Матрос с трудом отдышался.
      – Военные корабли, – выпалил он. – Наполеоновские!
      Секунду корсар стоял неподвижно, сохраняя внешнее спокойствие.
      – Готовьте корабль к отплытию! – приказал он.
      Взволнованно переговариваясь, матросы исчезли. Корсар побежал в хижину. Там он схватил свою черную одежду, вытащил из ящика черную повязку и красный платок. Каролина, прибежавшая вслед за ним, обвила руками его шею.
      – Не ходи, пожалуйста!
      – Ты боишься за меня? – Он серьезно посмотрел на нее.
      – Ты должен бежать, – взволнованно прошептала она.
      Имя Наполеона ни разу не упоминалось между ними. Она и сейчас не могла сказать ему, почему корабли Наполеона подходили к острову.
      – Со мной ничего не случится, – успокоил он ее. – Драться с тремя кораблями было бы бессмысленно.
      Она обняла его, слезы душили ее. Он погладил ее по голове.
      – Мой верный Бату останется с тобой, и я обещаю тебе, что не прозвучит ни единого выстрела.
      Каролина смотрела, как он бежал по прогалине, каждое движение его красивого гибкого тела было полно силы и жизни.
      В ней боролись страх и радость. «Военные корабли! Наполеоновские!» Ей казалось, что она вновь слышит запыхавшийся голос часового. Она никогда не сомневалась, что рано или поздно Наполеон разыщет к ней дорогу. В своих снах она так отчетливо переживала это, что, пробудившись, всякий раз несколько минут приходила в себя, чтобы вновь примириться с реальностью…
      Мощный взрыв разорвал тишину. По прогалине глухо прокатилось эхо.
      – Что это было? – Негр Бату, стоявший в нескольких шагах от нее, пожал плечами.
      Она прислушивалась к далекому морскому прибою, пению птиц, ветру, игравшему в кронах деревьев.
      Все было как прежде. И все же звуки были другие. Невидимо и неслышимо на нее надвигалось нечто зловещее. Она побежала в хижину и схватила подзорную трубу. Негр устремился вслед за ней, когда она взбежала на самую высокую точку острова.
      Пиратский корабль быстро шел навстречу кораблям Наполеона. На капитанском мостике она различила фигуру корсара. Над ним, на грот-мачте, реял белый флаг. Она навела трубу на наполеоновские корабли, один большой и два поменьше. Все три корабля были выкрашены в простой черно-белый цвет, который Наполеон ввел для французского флота еще будучи Первым консулом… У Каролины вырвался крик ужаса, лишь сейчас она увидела на одном из маленьких кораблей горящий парус. Пламя было почти не различимо в мареве, стоявшем над морем. Корсар не сдержал слово? Она не могла в это поверить. Зачем он тогда вывесил белый флаг на грот-мачте своего судна?
      – Ты видишь горящий парус, Бату?
      Она снова припала к подзорной трубе. На флагманском корабле открылись пушечные люки. Дула пушек угрожающе выдвинулись из темных пазов. Каролина опустила трубу.
      – Бату, этого не должно случиться!
      В тот же миг тяжелый пушечный залп заставил содрогнуться воздух и землю. Облака густого дыма заволокли корабли. Из черного чада взвились языки пламени. Ветер донес с моря крики людей.
      Когда дым медленно рассеялся, они увидели горящее судно корсара. Красный передний парус свисал клочьями. Грот-мачта была расколота. Новый залп разорвал тишину.
      – Нет! – Каролина сама не узнала свой голос. – Пожалуйста, не надо! Нет! – Она шептала это как заклинание, как отчаянную молитву.
      Бату положил руку ей на плечо и хотел ее увести. Но она вдруг поняла, что должна делать.
      – Лодку! – воскликнула она. – Пойдем скорей!
      Каролина сбежала по склону на берег. Она должна вмешаться и предотвратить самое страшное! Это ее, ее вина! Почему она молчала! Ведь все, кто погибнет, погибнут из-за нее.
      Лодка лежала перевернутая на берегу бухты. Бату развернул ее и направил в пролив. Каролина подобрала длинную юбку, пробежала по неглубокой воде и села на переднюю скамейку. Бату оттолкнулся и начал грести быстрыми, сильными взмахами.
      Корабли стояли от берега дальше, чем предполагала Каролина. Однако ей было видно, что наполеоновский флагман и судно корсара прижались бортами с орудиями друг к другу.
      Она выпрямилась в лодке и отчаянно замахала своим носовым платком. Кто-нибудь же должен увидеть ее! Из шестнадцати пушечных дул наполеоновского флагмана вырвалось пламя. Раздался оглушительный грохот. Море вскипело. Лодку вдруг стало бросать из стороны в сторону. Каролина потеряла равновесие и чуть не свалилась в воду, но Бату успел подхватить ее.
      Постепенно море успокоилось. Бату продолжал грести навстречу кораблям. Мимо проплывали корабельные обломки, обугленные доски, расколотая мачта, обрывки красного паруса, вздувшегося словно морское чудище. Когда волна проносила мимо окровавленные трупы, Бату, этот огромный атлет, дрожал всем телом, Каролина знала, как бороться со страхом и ужасом. Есть лишь один путь: пересилить себя, набраться смелости и заглянуть страху в глаза. Только тогда его можно одолеть.
      Пороховой дым рассеялся, и показался горящий остов когда-то гордого корабля корсара.
      Один его борт был вспорот. Море уже обмывало пустую палубу. Несколько уцелевших людей плавало неподалеку, вокруг вздымались фонтанчики воды: с наполеоновский кораблей стреляли в тонущих людей.
      Потом от флагмана отделилась шлюпка и поплыла к лодке Каролины. Два матроса гребли, впереди стоял офицер. Он отдал ей честь, как будто ничего не произошло.
      – Графиня Ромм-Аллери?
      Она молча кивнула.
      – Капитан корабля ожидает вас, – шум заглушил его слова.
      Обернувшись, Каролина увидела с бурлением погружающуюся в воду палубу корсарского судна.
      Ябомир Падеревский, капитан корабля, поклонился Каролине, поднес к губам ее руку и тщеславно улыбнулся.
      – Добро пожаловать, графиня! Вы свободны.
      Каролина рассматривала это молодое лицо с высокими скулами. Светло-русые волосы косо падали на низкий лоб. В глазах капитана она читала восхищение.
      – Вы всегда такая отважная?
      Каролина почувствовала горечь.
      – А вы, вы всегда атакуете корабли с вывешенным белым флагом?
      – Белый флаг, графиня? Я его прекрасно видел. К сожалению, команда пиратского корабля не была согласна с намерениями своего капитана и начала бой.
      – Устроить бойню из-за одного паруса, подожженного каким-то безумцем? И с каких это пор принято отстреливать, как крыс, людей, беспомощно барахтающихся в воде?
      – Они сами поставили себя вне закона.
      Бату, все это время стоявший рядом с ней, тихонько отошел в сторону. Каролина заметила, что на задней палубе он склонился к прикрытому парусиной мужчине. Как верный пес, Бату учуял своего хозяина. Каролина на миг закрыла глаза, она почувствовала, что кровь отлила от ее головы, все вокруг закружилось и куда-то поплыло. Но она справилась с собой. За спиной услышала неуверенный голос командира:
      – Не ходите туда, графиня!
      Слишком поздно.
      Парусина вздымалась и опускалась над умирающим. Каролина присела рядом с ним на корточки и откинула покрывало. Красный платок сполз, из-под него выбились черные мокрые волосы. Обескровленные губы страдальчески подрагивали. Чья-то рука схватила ее и хотела оттащить. Каролина стряхнула ее.
      – Врача, – воскликнула она, – скорее врача!
      – Тут уже никакой врач не поможет, – это был голос капитана корабля. – Рея пропорола его тело.
      – Уйдите! – Каролина почти выкрикнула это. – Уйдите! Оставьте меня одну!
      Корсар стал неспокоен, его губы пытались сложить слова. Потом он открыл глаза.
      «Как же он красив!» – промелькнуло в голове у Каролины.
      – Это я, – произнесла она, задыхаясь от слез.
      Когда он узнал ее, его лицо просветлело, казалось, разгладились следы всего дурного в его жизни. И лишь одно хорошее, что жило в нем, осталось в этих чертах.
      – Я не хотел сражаться, – его голос был всего лишь шепотом, но звучал он четко. – Я хотел жить. С тобой, для тебя. Это Махмуд открыл без приказа огонь, – он сделал рукой, лежавшей на его груди, слабый знак.
      Каролина поняла. Сняла черную повязку с глаза, убрала со лба пиратский платок.
      – Перед смертью… мне не нужен маскарад, – его губы с трудом произносили слова, слог за слогом. – Перед ней… я могу быть тем, кто: я есть на самом деле… – Он закрыл глаза, капли пота выступили на лбу.
      Каролина искала нужные слова, но не находила их. И только нежно гладила его волосы. Вновь открыв глаза, он посмотрел на нее долгим-долгим взглядом, в котором в последний раз отразилась вся пылкость его любви.
      – Я слишком поздно… нашел тебя… слишком поздно. Похорони меня на острове. Там я был счастлив…
      Каролина зарыдала. Корсар лежал с закрытыми глазами. Его губы тихо шевелились и бормотали что-то невнятное. Неожиданно он еще раз открыл глаза и сделал знак Бату, сидевшему на корточках с другой стороны. Из последних сил он прошептал:
      – Бумаги, в железной шкатулке… Отдай их ей… – Его дыхание становилось все затрудненее, слова все более неразборчивыми. – Она теперь твоя госпожа… Будь ей верен… Не забудь. Бумаги. Порто-Феррайо… Омар… верен… – Его руки судорожно задергались, поискали руку Каролины и обхватили ее.
      Конвульсия прошла по всему его сильному телу – и голова упала набок.
      Каролина осторожно высвободила свою кисть из руки мертвого и накрыла покрывалом его лицо. Потом поднялась и постояла с опущенной головой возле покойного. Она знала, что в ее памяти он всегда будет жив, его смуглое мужественное лицо, его огнем горящие глаза, его радостный смех. Подняв голову, она только теперь увидела, что рядом стоит капитан корабля и его офицеры.
      – Дайте мне шлюпку, – холодно произнесла она.
      – Я пошлю двух своих человек, – предложил капитан.
      Она перебила его:
      – Мне не нужны ваши люди. Мы все сделаем сами.
      Матросы помогли Бату спустить в шлюпку тело его мертвого хозяина. Море было снова гладким как зеркало. На берегу острова ничто не напоминало о трагедии. Все было как всегда. У природы нет памяти, судьбы людей не накладывают на нее отпечаток, она безучастна, страдания неведомы ей. Птицы щебетали в кустах, большие пестрые бабочки перелетали от цветка к цветку, густая высокая трава тихо клонилась на ветру.
      Каролина шла следом за Бату, который нес мертвое тело через песчаную полосу наверх, на прогалину. Когда они проходили мимо кострища, где она в первую ночь наблюдала за танцующими, Каролине вдруг вспомнилось то место в Библии, где говорится об изгнании из рая.
      Дойдя до прогалины. Бату осторожно положил мертвого на траву, принес из хижины лопату и принялся копать могилу. Когда она была готова, Бату бережно опустил в нее тело хозяина, Каролина помогала ему. Они вместе засыпали землей могилу и долго молча смотрели на нее.
      Наконец Каролина встала и велела негру следовать за ней. Они вошли в хижину.
      – Что имел в виду капитан, когда говорил о бумагах и шкатулке? – спросила она.
      Бату зажег свечу, откинул ковер и поднял крышку люка. Они спустились в подвал, высеченный в вулканической породе под хижиной. В одной из плит пола Бату нащупал кольцо и потянул его на себя. Каролина держала свечу. В тайнике лежала железная шкатулка, в замке которой торчал ключ. Бату достал ее и передал Каролине.
      Но она не стала открывать шкатулку, а поспешила выбраться наверх.
      В хижине было совсем тихо. Лишь маленькие овальные корабельные часы с вмятинами тикали на мраморном столике возле кровати.
      Бату посмотрел на Каролину молящим взором.
      – Часы? Ты хочешь их?
      Бату осторожно взял часы и пристыжено кивнул.
      – Они твои.
      На низком столе у окна стоял ларец с гримом, напомнивший ей первый день на острове. Она показала на него.
      – Неси это к шлюпке. Я сейчас приду.
      Чтобы сделать то, что она задумала, ей нужно было остаться одной. Черный исполин завернул железную шкатулку и ларец в одеяло и вышел из хижины. Взгляд Каролины еще раз прошелся по комнате. Шкаф из липы с богатой резьбой, строгий английский комод из палисандрового дерева, венецианское зеркало, огромный персидский ковер, теплые золотисто-коричневые краски которого так радовали ее все время, широкая кровать в алькове, на которой они бурно и страстно любили друг друга. Эта хижина, эти предметы стали частью ее самой. Она решительно подошла к не совсем погасшему очагу, раздула огонь. В корзине лежал хворост. Каролина подержала сухие ветки над огнем, пока они не вспыхнули ярким пламенем, подожгла занавески, покрывало, ковер.
      Выбежав наружу, она пристально следила, как пламя охватывает хижину. Здесь не останется ничего, кроме кучи пепла. Пепел станет землей. Трава будет расти над домом, где они любили друг друга, и над его могилой. Она знала, что то, что сделала, было правильно. На западе опустилось солнце. Небо и земля слились и стали одного серого цвета. Каролина вдыхала тяжелый, дурманящий запах гибискуса и снова слышала барабанный ритм, и снова видела в красноватом отблеске огня танцующего мужчину, блики на его бронзовом теле, в котором природа превратила дикую животную силу в божественную гармонию. Таким он и будет жить в ней всегда…
      Каролина медленно повернула ключ, торчавший в железной шкатулке. Наконец она была одна. Она сидела в капитанской каюте, толстая свеча в тяжелом бронзовом подсвечнике излучала теплый, неяркий свет. Она отклонила приглашение капитана корабля поужинать с ним и офицерами. К блюдам, стоявшим рядом с ней на подносе, она тоже не притронулась. Лишь налила себе в бокал немного легкого красного вина.
      Она откинула крышку шкатулки. В ней не было ничего, кроме печати, бумаг и узкой, переплетенной в кожу книги. Сначала она взяла в руки печать. Она изображала букву S, обвивающую голубя. Потом вынула бумаги и развернула их. Это был офицерский диплом. Каллиграфическим почерком было выведено имя, которое корсар никогда не называл ей – Норман Стерн. Она взяла кожаную книгу и полистала ее. Это была Библия. Она уже хотела отложить книгу, как из нее выпал сложенный листок. Она держала в руках циркуляр Королевского флота. Составленный скупым военным языком, он был адресован всем капитанам английских торговых и военных судов в Средиземном море. 17 мая – то есть примерно три месяца назад – был взят на абордаж и разграблен восточно-индийский корабль. Человеком, обозначенным как Омар, Великий корсар. При этом ему в руки попал важный секретный документ, касающийся – сердце Каролины екнуло – Наполеона. Капитан, которому удастся, говорилось дальше в циркуляре, отбить у корсара документ, получит вознаграждение в 3000 фунтов стерлингов. Каролина поближе придвинула свечу. Под напечатанным циркуляром была приписка рукой корсара: «7 августа, Порто-Феррайо, Омар у Филомены». Каролина опустила листок. Она вспомнила последние, с трудом выдохнутые слова корсара: «Бумаги… Порто-Феррайо… Омар…» Что все это значило? Как это было связано с Наполеоном? Ему грозила опасность? Она поднялась, открыла дверь в маленькую прихожую. На полу сидел, поджав ноги, Бату.
      Увидев Каролину, он вскочил. В темно-синей форменной куртке с высоким стоячим воротником и узких, чуточку расклешенных брюках он казался еще больше.
      – Зайди, – позвала она.
      Каролина заперла за ним дверь, потом показала на листок, лежавший на столе возле шкатулки.
      – Ты знал об этом?
      Он кивнул.
      – Где документ?
      – Он у Омара – Великого корсара.
      – Здесь написано, что он касается Наполеона. Ты знаешь, что в нем?
      Бату отрицательно затряс головой.
      – Я только знаю, что корсары хотят помочь великому императору, дать ему свои корабли. Потому что они ненавидят англичан.
      – Как они собираются ему помочь? Когда?
      Бату кивнул на письмо, на нацарапанную внизу приписку: «7 августа, Порто-Феррайо, Омар у Филомены».
      – Там все должно быть обсуждено, – прибавил он.
      – Ты знаешь, где это находится? – Бату кивнул. Каролина молча посмотрела на запись, потом на Бату, – Ты поведешь меня туда, – объявила она.

15

      Рыбаки сопровождали наполеоновские корабли весь последний час их триумфального рейда в гавань Порто-Феррайо. Теперь же они шпалерами выстроились на своих лодках вдоль мола и, стоя во весь рост, приветствовали, размахивая шляпами и пестрыми косынками, молодую красивую женщину, шедшую в сопровождении огромного негра и нескольких офицеров к ожидавшей се в конце мола карете.
      Бату открыл дверцу, помог сесть Каролине и взобрался на козлы рядом с кучером. Лошади тронули. Каролина в нетерпении откинулась на мягких сиденьях. Охотнее всего она сама бы погоняла лошадей. Месяцами она ждала этого момента, но именно последние минуты перед встречей оказалось выдержать труднее всего. Раздались громкие голоса, карета толчком остановилась, и дверца распахнулась. Сколько раз рисовала себе Каролина в воображении этот миг, но все оказалось по-другому, радость причинила ей настоящую боль.
      Наполеон стоял перед ней. Каролина протянула ему навстречу руки, и через секунду была в его объятиях. Они молча стояли, обнявшись, не решаясь ни шелохнуться, ни заговорить.
      – Как хорошо, что ты приехала, – произнес он наконец и замолчал, смущенный этим «ты», впервые прозвучавшим между ними.
      Он не отрываясь смотрел на нее, и его взгляд волновал Каролину больше, чем любая его ласка.
      Каролине подвели коня, и она с привычной ловкостью вскочила в седло. Вороной жеребец беспокойно пританцовывал, она по-хозяйски похлопала его по загривку. Наполеон сел на свою белую лошадь, одобряюще улыбнулся Каролине и поскакал вперед.
      Путь на вершину Монте-Джове пролегал сначала вдоль побережья, потом по полого поднимающейся серпантинной дороге с громадными кактусами по обочинам. Они проехали виноградники и тенистую каштановую рощицу. Во время скачки они лишь мимолетно переглядывались и не обменялись ни единым словом.
      Опустив голову и напрягши шею, вороной преодолевал последний крутой косогор перед вершиной. Деревья стали реже, и вот перед ней открылось широкое зеленое плато на вершине горы. Каролина была буквально ослеплена: яркий свет, небо и море. Наполеон, соскочив с лошади первым, помог ей слезть на землю. Каролина опустилась на мягкую траву.
      – Здесь я сидел, смотрел и ждал, – произнес Наполеон, стоя рядом. – Уж не знаю, сколько раз, – он обнял ее.
      Она положила голову ему на плечо, и в этот момент поняла, что с той ночи в Невере между ними не прозошло ничего отчуждающего. Время не разделило их, а лишь сблизило.
      – Я остановлю все часы и отменю все календари, – тихо проговорил он.
      – Как ты узнал, где я? – спросила Каролина.
      – От одного англичанина. Чистая случайность, что я вообще принял его. Меня посещает так много людей, что я сам себе иногда кажусь цирковым аттракционом. Но от этого английского профессора невозможно было отделаться. От него я и узнал, что произошло. Это было два с лишним месяца тому назад. С тех пор мои корабли искали тебя.
      Каролина чувствовала, что его мучают вопросы, которые он хочет и боится ей задавать.
      – Я знала, что ты меня ищешь. И знала, что найдешь.
      – Я награжу капитана Падеревского. Он прекрасно провел налет на пиратов.
      Она вдруг опять зримо увидела все перед собой. Расстрелянный корабль, плавающие в воде трупы, барахтающиеся люди, по которым стреляют. И корсара, умирающего на палубе.
      – Что с тобой? – услышала она голос Наполеона. – Что-нибудь не так?
      Она сидела с опущенной головой.
      – Твой Падеревский затопил корабль, на мачте которого реял белый флаг, – проговорила она. – Этот корсар симпатизировал тебе. Когда он, раненый, умирал, я узнала, что он и другие корсары хотели тебе помочь и собирались предоставить свои корабли, чтобы завоевать обратно Францию. – Наполеон не отвечал и лишь невидящим взором смотрел на море. Каролина могла только догадываться, что происходит в его душе. – Корсары владеют каким-то секретным документом о том, что англичане что-то замышляют против тебя.
      Черты Наполеона разгладились.
      – Англичане двадцать лет что-то против меня замышляют, – со смехом произнес он. – В последний раз было даже известно, что я ими отравлен.
      – Поверь мне, – взмолилась Каролина, – на этот раз все серьезно. Они что-то планируют против тебя. Они…
      Он ласково закрыл ей рот ладонью.
      – На этот раз дело действительно серьезно, – улыбнулся он. – Я должен потрогать тебя, чтобы убедиться, что не грежу.
      – У них в руках секретный документ, – хотела все-таки продолжить она, но забыла, что собиралась сказать.
      Сейчас она ощущала только его близость. Он взял ее лицо в свои руки и посмотрел на нее долгим внимательным взглядом. В нем была бесконечная нежность – нежность мужчины, осознавшего, что счастье всегда дается лишь взаймы.
      – Сейчас все хорошо. И уже ничто не важно, раз ты здесь. Не бойся! – Он перешел почти на шепот. – Я люблю тебя. – И крепко прижал ее к себе.
      Карета катилась вниз по склону, вдоль пропыленных кактусов, к Порто-Феррайо. Перед Каролиной открывался город с ослепительно белыми домами. Пять дней назад она верхом проделала этот путь с Наполеоном в противоположном направлении. Пять дней и пять ночей. Они показались ей сном, с которым не хотелось расставаться. Бату правил лошадьми. По ее просьбе он побывал у Омара, сообщил о гибели корсара и сказал, что Каролина хочет встретиться. Утром та самая таинственная Филомена прислала весточку: Омар, Великий корсар, ожидает ее.
      Вилла была пустынна. Филомена встретила ее в холле и, не говоря ни слова, пошла впереди. По ажурной винтовой лестнице они поднялись наверх. Филомена, седовласая статная женщина с непроницаемым лицом сфинкса, открыла дверь в комнату и отодвинула в сторону тяжелую бархатную портьеру. В небольшой комнате у узкого оконца, спиной к двери, стоял мужчина. Еще не видя его лица, Каролина поняла, что он ей не друг.
      Резким движением, взрывающим тесное пространство, Великий корсар повернулся к ней. Каролина увидела отважного мавра, на лице которого бушевали мрачные страсти. Широкие губы кривились от глубокого презрения к ней. Он стоял, прислонившись к деревянной обшивке стены, скрестив ноги; под одеждой угадывалось гибкое стальное тело. Взгляд, полный враждебности, пронзал ее.
      – Итак, чего ты хочешь?
      «Наверное, ужасно иметь врагом такого человека», – подумала Каролина, однако выдержала его взгляд.
      – Я хочу знать, что замышляют англичане против императора.
      – Норман не сказал тебе этого?
      – Зачем бы я тогда была здесь? Перед смертью он лишь успел сказать мне, что я должна прийти сюда.
      – Хорошо, ты выполнила его пожелание и можешь уходить.
      Каролина чуть не задохнулась от ярости.
      – Я уйду после того, как вы все скажете.
      – Что?! Ты думаешь, можешь вертеть каждым мужчиной, как Норманом?
      Страх и возмущение боролись в ней, но она взяла себя в руки.
      – Он хотел, чтобы вы открыли мне, что было в захваченном документе.
      – Как прикажешь, – в голосе звучала издевка. – Англичане очень обеспокоены, они считают, что Эльба расположена слишком близко к Франции. Императору могут прийти в голову глупые мысли. Они полагают, что на одном из Азорских островов, в пятистах милях от материка, он будет лучше спрятан. На Святой Елене, к примеру.
      – Они хотят увезти его на Святую Елену?
      – Если они найдут кого-нибудь, кто сделает за них грязную работу. Может, корсар.
      Каролина пыталась прочесть его мысли. Было ли это предостережением? Не раздумывая, она послушалась своей женской интуиции. Она должна склонить мавра на сторону императора.
      – Я знаю, что корсары втайне на стороне Наполеона. И даже знаю, что они хотят помочь ему вновь завоевать Францию.
      Корсар опешил. Была ли она столь наивна или столь хитроумна? Она что, не поняла его угрозы?
      – Это верно, – неуверенно начал он. – Корсары симпатизировали императору. Мы хотели ему помочь. Но после того, что произошло, мы этого делать не станем. Норман Стерн был моим другом, единственным другом.
      – Но император не повинен в его смерти. Это было несчастное стечение обстоятельств.
      Корсар сделал движение рукой, заставившее ее замолчать.
      – Повинен или нет, для меня смерть Нормана была знаком свыше. Не получается ничего хорошего, когда мы, пираты, покидаем выбранный нами мир.
      Каролине стало ясно, что переубедить его будет невозможно.
      – Тогда у меня к вам одна просьба, – сказала она. – Передайте мне документ, захваченный вами. Я хочу показать его императору. Иначе он не верит, что ему грозит опасность. Пожалуйста, отдайте мне документ. Ведь для вас он не представляет никакой ценности.
      – Никакой ценности? Тут ты ошибаешься. Англичане заплатят мне за него три тысячи фунтов. Это много денег. И я мог бы заработать еще больше, – зловещий блеск в его глазах усилился. – Мы мстим за своих мертвецов, – произнес он. – Это наш закон.
      – Если бы Норман Стерн желал мести, разве бы он дал мне задание прийти сюда? Норман…
      – Хватит! Не произноси это имя! Из-за тебя ему пришлось умереть! – Он прокричал это, сверкая глазами и трепеща всем телом.
      Потом резко отвернулся. В комнате повисла гнетущая тишина.
      Каролина тихо сказала:
      – Я больше всех не хотела его смерти. Никто не сможет понять, что было между нами, но мы были счастливы. Об этом он сказал и перед самой смертью. А последние слова были о верном Омаре. Если вы хотите отмщения, мстите мне, а не императору.
      Пират стоял не двигаясь, как горное изваяние. Чья-то рука легла Каролине на плечо. Она забыла, что все это время рядом стояла Филомена.
      – Оставь его одного! – Женщина отодвинула портьеру, открыла дверь.
      Они молча спустились вниз по железной винтовой лестнице, пересекли холл.
      Бату ждал ее возле кареты. Он ничего не спрашивал, но Каролина чувствовала его жадное любопытство. Она отвернулась и стала смотреть на морс. Бату преданный человек, но она сейчас могла бы говорить только с Наполеоном, и больше ни с кем. И ей не терпелось скорее попасть в Марциана Марина, где они условились встретиться.
      Вечер не принес прохлады. Над рыночной площадью Марциана Марина все еще нависал дневной зной Мужчины заканчивали последние приготовления к петушиному бою.
      Выйдя из кареты, Каролина огляделась по сторонам. Свет факелов, в железных кольцах висящих на стенах домов, освещал рыночную площадь маленькой рыбацкой деревушки. Пахло морем и рыбой. Гул голосов стоял над площадью. Женщины жарили на огне рыбу, на вертеле вращался ягненок. На низких скамейках вокруг прямоугольной боевой площадки, обнесенной канатом, расположились мужчины. Каролина протиснулась между ними.
      Наполеон сидел на скамейке, на которую было наброшено покрывало.
      – А, вот и ты! Садись ко мне – Он хлопнул в ладоши. Шум мгновенно стих – Можете начинать, – объявил он.
      Худой мужчина вынес две клетки. Он открыл дверцы, снял у птиц с голов кожаные колпачки. Потом по очереди, подхватив их под крылья, подбросил высоко в воздух над ареной битвы. Это были две крупные сильные птицы. Одна черная, другая рыжая. В свете факелов блеснули острые кривые лезвия, пристегнутые к их ногам. Наполеон спросил Каролину.
      – Хочешь поставить?
      Она покачала головой. Наполеон поднял руку.
      – Сто на черного.
      Сначала петухи казались ослепленными неожиданным светом. Потом черный петух с твердым красным гребешком пригнул голову Его перья встопорщились. Ударив крылом, он наскочил на противника и клюнул его в шею. Рыжий петух встал на дыбы. И тут началось! Противники яростно бросались друг на друга, перья летели от них во все стороны. Мужчины, подавшись вперед, с азартом наблюдали за боем.
      Каролина ближе придвинулась к Наполеону. Все следили за петушиным поединком, никто не обращал на нее внимания.
      – Я разговаривала с Великим корсаром, – прошептала она. – Знаешь, что планируют англичане? Они хотят силой увезти тебя с Эльбы. Остров больше не кажется им достаточно надежным. Они хотят переправить тебя на один из Азорских островов.
      Он продолжал смотреть прямо. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Это было все то же лицо, которое двадцать лет знало человечество, спокойное, сконцентрированное, непроницаемое.
      – Ты видела документ?
      – Нет никаких сомнений. Они лишь ищут кого-нибудь, кто сделает это за них.
      Он засмеялся.
      – Какие трусы! Любой наемный убийца храбрее, чем эти канальи. Видишь, даже сейчас они еще дрожат передо мной, – он посмотрел на нее со странной улыбкой. – Я опережу их. Они будут разыскивать меня на Эльбе, в то время как я давно буду во Франции.
      Рыбаки взвыли от восторга. Потерявший почти все свои перья рыжий петух, покачиваясь, замер, потом судорога прошла по его окровавленному телу, и он рухнул на землю. Черный стоял настороже рядом, тоже весь в крови, взъерошенный, но непобедимый. Худой человек принес новую клетку с серо-перламутровым петухом. Он взял его за крылья и высоко приподнял в свете факелов. Мужчины заключали новые пари. Наполеон поднял руку:
      – Еще раз сто на черного! – Он взглянул на Каролину. – Его раны лишь прибавили ему силы. Вот увидишь, он только сейчас войдет в раж. – Он помедлил. – Если черный победит, я восприму это как пророчество, как тайный знак, что и я могу еще победить, – он скользнул взглядом по разгоряченным лицам мужчин. – Эти люди пойдут за меня в огонь. С ними я снова завоюю всю Францию.
      Каролине стало жутко, хотя он всего лишь высказал то, о чем несчетное количество раз за последние месяцы думала она сама. Она не забыла его слова, сказанные в Невере. «Я вернусь в Париж императором». Она никогда не сомневалась в этом. Она знала, что силы его не сломлены. И, тем не менее, его стремление к власти пугало ее – может потому, что она искала в нем скорее мужчину, чем императора. Каролина почувствовала, как его сухая твердая ладонь легла на ее руку, и с небывалой силой осознала, что жизнь без любви была бы невыносима.
      Наполеон сбоку наблюдал за ней.
      – Ты так задумчива. Ты все еще думаешь об англичанах? Ты что-то утаила от меня?
      – Я бы хотела, чтобы мы никогда не покидали Порто-Феррайо, – тихо произнесла она.
      – Не уходи от ответа. Что было еще?
      – Англичане пытаются привлечь корсаров к осуществлению своих планов.
      Наполеон с сомнением покачал головой.
      – В этом они не добьются успеха. Корсарам знакомо такое понятие, как честь. Чего нельзя сказать о моих бывших маршалах и министрах. Эти сейчас на коленях ползают вокруг бурбонского трона… – Он не договорил фразу до конца и задумался. Потом произнес: – Они еще будут трепетать передо мной, все до одного.
      Мужчины закончили делать ставки. Худой повыше подбросил перламутрового петуха. Тот, бешено захлопав крыльями, ненадолго завис в воздухе и с разлету обрушился на черного. Однако черный ловко увернулся и в тот же момент сам напал на противника сбоку. Бой долго шел на равных. Возбужденные наркотиками, они все ожесточеннее нападали друг на друга, и у того, и у другого перья потемнели от крови и прилипли к телам. Перламутровый разбежался в последний раз, но был опрокинут неожиданным ударом. Ножи, пристегнутые к ногам черного петуха вонзились в бока противника, клювом он вспорол ему горло… Каролина с отвращением отвернулась. Площадь огласилась восторженными криками.
      – Император! Петух императора победил! – Мужчины повскакивали со скамеек, они радостно пританцовывали и чокались за императора зелеными пузатыми бутылками с вином.
      Глаза Наполеона сияли:
      – Ты приносишь мне счастье!
      Однако Каролина не могла разделить его радости.
      – Я боюсь.
      – Разве ты сама не желала, чтобы я вернулся во Францию?
      – Да, желала. – Она помолчала. Пять дней и пять ночей, проведенных с ним вместе, пробудили в ней другие желания. Она не хотела мириться с тем, что эти райские дни – лишь подарок судьбы, что дни счастья сочтены. Она посмотрела ему в глаза: – Разве мы не счастливы здесь?
      Голосом, полным тепла и нежности, он задумчиво произнес:
      – Я должен был бы встретить тебя раньше.
      – Никогда не бывает поздно, – ответила Каролина. – Мы могли бы уехать, начать новую жизнь. Давай уедем в Америку.
      Это была сиюминутная мысль. До этого она никогда не приходила ей в голову – во всяком случае сознательно.
      – Америка? – подхватил он. – Я об этом тоже думал. Если бы мой сын был со мной, может, я так бы и сделал.
      – Почему же ты не заберешь его к себе?
      – С тех пор как я здесь, я прошу о том, чтобы они его отдали мне, – его голос был полон горечи. – Я даже не знаю, где они прячут его от меня. Я ничего не могу предпринять. Вот что самое гнусное. У меня связаны руки. Я должен радоваться, если они его оставят в живых. Лучше не думать об этом.
      Поднялся ветер, упали первые тяжелые капли дождя. Где-то далеко сверкнула молния Наполеон резко встал.
      – Пойдем, я здесь больше не выдержу!
      Мужчины расступились, пропуская их. Вновь яркий зигзаг прорезал тучи, и глухо прогрохотал в горах гром. Дождь пошел сильнее.
      Бату дожидался их на подножке кареты. Когда они поехали, Наполеон обнял Каролину, притянул ее ближе к себе, и всю дорогу они молчали как два очень близких человека, которым не нужны слова.
      Решение забрать сына Наполеона на Эльбу она приняла той ночью после петушиного боя. Ни с кем об этом она не говорила. Даже императору открыла свой план только сегодня – как подарок к его дню рождения. Вся Эльба праздновала 15 августа, сорокапятилетие императора. Ранним утром из отдаленных горных деревень пришли мужчины и женщины в строгих черных одеяниях. В корзинах они принесли свои дары: цветы, фрукты, вино, самодельные расписные глиняные кружки, вышитые платки. После обеда к резиденции Наполеона, Палаццо Мулини, начали съезжаться праздничные кортежи гостей из Порто-Феррайо, и до полуночи звучала музыка и танцевали пары. В полночь, когда на горных склонах горели праздничные костры, остров был оглашен из фортов залпами салютов.
      В своей комнате Каролина слышала, как прощались гости и отъезжали кареты. Она расстегнула застежки на бледно-лиловом вечернем платье с филигранной серебряной вышивкой. С тихим шелестом оно упало на пол. Она сбросила атласные туфельки на низком каблуке и босиком, в накинутом на плечи муслиновом пеньюаре, подошла к открытому окну. Глубоко вдохнула напоенный ароматами цветов воздух.
      Из освещенной желтыми фонариками беседки в саду донесся чей-то смех. Скоро, подумалось Каролине, в доме и в саду будет звенеть детский голосок. Императрица Мария-Луиза с небольшой придворной свитой и своим четырехлетним сыном прибыла в Экс, самый модный курорт Французского Прованса. Видимо, это был перст судьбы.
      За ее спиной открылась дверь, по мягкому ковру еле слышны были такие знакомые шаги. Он еще только приближался, а сердце замерло в предвкушении блаженства. Он обнял ее, мягкими губами прижался к шее.
      – Мне будет очень недоставать тебя.
      – Я скоро снова буду здесь. С твоим сыном.
      Он серьезно посмотрел на нее.
      – Подумай еще раз хорошенько! Ты ведь знаешь, я никого не могу дать тебе в провожатые. И если твой план сорвется, я не смогу открыто выступить в твою защиту. Мне придется отрицать, что я осведомлен о твоих намерениях. Если на меня упадет малейшее подозрение…
      – Ты ради этого пришел сюда? – Она нежно прильнула к нему.
      – Я ревную к каждому вздоху, к каждой твоей улыбке, которые не принадлежат мне, – он ласково увлек ее к широкому ложу. Прижавшись друг к другу, они утонули в мягких перинах. Его руки скользнули по округлым линиям ее бедер, и Каролине показалось, что по телу рассыпались мириады искр. Нетерпеливыми руками он скинул с ее плеч пеньюар. – Каждый раз я словно впервые касаюсь тебя, – выдохнул он.

16

      Каролина сложила кружевной зонтик от солнца. Тенистая и прохладная платановая аллея вела к белому загородному дому с окрашенными в светло-зеленый цвет ставнями. Поигрывая в руках зонтиком, она еще раз придирчиво оглядела себя сверху донизу. Белое ажурное платье на ярко-голубом чехле было не слишком простым, но и не чересчур элегантным, скромным и в то же время немного романтичным – именно то, что надо для обедневшей дворянки, нанимающейся на место воспитательницы и домашней» учительницы императорского сына.
      Вчера днем она приехала в Экс. Под именем графини Матильды Вальдбругг (это была девичья фамилия се матери) она остановилась в пансионе. Пока все шло по плану. В сопровождении Бату она совершила переезд с Эльбы во Фрежюс. Бату остался во Фрежюсе, в заведении под названием «Серебряный месяц» Они договорились, что там он будет делать все необходимые приготовления, пока не понадобится ей.
      Каролина вышла из густой тени деревьев на белую площадку перед домом, обрамленную цветочными клумбами. Она поднялась по трем широким мраморным ступеням к порталу и потянула за отполированную до золотого сияния латунную ручку звонка. Вскоре послышались шаги, и лакей открыл дверь. Каролина назвалась и протянула послание, которое она получила в ответ на свое ходатайство. Лакей провел ее в холл, придвинул одно из кресел и исчез.
      Каролина не боялась, что ее рискованная игра может быть разоблачена, но с каждой минутой становилась беспокойней. Тишина в доме, сладковатый запах роз, тиканье небольших позолоченных часов с маятником на круглом мраморном столике – все увеличивало ее нервозность. Чтобы отвлечься, она стала рассматривать каждый предмет в холле: два больших, потемневших от времени ландшафта в бронзовых рамах, недавно подновленный овальный поясной портрет императора Франца, бронзовая мадонна в нише, перед которой стояла ваза с увядающими розами. Лишь теперь, так близко от цели, Каролина осознала, как непросто будет осуществить ее авантюрный план. Сколько везения понадобится, и как легко случай может все разрушить. Все ее тело напряглось. Надо было вновь обрести хладнокровие или хотя бы просто казаться спокойной. Она подошла к овальному зеркалу и, разглядывая себя, представила, что она актриса, которая вживается в роль перед выходом на сцену.
      – Монсеньор Нери ждет вас! – произнес вернувшийся лакей, и Каролина последовала за ним. В конце коридора он открыл дверь и объявил: – Графиня Вальдбругг!
      Каролина очутилась в высоком просторном помещении. Солнечный свет, падавший через окно и открытую в сад двустворчатую дверь, отражался в витринах, встроенных в стены, где на серебристо-сером бархате сверкали разноцветные камни. Перед одной из витрин стоял худощавый мужчина среднего роста в наброшенной на плечи сутане. Его темные прямые волосы на затылке и с боков были гладко выбриты, словно он носил парик.
      – Минутку, графиня, – он говорил по-немецки с акцентом северных итальянцев, выговаривая твердое, взрывное К и открытое, звучное А.
      Каролина заметила темно-синий камень, который он держал в руках. Медленно поворачивая его, он рассматривал минерал со всех сторон в лупу. Жестом он подозвал Каролину.
      – Вы когда-нибудь видели александрит? То он переливается красным цветом, как рубин, то фиолетовым, как аметист, а то становится синим, как сапфир, – он бросил на нее быстрый взгляд. – Природа тоже полна обманов.
      Он осторожно положил камень назад в витрину и промокнул кончики пальцев губкой, лежавшей в серебряной чаше. Потом зашел за изящный письменный стол с золотыми накладками. Прежде чем сесть, он сбросил сутану на спинку кресла. Под ней оказался костюм из серого шелка.
      Голос, манеры и жесты мужчины показались Каролине странными. Для духовного лица он выглядел слишком элегантным, для светского слишком чопорным: нечто среднее между монахом и бонвиваном. Он сел, оперевшись локтями о стол и сложив вместе белые, почти женские руки.
      – Итак, перейдем к вам, графиня. У Вальдбруггов хорошая репутация в австрийском императорском доме. Гофмаршал Найпперг, к которому вы направили свое ходатайство, предположительно даже вспомнил вас, – ее опять пронзил взгляд его острых глаз. – Правда, он говорил о более пожилой даме.
      – Вероятно, он спутал меня с моей тетей, – к Каролине окончательно вернулось самообладание.
      – То есть, эта профессия в некотором роде – семейная традиция? Ее величество отправилась сегодня утром с гофмаршалом Найппергом в небольшое путешествие в Швейцарию. Меня уполномочили… – Похоже, он лишь в редких случаях решался договорить фразу до конца.
      Каролина слегка наклонила набок голову, чтобы показать, с каким вниманием она слушает. Ей с трудом удалось скрыть радость. Отъезд императрицы – лучшего нельзя было и желать. Монсеньор Нери продолжил свою мысль:
      – Ее величество надеется найти в швейцарских горах забвение от ужасов последних месяцев, и гофмаршал Найпперг должен помочь ей вновь обрести душевный покой, – на его полных губах, придававших аскетическому лицу что-то сладострастное, заиграла двусмысленная улыбка. Он посмотрел на листок, лежавший перед ним на столе. – Простите, но в вашем ходатайстве я нигде не нахожу вашего возраста.
      – Мне двадцать два, – солгала Каролина с невинным лицом.
      – Двадцать два, так-так. Возраст, в котором большинство женщин подумывают о замужестве.
      – Мы, Вальдбругги, поздно выходим замуж, если вообще выходим.
      – Очень мудро, – он снова углубился в письмо. – Здесь написано, что вы владеете английским, французским и немного итальянским; ваш немецкий, как я с удовольствием мог убедиться, имеет именно то звучание, которое культивируют в Шенбрунне, – он оторвался от стола. – Это очень важно. Императрица желает, чтобы в ее присутствии разговаривали исключительно по-немецки. Вы понимаете. Тема «Наполеон» – табу Маленький дьяволенок должен отвечать только по-немецки.
      Каролина непроизвольно засмеялась.
      – Похоже, все дети, которых я должна воспитывать, – маленькие чудовища.
      – Вы думаете, я шучу. Ну, достаточно скоро вы это испытаете на себе. Принц – действительно маленькое чудовище, строптивый, вспыльчивый. Не хочу нагонять на вас страху, но считаю своим долгом предупредить – и тут же предложить вам свою помощь. Четыре дамы он уже прогнал. А вы очень молоды, – он поднялся и подошел к Каролине. – Что ж, может, вы совершите чудо. В древнем мире красоту считали самой сильной воспитательницей, – его голос вдруг зазвучал елейно.
      – Поскольку она открывает глаза и сердце, – подхватила Каролина.
      Филипп без конца цитировал это место из Платона.
      – Мой комплимент, графиня. Как верно звучит это из красивых уст! Так и хочется стать вашим учеником.
      В доме раздался пронзительный детский голос, захлопали двери. Глаза священника посуровели.
      – Мне кажется, принц хочет засвидетельствовать вам свое почтение. Пойдемте.
      Монсеньор Лоренцо Нери заспешил вперед. Каролина последовала за ним. Со второго этажа вниз по лестнице, спотыкаясь, поспешно спускалась седая полная женщина.
      – Монсеньор, помогите же мне!
      – Прикажи запрягать лошадей! – крикнул повелительный детский голос. На середине лестницы в синем шелковом костюмчике стоял четырехлетний принц. Двумя руками он сжимал серебряный пистолет. – Вперед, или я стреляю! – Увидев священника, он заорал: – Лоренцо, помоги мне! Убей ее! Она хочет запереть меня!
      – Дайте мне пистолет, ваше величество, – Нери направился к ребенку медленно, шаг за шагом, оставаясь начеку, как дрессировщик. – Если вы, ваше величество, отдадите мне его, вы можете себе что-нибудь пожелать.
      Ребенок упрямо затряс головой.
      – Прикажи запрягать лошадей, я хочу на гору, откуда видно Эльбу.
      Каролина молча наблюдала сцену; она была растрогана внешней схожестью принца с отцом, но еще больше тем, как он был похож на Наполеона своей сутью. Она подошла к мальчику и погладила по головке. Все его тело дрожало и излучало лихорадочный жар. Его затылок был мокрым от пота. Он растерянно посмотрел на нее.
      – Ты новая учительница?
      Каролина кивнула.
      – Я не хочу учить немецкий.
      Каролина улыбнулась.
      – Мы прикажем запрячь лошадей и сначала поедем на гору, с которой видно Эльбу.
      Принц недоверчиво посмотрел на нее.
      – Если ты меня обманешь, я тебя тоже убью.
      – Я не обману тебя – честное слово! – Так Каролина в детстве подкрепляла свои обещания.
      – Честное слово! – повторил принц, и это прозвучало, словно они заключили пакт.
      Каролина сделала знак бонне, стоявшей, как потревоженная наседка, за спиной Нери.
      – Наденьте ему легкий льняной костюмчик, сегодня жарко. Через десять минут мы выезжаем.
      Женщина подобрала свои серые бумазейные юбки, взяла принца за руку и, сопя, повела его наверх.
      Лоренцо Нери посмотрел на Каролину с загадочной улыбкой.
      – Пытаетесь начать с пряника? Послушайтесь моего совета, этому мальчику нужен кнут.
      – Увидим.
      – Через две недели вы заговорите по-другому будь моя воля – Он замолчал, резко отвернулся и оставил ее одну.
      «Через две недели, – подумала Каролина, мы уж давно будем на Эльбе»
      Вот уже несколько дней она играла роль гувернантки Принц был своенравным, сообразительным, не по возрасту развитым и во всех своих чувствах и поступках – неистовым но она смотрела на ребенка не глазами воспитательницы, а глазами женщины, которая любит отца ребенка Во всем она узнавала Наполеона и совершенно неосознанно переносила свою любовь к нему на его сына. Принц отвечал со свойственной ему пылкостью на неожиданную теплоту, которой он, по-видимому, был лишен с той самой сцены на лестнице. Каролина не имела права покидать его. Ночью дверь между его и ее комнатами должна была оставаться открытой, и он не отпускал ее от своей постели, пока не засыпал.
      В эти минуты перед сном он всегда говорил об отце откуда только он брал свои познания. Он точно, знал, как долго идет корабль из Фрежюса или Канн на Эльбу, знал имена нескольких верных слуг, последовавших за императором в изгнание. Осторожными вопросами Каролина выяснила, откуда у принца эти подробности: от монсеньора Нери! От человека, давшего ей строгое указанно избегать темы «Наполеон» Она, столкнулась с загадкой. Какое его лицо было истинным? Он становился для нее все более непонятным и зловещим. Одно было ясно: он наблюдал за ней на каждом шагу. Каролина инстинктивно чувствовала, что то живое участие, которое он принимает в воспитании ребенка, было маскировкой. Но что скрывалось за этим? Какую игру он мел? Свою собственную – или же он действовал по чужому заданию?
      Времени было слишком мало, чтобы докопаться до истины. А сегодня утром прибыл курьер от Марии-Луизы с приказом, чтобы ее сын и небольшая свита немедленно отправились к ней в Швейцарию. Весь график Каролины нарушался. Уже через два дня они отправятся в путь. Два дня – это очень мало, но должно хватить, если Бату все подготовил…
      Каролина задернула со своей стороны занавеску в карете. Мальчик заснул на ее руках, и она почти не решалась пошевелиться. Осторожно она подсунула ему под голову маленькую кожаную подушечку.
      Из кармана своей желтой дорожной накидки она вытащила золотые часики. Скоро пять Два часа она ждала. Два часа ее сердце учащенно билось при каждом повороте пути – но ничего не происходило Они разминулись? Или Бату не получил ее письма? Монсеньор Лоренцо Нери, сидевший в одеянии священника наискосок от нее, был, похоже, углублен в книгу «Таинственный мир кристаллов» Как и все его книги, эта тоже была переплетена в черную тканевую бумагу. Читал ли он на самом деле? Его лицо и сейчас сохраняло настороженное выражение. В девять часов они выехали из Экса. Два экипажа с челядью и багажом должны были выехать вслед за ними спустя полчаса, но Каролина позаботилась, чтобы это произошло не ранее чем через час. В последнюю минуту она еще раз заставила открыть ящик с вещами принца и на глазах у пришедшей в ужас бонны вывалила все содержимое на пол, притворившись, что что-то ищет. Она знала медлительность Элианы и ее педантичную любовь к порядку. Теперь у них было преимущество хотя бы в один час перед следующими за ними каретами. А этот час им понадобится…
      Каролина подалась вперед и выглянула в открытое окошко. Мимо тянулись луга, мелкие кусты, березовые рощицы, поросшие ивами пруды.
      – Еще один час, и на сегодня достаточно, – заметил Нери, оторвавшись от своей книги. – У вас наверняка все затекло.
      У Каролины не было никакого желания беседовать с Нери.
      – У малыша тепленькое местечко, – невозмутимо продолжал Нери. – Можно позавидовать.
      Она и это пропустила мимо ушей. Его приторная дружелюбность была ей еще невыносимее, чем враждебная холодность. Она опустила взгляд на ребенка, мирно спавшего на ее руках. В чертах дремлющего мальчика проступили черты Наполеона, которые знала лишь она одна.
      – Как вы смотрите на ребенка, графиня! – Лоренцо Нери захлопнул книгу, положил ее рядом с собой и потер руки. – Можно было бы подумать, что это ваш собственный. У меня глаз наметанный.
      – Вы разглядываете людей, как свои кристаллы, под микроскопом. Но в случае с людьми микроскоп отказывает, он искажает.
      – Пусть искажает, но зато высвечивает самое потаенное. Такова уж моя страсть – знать о людях больше, чем они подозревают.
      Каролину бросило в жар при этих словах. Она заставила себя выдержать его взгляд. В тот же миг карету сотряс удар. Со скрипом она накренилась вбок. Правая дверца распахнулась. Ребенок с плачем проснулся.
      – Спокойно, – сказала Каролина, – ничего страшного, – она как раз успела ухватиться за кожаную ручку.
      Принц смотрел на нее заспанными глазами, и она крепко прижимала его к себе. Она не решалась сползти по наклонному сиденью к открывшейся дверце, боясь, что карета может вообще перевернуться. В проеме появился кучер с седой всклокоченной головой.
      – Яма, туда ее… – выругался он с покрасневшим от злости лицом, забыв в ярости, что к обязанностям императорского кучера относится и литературный язык.
      Нери выскочил первым. Каролина протянула ему ребенка. Потом выбралась сама – и одного взгляда ей было достаточно! Посреди луга, шагах в пятидесяти от них, под липой стояла арба, украшенная разноцветными лентами и цветами, а в нее была впряжена четверка серых в яблоках лошадей. Она увидела цветастые платья «дам» из «Серебряного месяца», а рядом с ними Бату. На нем были надеты турецкие, цвета красной киновари, шаровары, перепоясанные широким серебряным поясом. Маленькое, расшитое серебром болеро лишь подчеркивало его мощный мускулистый торс. Медленно, без спешки он шел по лугу.
      С ним шагали трое мужчин в холщовых костюмах и в соломенных шляпах. За ними следовала стайка девушек. Каролина ликовала в душе: все было, как она задумала! Однако она заставила себя изобразить на лице огорченную мину и принялась с интересом разглядывать сломанное колесо.
      – Ось в порядке, – кучер выбрался из-под кареты. – Но один я не справлюсь. Еще бы пару мужиков!
      Монсеньор тем временем тоже заметил веселую компанию. Каролина украдкой наблюдала за его лицом; она достаточно хорошо его изучила и с удовлетворением отметила, что у него не возникло подозрения!
      – Я думаю, нам повезло, – он показал на мужчин, бывших уже в нескольких шагах от них.
      Мальчик схватил Каролину за руку. Другой рукой он сжимал серебряный пистолет.
      – Смотри! Мавр! – живо воскликнул он. – Он принц, раз он так красиво одет? – Бату и трое мужчин стояли теперь вокруг кареты, а Нери о чем-то просил их.
      Трое осмотрели поломку со всех сторон. Потом скинули куртки, бросили их на землю и засучили рукава.
      Тем временем подошли и девушки. Как стая больших ярких птиц они окружили карету. Мадам Клер, владелица «Серебряного месяца», в фиолетовом платье, через ажурный вырез которого соблазнительно просвечивала ее смуглая кожа, одарила Нери самой нежной материнской улыбкой, на какую только была способна.
      – Монсеньор, с вами, надеюсь, ничего не случилось? А с вашими подопечными? – Она ласково потрепала Каролину по щеке. – О Боже, девушка очень бледна. А молодой человек? – Она наклонилась к принцу, вызывающе смотревшему ей в лицо. – О Господи. – Она промокнула кружевным платочком свои глаза. – У меня тоже был такой, в таком же возрасте, – она вдруг всхлипнула. – Скарлатина. Дьявол никогда не дремлет.
      Каролина с восхищением наблюдала, как мадам Клер играла свою роль. Та опять взяла себя в руки.
      – Монсеньор, позвольте пригласить вас на стаканчик винца? Испуг надо залить глоточком – это пойдет вам на пользу.
      Прежде чем Нери успел отказаться, он уже был окружен девушками. С мягкой настойчивостью они увлекли его за собой. Мадам Клер беспардонно взяла священника под руку. С другой стороны на нем повисла пышная брюнетка. Вокруг священнослужителя шуршали шелковые юбки, пахло молодыми женщинами. Дойдя до места пикника, Лоренцо Пери уже настолько потерял голову, что лишь слабо возражал, когда они потащили его на землю. Со смущенной улыбкой он сел посреди девушек. Вокруг него раздувались юбки, показывая кружевное нижнее белье, стройные ноги, изящные ступни, крепкие икры – все то, что обычно ублажало мужское население Фрежюса. Миниатюрная шатенка в платье с глубоким вырезом наполнила вином большую керамическую кружку и протянула ее Нери, лицо которого при этом приняло такое дурацкое выражение, что Каролина – она сидела поодаль, но достаточно близко, чтобы слышать каждое слово – с трудом сдержала смех. Он взял кружку.
      – За наших спасительниц! – Нери сделал сначала глоток, а потом выпил все залпом.
      Его лицо расплылось в блаженной улыбке. Он потянулся за вновь наполненной кружкой, однако его рука была уже не тверда Мадам Клер, любовно обняв его, влила ему напиток сама. Потом она положила голову Нери себе на колени Черты его лица обмякли, глаза закрылись, дыхание стало размеренным и глубоким удостоверившись что средство подействовало, мадам Клер сухо и деловито произнесла:
      – Ближайшие двадцать четыре часа молитвенник ему не понадобится.
      Долго сдерживаемый смех девушек с силой фонтана прорвался, наконец, наружу. Они вскочили и, смеясь, столпились вокруг спящего.
      Каролина тем временем побежала к карете, но, увидев, что Бату и трое мужчин «занимаются» каретой, вернулась к «дамам». Мадам Клер положила Нери на траву. При этом у него соскользнул парик, обнажив угловатый череп. Девушки начали обыскивать Нери, перерыв все его карманы.
      – Письмо! – Миниатюрная шатенка вскочила и передала его мадам, сделав книксен.
      Та повернулась к Каролине.
      – Думаю, это может представлять для вас интерес. – Ее карие глаза блестели от возбуждения. Она покачала головой: – Вы немного бледны. Испугались?
      Каролина улыбнулась.
      – Испугалась я только тогда, когда ваши девушки ринулись на монсеньора.
      – Вы подумали, что они его растерзают?
      – Нет, я испугалась, что они его разбудят.
      – Монсеньор и его кучер будут спать как убитые от того порошка, что я подмешала им в вино. По крайней мере, десять часов.
      – Я думаю, пора, – произнесла Каролина. – Мы должны уезжать отсюда.
      Мадам Клер захлопала в ладоши.
      – Эй, ребята!
      Мужчины схватили Нери за руки и за ноги и отнесли к карете. Принц смотрел на все это огромными удивленными глазами. Не говоря ни слова, он взял за руку Каролину и потащил за собой через луг. Карета все еще стояла, увязнув передним правым колесом в глубокой выбоине.
      Бату распрягал лошадей. Ударом кнута он погнал их в луга. Кучер уже сидел, завалившись в один угол кареты, а теперь мужчины заносили туда и монсеньора Нери.
      – Неплохо для начала, – одобрила мадам Клер. – Но о художественных тонкостях вы, похоже, никогда не слыхали. – Она потребовала пустых винных бутылок и кружевной дамский платочек. – Давайте же сделаем что-нибудь для улучшения репутации наших добродетельных друзей.
      После того как она закончила свою работу, все выглядело так, будто в карете происходил развратный кутеж.
      Девушки захихикали. Принц нетерпеливо тянул Каролину за руку, ему тоже хотелось посмотреть, что там такого веселого в карете. Каролина замешкалась, но мадам Клер уже подняла повыше мальчика.
      – Ты совершенно прав, мой мальчик. Хорошенько посмотри на это. Раз они тебя все время сердили, пусть теперь спят сто лет. А теперь пойдем к матушке Клер, там тебя ждет мягкая постелька.
      Она поставила принца на землю. Каролина взяла его за правую руку, мадам Клер за левую, и они все вместе побежали по лугу. Мальчик летел по воздуху, болтая поджатыми ногами и визжа от восторга. Девушки уже залезли в пестро разукрашенную арбу. Они приняли к себе принца, потом туда же взобрались мадам Клер и Каролина. Мадам Клер сосчитала по головам свою гвардию и хлопнула в ладоши. Бату, сидевший на козлах, взмахнул кнутом, так и засвистевшим в воздухе, и четверка серых в яблоках весело поскакала вперед.
      Каролина посмотрела назад, на покосившуюся карету, перегородившую дорогу Скоро уже подъедет и кортеж, но преимущество во времени достаточно велико. Ее план, кажется, удался. С тех пор как той ночью на Эльбе она приняла решение похитить принца, она не раз критически продумывала, как это будет происходить, сомневаясь, достаточно ли тонко она сплела сеть. Сейчас она была поражена, как просто и без помех все прошло. Из операции, которая представлялась ей опасным приключением, получилась комедия. Разве у нее не было основания быть еще веселее, чем девушки мадам Клер? Что вдруг с ней произошло? Она чувствовала ребенка на своих коленях, слышала радостные голоса вокруг себя, но на сердце было почему-то тяжело. Как будто она еще не могла поверить в счастье, как будто радоваться можно будет, только вступив на землю Эльбы.

17

      Каролина укрылась в «Серебряном месяце» во Фрежюсе, чтобы переждать, пока преследователи не потеряют ее след. Насколько она была права в своей осторожности, подтверждали вести, которые мадам Клер ежедневно приносила из города. Со смехом она рассказывала об арестах во французских портах. Ни одна женщина, вступающая со светловолосым мальчиком на борт корабля, не была уверена, что ее тут же не оттащат в ближайший полицейский участок. Каролина предвидела это. Неожиданной была атмосфера секретности, в которой разыскивался императорский сын. Газеты молчали. Нигде не появилось ни строчки. Но что беспокоило Каролину больше всего, так это то письмо, которое нашли у монсеньора Нери. Там было всего лишь несколько таинственных фраз, адресованных настоятелю монастыря святого Марка во Флоренции. Они звучали так: «Не беспокойтесь. Ничто нас не выдаст. Нашел неожиданную помощь. Ждите нас через три недели…»
      Сколько раз Каролина ни перечитывала их, ничего не могла понять. Какая связь существовала между настоятелем и Нери? Кто помогал ему и в чем? Ее предчувствие, что Нери вел двойную игру, стало быть, не обмануло ее, и это письмо наводило на какой-то след. Но куда он приведет?
      Восемь дней Каролина провела вместе с принцем в укрытии. Потом она решила изменить свой план и сесть на корабль не во Фрежюсе. Она поедет сухопутной дорогой и поплывет на Эльбу из итальянского порта. Рано утром, на рассвете, третьего сентября они отправились в путь. Мадам и девушки приготовили им две большие коробки для пикника, наполнив всевозможными вкусными припасами: холодное жареное мясо, паштетики, разные салаты, белый хлеб, засахаренные фрукты и другие сладости, вино и самодельный лимонад, все по вкусу принца. Они баловали его как маленькое божество, и он принимал это с естественной грацией божества.
      Ближе к вечеру семнадцатого сентября они добрались до маленькой тосканской гавани Пьомбино. В последние часы Каролине казалось, что в Пьомбино ее придется нести на корабль на носилках. После четырнадцати дней езды по разбитым дорогам, после четырнадцати ночей в жестких, плохих постелях у нее было ощущение, что она кукла, которая сейчас развалится. Но когда она увидела, наконец, мачты кораблей, она забыла усталость и все свои боли. Бату остановился по ее приказу у гостиницы «Эльба» Пока слуга заносил багаж в дом, а Бату заботился о выдохшихся лошадях, показался хозяин. Он лебезил перед Каролиной, говорил о двух парадных комнатах, которые еще свободны, трепал принца за щеку и хотел тут же вести их в дом. Однако Каролина отказалась. После долгого путешествия она упивалась свежим воздухом, веявшим с моря. Она взяла принца за руку.
      – Мы еще прогуляемся в порт, – сказала она.
      – Но, мадам, последний корабль на Эльбу ушел полчаса назад.
      Принц вырвался и побежал вперед. Она медленно побрела вслед за ним. Солнце садилось прямо в море. Каролина подняла мальчика на парапет набережной, и они молча смотрели на закат. У Каролины было ощущение, что за эти три недели, которые они провели вместе, сын Наполеона стал и ее ребенком. Она очень привязалась к мальчику с той самой минуты, когда она впервые увидела его – с пистолетом, крепко сжатым двумя ручонками. Потом были восемь дней в доме мадам Клер – веселое, радостное время, и долгая утомительная поездка в карете, во время которой он большей частью спал на ее руках.
      Солнце утонуло в море. Она сняла ребенка с парапета, но он покачал головой:
      – Пожалуйста, я хочу еще сегодня попасть на Эльбу.
      – Ты же слышал, последний корабль ушел… – Она осеклась.
      Хозяин! Откуда он мог знать, что она, совершенно посторонняя ему женщина, собиралась покидать Пьомбино на корабле? И что ее целью была Эльба? Ужасное подозрение зародилось в ней, на миг перехватило дыхание.
      – Что с тобой? – спросил мальчик.
      Она взяла себя в руки.
      – Да нет, ничего. Пошли. Ночь пройдет быстро. – Однако страх остался комком в горле, страх, что в последний момент может что-то произойти.
      Хозяин ждал ее под дверью. Каролина смотрела на него теперь другими глазами, на этого верткого человечка неопределенного возраста. Он опять увивался вокруг нее. Они вошли в дом, в пустой холл, в котором стояли лишь пара плетеных стульев и жалкие пальмы в деревянных кадках. Каролина беспокойно огляделась. И куда только задевался Бату?
      – Если желаете, я прикажу затопить в ваших комнатах, – сказал хозяин – Номера десять и одиннадцать на втором этаже, с видом на море.
      Если бы тут был Бату! Перед ребенком она стеснялась показать свой страх. Хозяин взял со стола подсвечник. Он повел их вверх по лестнице, на второй этаж, пошел впереди по узкому темному коридору. Перед одной из дверей остановился.
      – Вот мы и пришли, – он поднял подсвечник.
      Каролина хотела взяться за ручку, но дверь почти бесшумно отворилась изнутри. Из темноты навстречу шагнул мужчина. На его плечи была небрежно накинута сутана священника. Лоренцо Нери изобразил поклон. В его глазах сверкнула торжествующая усмешка.
      – Входите же, графиня де ля Ромм-Аллери ведь это ваше настоящее имя. Я с большим нетерпением ожидаю вас.
      Каролина от ужаса лишилась дара речи. Немного успокоившись, она схватила ребенка за руку и хотела бежать. Но тут открылись все двери в коридоре, из них высыпали мужчины, вырвали ребенка и окружили ее. Мальчик громко кричал, звал Каролину на помощь, но напрасно Каролина пыталась пробить мужскую стену. Она и шагу не смогла сделать. Ее грубо схватили за плечи и оттолкнули.
      – Смотрите-ка! Дикая голубка, опять хочет упорхнуть… – Хриплый голос, ломаный французский.
      Каролина уставилась на мужчину. Борода изменила его, но она узнала это толстое лицо оливкового цвета с жесткими узкими глазами и шрамом от виска до рта. Никакого сомнения, перед ней стоял Махмуд, надсмотрщик за гребцами на корсарском судне. Значит, он все-таки спасся тогда? Махмуд сжал ее запястье железной хваткой, так что от боли она опустилась на колени.
      – Вот так-то, моя голубка. Ты еще будешь молить о пощаде.
      – Отпусти ее! – Это был Нери. Монсеньор взял Каролину за руку. – Пойдемте! – Закрыв за собой дверь, он остановился перед ней. – Похоже, вы не так страстно ожидали нашей встречи, как я. – Лоренцо Нери подошел к накрытому белой скатертью столу, на котором стояли холодный ужин, хрустальный графин с вином, два прибора и высокие четырехсвечовые фарфоровые канделябры. – Как видите, я подготовил маленький праздник, потому что вы оказали мне огромную услугу, графиня.
      Каролине с огромным трудом удалось скрыть свое удивление. Она оказала ему услугу?
      – Что с ребенком? Вы не имеете права мучить его.
      – Ребенок? Не беспокойтесь. Он вернется к своей матери. Я сам отвезу его туда. Вместе с вами, если вы будете разумны, – свет свечей делал его лицо еще более блеклым, чем обычно. – Кстати, должен сделать вам комплимент. Ваш план был умен. Вы даже меня одурачили на какое-то время. Я бы не смог похитить принца надежнее.
      – Изволите смеяться?
      Нери помедлил, но искушение насладиться своим триумфом было сильнее, чем его осторожность.
      – Вы избавили меня от чрезвычайно трудного и опасного участка работы. И при этом отвели от меня все подозрения. Мы могли бы изъять вас из вашего укрытия во Фрежюсе. Но Пьомбино подходил нашим планам лучше. Лишь поэтому мы позволили вам добраться сюда. Мы все время следили за вами…
      «Наши планы»? Что это были за планы? Какую роль играл в них ребенок? И какую он, Лоренцо Нери? Кто он, духовное лицо? Или политик? А его сутана – лишь маскировка?
      Каролине опять вспомнилось письмо. Странное, адресованное настоятелю монастыря святого Марка во Флоренции. Инстинктивно она почуяла тогда опасность. И все же попалась в ловушку.
      Нери подошел к накрытому столу и сделал приглашающий жест рукой.
      – Вы преследовали меня до Пьомбино, чтобы поужинать со мной? – Каролина пыталась выиграть время.
      Она все еще надеялась на Бату. Он исчез с того самого момента, как они вошли в гостиницу. Может, отправился за подмогой?
      Она поймала взгляд Нери, наполовину настороженный, наполовину злорадный.
      – Если вы беспокоитесь о вашем слуге… Так он поблизости от вас, как ему и полагается. – Он подошел к двери, которая вела в соседнюю комнату, и отворил ее.
      Каролина заглянула в полумрак и не сразу различила безжизненно распростертое на полу тело. Бату! Нери оттянул се от двери и снова запер ее.
      – Ваш слуга был настолько неумен, что оказал сопротивление. Надеюсь, вы сообразительнее его.
      Он взял хрустальный графин и налил себе бокал красного вина. Его голос опять принял медоточивую интонацию.
      – Я должен сделать вам предложение. Вы умны, смелы и хладнокровны. Качества, которые мы ценим. И к тому же принц полюбил вас. Он будет вас слушаться. – Нери повертел бокал в руках. – Это уникальное предложение.
      Каролина была не в состоянии ни соображать, ни чувствовать, и она знала лишь одно: она у него в руках. На веки вечные.
      – Что бы мне пришлось делать? – спросила она.
      – Не спешите. Прежде чем я отвечу на ваши вопросы, я сам задам вам несколько. – Нери в упор посмотрел на нее. – По чьему приказу вы действовали? Я бы на вашем месте сказал правду – как доказательство вашей искренности. Итак, кто скрывается за всем этим? Наполеон? – Он прошелся по комнате, скрестив руки за спиной, в ожидании ее ответа. Половицы скрипели под его ногами. Он остановился перед ней. – Ну?
      – Наполеон? – Она надеялась, что достаточно убедительно изобразила удивление. – Как вам пришло это в голову?
      Нери не спускал с нее глаз.
      – Это лежит на поверхности – разве нет? Четырехлетний малыш – будущий повелитель Франции. Тот, кто имеет власть над ребенком, будет иметь власть и над Францией.
      Сознание, что ничто на свете не заставит ее сказать правду, наполнило Каролину ощущением триумфа.
      – Вы идете по неверному следу, – произнесла она. – Император не имеет к этому никакого отношения.
      Глаза Нери сузились.
      – Молчание бывает зачастую лучше, чем ложь, но в вашем случае одинаково худо и то, и другое. Существуют средства заставить людей говорить – не слишком приятные, но действенные, – в его чертах появилось что-то сатанинское. – Однако я все еще верю в ваш ум…
      В коридоре раздались голоса. Донесся крик. Крик ребенка, тут же задушенный, словно кто-то силой заткнул ему рот. Этого звука было достаточно, чтобы Каролина забыла об осторожности, о самообладании. Она бросилась к двери и распахнула ее. Мужчины были настолько огорошены, что даже не сразу среагировали. Она услышала голос Нери, но была уже на лестнице. Она стремительно летела по ступенькам, но все было напрасно – они были быстрее. Вот они уже настигли ее, схватили за плечи, за руки, за ноги. В тот же момент на нее упало что-то грубое. Она отчаянно барахталась, но жесткая ткань мешка, который ей накинули на голову, туго охватила рот, нос, чьи-то руки сдавили шею. Кровь бешено застучала в ушах… Мужские голоса доносились откуда-то издалека, странно нереальные. Прежде чем потерять сознание, в голове ее промелькнула лишь одна мысль, жгучая и исступленная: я хочу жить, я хочу жить!..
      Жить!.. Жить!.. Она не знала, она ли это кричала. Она вообще больше ничего не знала. Каждый вдох причинял ей боль. Вдох? Она дышала. Она жила. Каролина открыла глаза и тут же снова закрыла их. Казалось, что помещение качается, дурнота подступала к горлу. Она попробовала дышать медленнее и вспомнить, где она. Руками нащупала вокруг себя грубую материю. На ней была рубаха из сурового полотна с длинными рукавами, жесткая ткань в кровь стерла ее шею. Ноги были босы. Все тело болело, в голове была глухая пустота. Она вновь попыталась открыть глаза. Помещение постепенно обретало очертания: узкое зарешеченное оконце высоко под потолком, через которое едва проникал свет, блестящие от сырости стены из больших тесаных камней, серый каменный пол, высокая тяжелая дверь с решеткой.
      Она попробовала выпрямиться, но тут же снова упала на соломенную подстилку. Как давно она здесь? День? Месяц? Год? Время ничего больше не значило. Ее память, ее воля были так же парализованы, как ее тело, у которого, казалось, осталось одно желание: спать… Однако та искорка сознания, которая еще жила в ней, противилась этому. Отчаянно пыталась она выстроить в один разумный ряд клочки воспоминаний. Пьомбино. Гостиница в гавани. Нери. Ребенок, которого отняли у нее. Бату. Мужчины на лестнице. Потом все обрывалось. Куда ее привезли? Опять вспомнилось письмо. Монастырь святого Марка во Флоренции? Ее рука, вяло свисавшая с низкого ложа, нащупала кувшин и стакан, стоявшие на полу. Опершись на локоть, она налила себе чего-то в стакан. Молочно-белая жидкость имела тяжелый сладковатый запах. Она отпила глоток, и дурнота, мучившая ее, усилилась. Все в ней судорожно сжалось. Она упала на ложе и почувствовала, как все ее тело вдруг покрылось потом.
      Яд! Эта мысль будто разорвала туманное оцепенение, державшее ее в своих тисках. Ее хотели окончательно заставить замолчать? Или это было средство принудить ее говорить? Это оно парализовывало ее, словно свинцом наливало руки и ноги, помрачало память, сковывало волю? Она должна бороться, сопротивляться если она махнет на себя рукой, это верный конец. Но она была чересчур слаба. Мысли путались в ее голове, и она вновь погрузилась в безвольное полузабытье.
      Когда она очнулась, было темно. Она вся дрожала от холода. Зубы отбивали дробь. Каролина натянула на плечи жесткое колючее покрывало. Давление в голове стало меньше, и свинцовая тяжесть в теле тоже немного ослабла. Организм начал сопротивляться. Видимо, ее разбудили шаги. Они гулким эхом отзывались в коридоре и остановились перед ее дверью. В свете фонаря она увидела сквозь решетки фигуры двух монахинь. Они разговаривали шепотом, но слов не было слышно. Загремели ключи, щелкнул замок, и дверь открылась. Каролина опустила веки и притворилась спящей. Ее сердце громко стучало.
      – Разве она не похожа на ангела с ее длинными красивыми волосами? – произнес один голос.
      Каролина почувствовала, как чья-то рука ласково погладила ее по голове.
      – Да, уже неземная, – насмешливо ответил второй голос.
      С тихим стоном, словно очнувшись от глубокого сна, Каролина открыла глаза и безучастно посмотрела вокруг.
      – Где я? – сонно спросила она заплетающимся языком.
      – Где тебе и положено быть! – Старшая из монахинь с хриплым, низким голосом с безжалостным любопытством разглядывала Каролину слегка выпученными глазами. – Ты была очень больна, но мы уж поставим тебя снова на ноги. Давай, выпей это. Это пойдет тебе на пользу, – подсунув руку Каролине под спину, она поднесла к ее губам стакан.
      Каролина покачала головой.
      – Я не хочу пить.
      Монахиня положила руку ей на лоб.
      – У тебя еще есть жар, – сказала она.
      Вторая монахиня, стоявшая в тени в конце ее ложа, подошла ближе. Со странной улыбкой она сняла грубое покрывало, расстегнула на груди суровую полотняную рубаху. Вдвоем они посадили Каролину и стащили рубаху через голову. Потом та, что помоложе, начала обтирать ей тело губкой, смоченной в спирте. Старшая вытирала насухо полотенцем. Приятное чувство свежести охватило Каролину. Монахини натянули на нее свежую рубашку. Когда старшая на секунду отвернулась, младшая как бы ненароком погладила ее грудь. Растерянная Каролина легла обратно на свое ложе.
      – Я сестра Верена, – сообщила молодая монахиня с мягкой, мелодичной интонацией. – Я принесу попозже еду.
      – На, возьми вещи, – голос старшей звучал раздраженно.
      Она швырнула Каролине старую рубашку и пошла к двери. Обе вышли из кельи. Щелкнул замок, и шаги удалились.
      Сестра Верена пододвинула шероховатый деревянный столик, на котором стоял поднос с едой, к ложу Каролины.
      – Давай, ты должна теперь есть.
      Каролина посмотрела на кушанья. Пузатая чашка с мясным бульоном, в котором плавали маленькие золотистые кнели из мозгов; в море благоухающего розмарином томатного соуса – кусок лазании, посыпанный пармезанским сыром и завитками сливочного масла; в стеклянной вазочке – вишневый компот. Охотнее всего она тут же набросилась бы на еду, но Каролина поборола это желание. А вдруг в еду что-то подмешано?
      – Я не голодна, – вяло сказала она. – Ты можешь мне сказать, где я?
      – Я бы с радостью тебе это сказала, но я должна молчать, – монахиня опустилась на край ложа Каролины.
      – Я во Флоренции? Пожалуйста, скажи мне только это! – Каролина посмотрела в ее лицо с правильным овалом, нежной белой кожей и меланхолическими глазами.
      – Не во Флоренции, – прошептала та, – но неподалеку от нее. – Она порылась в глубоких карманах своей широкой черной рясы. – Смотри, что я тебе принесла. – Она вытащила гребень и с теплотой оглядела Каролину. – У тебя такие красивые волосы. Можно я их расчешу?
      Ее темные глаза ласкали взглядом Каролину, ее волосы, лицо, тело. Этот взгляд внушал Каролине беспокойство. Из глубин памяти всплыла детская сказка, в которой принцессу погрузили отравленным гребнем в сон, подобный смерти. Монахиня начала расчесывать ее. Медленно, нежно шла она гребешком по ее тяжелой иссиня-черной копне волос, приглаживая их рукой.
      – Я свои начала снова отращивать, – произнесла она вкрадчивым голосом. – Тайком, никто не знает об этом. Они у меня уже опять до плеч, – она вдруг прижалась губами к уху Каролины. – Если хочешь, я их тебе покажу, – она обняла Каролину, и та вдруг почувствовала теплые, мягкие губы на своей шее.
      Она отпрянула, кровь прилила ей к голове; она почувствовала отвращение.
      – Я зайду за тобой, – прошептала Верена, – во время полунощной.
      Последний удар колокола, созывавший монахинь к полунощной службе, давно отзвучал. Через щель в окне в келью пробивалась узкая полоска лунного света. В коридоре было тихо, но через сводчатый потолок Каролине показалось, что она слышит шаги. Может, монахиня забыла о ней? Она опять почувствовала, как кровь горячей волной прилила ей к лицу. Она слыхала, что существуют женщины, ненавидящие мужчин и ищущие любви других женщин. Женщины, которые от пресыщенности хотят попробовать «чего-нибудь другого». Ей пришла в голову безумная мысль найти в странном расположении к ней сестры Верены возможность вырваться живой из этого подземелья. Она жила, и все в ней хотело жить дальше, восставало против угасания в этом склепе.
      Со времени бегства из Розамбу судьба закрутила ее в диком вихре. Она мечтала о счастливой, беззаботной жизни в Париже, о любви… Неужели она должна найти здесь жалкий конец, и никто даже не узнает об этом?
      Шорох у двери заставил ее вздрогнуть. Сестра Верена проскользнула внутрь. Она протянула ей монашескую рясу.
      – Это для тебя. Ты будешь забавно в ней вы глядеть. – Она помогла Каролине натянуть рясу.
      Потом схватила ее за руку. По темному коридору и множеству крутых лестниц они поднялись наверх. Издалека доносились звуки органа, бормотание молящихся голосов становилось то громче, то тише. Наконец монахиня остановилась перед какой-то дверью и отомкнула ее ключом, висевшим на темной ленточке.
      Они оказались в вытянутом помещении со скошенными, выбеленными стенами. Пахло бельем. На подставке висели свежевыглаженные монашеские чепцы и брыжи. На печи в глубине комнаты стояли в ряд утюги. Глубокое удобное кресло перед печкой было обтянуто тканью с цветочным узором. Туда и увлекла монахиня Каролину, усадила ее и устроилась рядом. С улыбкой она сняла свой чепец. Длинные шелковистые волосы упали ей на плечи. Ее лицо казалось теперь еще уже, мерцающие темные глаза еще больше. Она взяла руку Каролины и в испуге тут же выпустила ее. Обе, затаив дыхание, прислушались. И снова услышали голоса, близко-близко, словно кто-то находился в комнате. Монахиня вздохнула с облегчением. Приложив палец к губам, она сделала Каролине знак молчать и бесшумно подкралась к камину. Каролина последовала за ней. Через вентиляционный ствол они услышала женский голос, хриплый и низкий.
      – Не волнуйтесь, монсеньор, она скоро заговорит.
      В ответ раздался смех мужской смех:
      – Я знаю, Мадра, ваше искусство все хвалят но мы уже узнали то, что хотели знать употребите теперь свое искусство на то, чтобы заставить ее замолчать навсегда.
      Каролине казалось, что она проваливается в бездонную пропасть. Слова, произнесенные Лоренцо Нери, были ее смертным приговором сквозь трубу она услышала хриплый голос старшей монахини:
      – Вы можете положиться на меня, монсеньор, Графиня найдет успокоение.
      – Я знаю ваше мягкое сердце, Мадра. Но в этом случае все должно произойти быстро. Я хочу уехать из Флоренции совершенно спокойным. В Вене меня ожидает достаточно других забот.
      – Когда прозвонят к следующей полунощной, графиня уже… – она замешкалась, подыскивая нужное слово, – покинет нас.
      – Хорошо. И помните – полное молчание.
      Голоса затихли. Хлопнула дверь.
      – Пойдем скорей, тебе надо вернуться в твою келью, – сестра Верена взяла Каролину за руку.
      Но Каролина в ужасе отшатнулась от нее. Она была уверена, что сестра Верена – тоже всего лишь орудие в руках Нери а это ночное рандеву в гладильной дьявольская пытка, чтобы сломить ее:
      – Что с тобой? Ты не доверяешь мне больше?
      – Кому я вообще могу доверять? – произнесла Каролина, обращаясь скорей к себе самой.
      Монахиня решительно потянула ее. Каролина безвольно подчинилась. Они снова прошли тот же путь по коридорам и лестницам. Сестра Верена замкнула за ней высокую решетчатую дверь.
      – Я должна идти, – прошептала она, – но я приду снова. Верь мне! И не ешь, не пей ничего – только то, что я тебе дам!
      Каролина посмотрела на нее непонимающим взглядом. Она все еще была в оцепенении, в голове не было ни одной мысли. Монахиня скользнула по коридору, волоча по каменным плитам тяжелую рясу. Лишь теперь, оставшись одна, в тиши Каролина осознала свое положение. Надежды больше не было никакой. Она погибнет в этом застенке. Ее взгляд беспорядочно скользнул по келье. Окно! На мгновение страх перешел в отчаянное мужество. Она придвинула лежанку плотно к стене, поставила на нее маленький деревянный столик. Прижавшись к сырым, грубо отесанным каменным плитам стены, она с трудом достала до решетки и, схватившись за нее, подтянулась на руках. Она была чересчур слаба, чтобы долго висеть так, но в слабом свете она успела увидеть силуэты Флоренции. Темные купола и башни прорезали ясное ночное небо. Это зрелище лишь усилило в ней чувство бессилия, неволи. Нет, надежды больше не было. Каролину охватила паника. Она подскочила к зарешеченной двери. Как безумная затрясла железные проржавевшие прутья и закричала По подземным сводам жутко прокатилось эхо ее криков. Но, похоже, никто не слышал ее.
      В конце концов, в полном изнеможении она упала на соломенное ложе и натянула на себя жесткое покрывало. Смертельно усталая, она, тем не менее, всеми силами противилась сну. Один раз ей показалось, что она слышит чьи-то шаги. Сердце забилось сильнее. Она знала, что дошла до того, чтобы заклинать любого человека, вымаливать себе жизнь. Она была готова сказать все, что от нее хотели только бы жить!
      Она ждала, затаив дыхание, не решаясь шелохнуться. Шаги стихли, зато теперь появились другие звуки, голоса, стук, стоны. Повсюду вокруг нее в полу, в потолке, в стенах. В мучительном зыбком состоянии между бодрствованием и сном, в котором она насильственно удерживала себя, она прошла через все круги смертельного страха. И лишь когда в келью проник блеклый свет наступающего утра, се освободил от страха глубокий свинцовый сон…

18

      Каролина испуганно проснулась и увидела над собой лицо женщины.
      – Что это с тобой? Плохой сон приснился? – Узкие губы монахини, которую Нери называл Мадрой, скривила усмешка.
      Каролину охватил озноб. В ногах у нее сидела Верена, серьезная и бледная.
      – Вставай, пошли, – продолжала старшая, – ты получишь красивую светлую комнату…
      Каролина не сдвинулась с места.
      – Я не хочу другую комнату. Я хочу соблюдения своих прав, хочу свободы. Я хочу знать, почему меня здесь держат в плену.
      – Тебя – в плену? Но дитя мое! – Она положила руку на лоб Каролине. – Тебя привезли сюда, потому что ты была очень серьезно больна.
      – В тюрьму?
      – Врач опасался проказы. Но мы все же приняли и выходили тебя. К счастью, это была только нервная лихорадка, и скоро ты будешь совсем здорова.
      Каролине стало не по себе от притворства этой женщины, от той силы, которую зло придает человеку. Она села в постели. Верена накинула ей на плечи вязаную шерстяную шаль.
      Они вышли под сумрачные своды. Прошли по коридору, поднялись по узкой крутой лестнице. Это была та же лестница, по которой вчера ночью во время всенощной ее вела в гладильную комнату сестра Верена. Вчера она еще была полна надежд. Теперь она шла этим путем как приговоренная. Они попали в широкий коридор с поблекшими фресками на стенах. Полукруглые двери располагались одна за другой, какую-то из них старшая монахиня отперла.
      – Здесь ты будешь хорошо себя чувствовать, – сказала она Каролине. – Еще пару дней. Как только ты окончательно восстановишь силы, можешь идти.
      Они вошли в светлую побеленную комнату. Сквозь зарешеченное окно падал солнечный свет, отбрасывая увеличенный решетчатый узор на свеженавощенный пол. Каролина воспринимала каждую деталь с обостренной отчетливостью: темно-синий потертый ковер, кровать с резным балдахином, рядом ширма, тяжелая резная скамеечка для коленопреклонений, стол, распятие. На низкой табуретке стояла ее дорожная корзина. Каролина подошла к окну. Легкий голубой туман стелился над долиной реки Арно. До огромного купола собора, казалось, рукой подать. Она посмотрела вниз. Зияющая пропасть открылась перед ней. Стены монастыря вырастали из отвесной скалы, на которой был построен дом. Малюсенькая, будто игрушечная, тележка катилась по пыльной улице далеко внизу у стен монастыря.
      – У тебя есть особые пожелания к завтраку? – заботливо поинтересовалась старшая монахиня.
      Каролина отошла от окна и покачала головой, в горле у нее стоял комок.
      – Ну я уж что-нибудь принесу, что придется тебе по вкусу, – она вышла из комнаты.
      Сестра Верена подождала, когда затихнут ее шаги, потом подошла к Каролине и взяла обе ее руки в свои.
      – Не бойся. Я помогу тебе. Я найду какой-нибудь выход. Целиком положись на меня, – она открыла крышку корзины. – Для начала оденься, – монахиня вытащила дымчато-голубое муслиновое платье. – Это должно тебе идти, к твоим глазам. Я тебе помогу.
      Каролина взяла платье и зашла за ширму. Как все бессмысленно, как чудовищно! Ей дали красивую комнату, спросили о ее пожеланиях. Какая дьявольская игра! Механическими движениями она сбросила полотняную рубаху, надела нежно-голубую атласную нижнюю юбку, которую протянула ей сестра Верена. Монахиня затянула шнурки на талии и завязала бантиком. Потом разгладила шнуровку на груди, поправила бретельки корсета. Каролина надела платье. Сестра застегнула крючки на спине. Неожиданно Каролина почувствовала, как монахиня прижалась к ней и крепко обняла. В другое время это бурное проявление нежности было бы ей неприятно, но теперь она воспринимала все только как гротеск.
      – Как ты красива! Какие у тебя волосы! – Монахиня погрузила руки в густые волосы Каролины. – Заколоть их тебе повыше?
      Каролина заставила себя ответить ей.
      – Нет, дай мне только синюю бархатную ленту.
      В коридоре послышались шаги, смолкнувшие перед дверью.
      – Не ешь ничего, – прошептала сестра. – Не притрагивайся ни к чему из того, что тебе принесут!
      Это была старшая монахиня. Она вошла с подносом. Деловито расстелила белую скатерть на столе и поставила на нее завтрак.
      – Я сама его приготовила. Шоколад тебе наверняка понравится. А венецианские булочки прямо из печки, так они вкуснее всего.
      Каролина увидела, как сестра Верена предостерегающе покачала головой. Она почувствовала благодарность и была растрогана. Может, монахиня и в самом деле хотела ей помочь.
      – Если ты что-нибудь захочешь, позвони мне, – старшая монахиня поставила на стол колокольчик.
      – Спасибо, Мадра, – тихо ответила Каролина.
      Монахиня повернулась, чтобы уйти. У двери она еще раз остановилась.
      – Сейчас поешь и снова поспи. А потом сестра Верена покажет тебе сад. Небольшая прогулка пойдет тебе на пользу.
      Дверь за ними захлопнулась. Ключ повернулся в замке. Каролина не могла отвести глаз от еды. Она вдыхала аромат шоколада, свежей выпечки. Голова у нее кружилась от голода. И все же страх был сильнее. Когда все затихло, она отворила окно и через решетку выбросила булочки и вылила шоколад в густой кустарник, буйно разросшийся на крутом склоне. Отвернувшись от окна, она случайно увидела себя в зеркале. Она изменилась, похудела, ее смуглая кожа стала чуточку светлее. Однако страдания последнего времени не тронули красоту, а наоборот, усилили ее. Даже последняя ночь, в которую она пережила все муки приговоренной к смерти, не оставили следа на лице. Сознание собственной красоты придало ей сил стряхнуть с себя вялую апатию и вновь начать надеяться.
      Уже смеркалось, когда какой-то звук разбудил Каролину, заснувшую в кресле у окна. В первый момент ей показалось, что кто-то есть рядом. Однако звуки явно доносились из соседней комнаты, это было хриплое, судорожное дыхание. А потом раздался мучительный стон, будто кто-то корчился в страшных судорогах.
      В коридоре послышались торопливые шаги, раздался взволнованный шепот, захлопали двери. В соседней комнате царила нервозная суета. Неожиданно все стихло, а потом кто-то начал громко молиться, а бормочущие голоса вторили ему в памяти Каролины всплыло воспоминание. Она вновь превратилась в одиннадцатилетнюю девочку с косами до бедер. Она была в замке Розамбу, в комнате, где умерла ее мать. Она услышала жалобные молитвы плакальщиц, вновь увидела лицо матери. Смерть сделала его еще более замкнутым, усилив выражение разочарования в уголках рта… Тогда Каролина впервые усомнилась в том, что смерть – избавление, переход в лучший мир. И как всегда, когда она не находила ответа, она побежала к отцу и спросила его. Его ответ она не забыла. «Смерть – часть жизни, такая же, как рождение, – сказал он. – Большего я не знаю». Отец! Если бы он только знал… На глаза вдруг навернулись горячие слезы. Всхлипнув, она зарыла лицо в ладонях. И даже не услышала, как тихо открылась дверь.
      Сестра Верена прошмыгнула внутрь и плотно закрыла дверь за собой. Она поставила на стол кувшин и два бокала, а из кармана рясы извлекла яблоко и кусок хлеба. Заметив пустой поднос, она побледнела.
      – Ты все же ела оттуда?
      Каролина молча показала на окно. Монахиня подошла к Каролине и обняла ее.
      – Да ты вся дрожишь. Все будет хорошо, поверь мне. Слушай! У меня есть план, – она бросила неуверенный взгляд на дверь. – Если ты сделаешь то, что я тебе скажу, мы обе будем завтра свободны.
      Каролина внимательно смотрела на нее. Верена была ее единственной надеждой, и все же недоверие не покидало и настораживало ее.
      – Что было там, рядом? – спросила она.
      – Говори потише! Там умерла пансионерка. Ее похоронят еще сегодня ночью. Так приказала Мадра… – Сестра немного помедлила. – Сначала она, а потом ты. И на этом строится мой план. Я дам тебе один напиток. На пару часов он придаст тебе вид мертвой. Мнимой мертвой, понимаешь? Хватит у тебя смелости?
      Каролина почувствовала, как все в ней окаменело. Смелости? Смелости ей не занимать, если бы только она могла быть уверена, что это не ловушка.
      – Это единственный шанс, – торопила монахиня. – И последний. Мадра должна думать, что ты мертва. Они положат тебя в гроб и отнесут в монастырский сад. Я буду сопровождать тебя. Я знаю садовника. Он сделает все; что я ему скажу. У меня есть деньги. Мы убежим вместе.
      Каролина отрицательно покачала головой.
      – Я не могу.
      – Ты не доверяешь мне?
      – Я больше не знаю, кому я могу довериться.
      – Поверь мне, пожалуйста. Для меня жизнь здесь так же ужасна, как и для тебя. Я как пленница. Мои родители заточили меня сюда, потому что я… Ну, ты сама знаешь. Но я богата. Мы будем свободны, обе.
      Каролина сидела на постели и не мигая смотрела в пустоту. Перспектива стать заложницей этого странного существа пугала ее. Не дожидаясь ответа, монахиня торопливо вышла из комнаты. Действительно ли она хотела помочь? Или это была манера проявить милосердие – отправить ее на тот свет с надеждой на спасение? Эта мысль не оставляла ее и когда сестра Верена вернулась, подошла к столику и высыпала из серебряной коробочки белый порошок в пустой бокал. Из фарфорового кувшина она налила миндального молока и помешала жидкость. В коридоре послышались шаги. Верена поставила бокал, подскочила к двери и прислушалась…
      В это мгновение Каролина приняла решение. Не раздумывая, она поступила чисто инстинктивно. Она поменяла местами оба бокала на подносе, взяла один в руку, а другой поставила на его место. Верена повернулась, и увидев в руках у Каролины бокал, просияла.
      – Ты ничего не почувствуешь. Лишь поспишь пару часов…
      Каролина не знала, какие силы заставили ее действовать именно так и не иначе.
      – Мне кажется, что я не смогу проглотить это, – сказала она, чтобы окончательно убедить монахиню.
      – Ах что ты, это не опаснее, чем одно молоко. – Верена взяла бокал с порошком. – Давай, чокнись со мной. За наше будущее!
      Верена поднесла бокал ко рту. Какие-то доли секунды Каролина была готова выбить бокал у нее из рук. Но не помешала монахине и хладнокровно выпила свое молоко.
      – Ну, разве так уж плохо? – Верена с улыбкой села рядом с Каролиной на кровать.
      И вдруг улыбка ее одеревенела. Она удивленно посмотрела на Каролину, хотела что-то сказать, но язык уже не слушался ее. Она тяжело завалилась на кровать, со слегка приоткрытым ртом и недоверчивым удивлением на лице.
      Каролина действовала стремительно. Она вынула булавки из чепца монахини и расстегнула ее рясу. Раздев сестру, она натянула на нее покрывало. Сама облачилась в рясу и надела чепец. Потом посмотрелась в зеркало. Они были примерно одного роста и даже имели отдаленное сходство – ночь должна была довершить остальное. Она еще раз подошла к кровати и прислушалась к еле слышному дыханию монахини. Если Верена сказала правду, ей это не принесет вреда. Если солгала… Каролина отбросила от себя эту мысль. Она не имела права думать сейчас об этом. Вся ее сила понадобится ей самой.
      Через дверь Каролина услышала, как Мадра давала указания. Гроб выносили в сад. Момент был подходящий. Каролина осторожно нажала на ручку – однако дверь была заперта. Ее рука задрожала. Секунду она стояла в растерянности. Потом полезла в карман рясы. Ключ был там. Она не имела права совершать ошибок, впадать в панику. Она была сестрой Вереной, и чем естественнее она сыграет эту роль, тем меньше бросится в глаза. Она собралась с духом, открыла дверь и вышла в коридор, даже не забыв запереть за собой дверь. Потом она устремилась вслед за немногочисленной процессией, шедшей за гробом. С опущенной головой она присоединилась к монахиням. Та, что шла рядом, лишь на миг подняла глаза и прошептала:
      – Ну наконец-то. Мадра тебя уже искала.
      Каролина сложила руки и, бормоча, подстроилась под молитву монахинь. По широкой лестнице они спустились вниз, прошли через холл и попали в узкий мощеный двор. Процессия остановилась, пока Мадра отмыкала высокие кованые решетчатые ворота. Потом двое мужчин опять подняли гроб и покинули двор.
      Каролина с ужасом заметила, что Мадра остановилась у ворот. Ее сердце замерло. Но она спокойно двинулась дальше, склонив голову над сложенными руками, и молитва в этот момент шла из самой глубины ее души. Вот она миновала Мадру и вышла со двора. Ее колени дрожали, когда она вышагивала по покатой дорожке вдоль густо заросшей стены. Но она видела перед собой лишь дорогу, выложенную из камней, которая по другую сторону низкой стены петляла вниз по склону горы.
      Шаги Каролины становились все медленнее. Она знала: если она хочет бежать, это надо делать сейчас. Оставалось лишь несколько шагов до узкого прохода в стене, который вел в монастырский сад. Вот уже оба мужчины исчезли вместе с гробом в проходе. Монахини шли вслед. С опущенными головами и сложенными руками они беззвучно, как бестелесные создания, двигались вперед. Последняя монахиня исчезла в тени прохода. Каролина сделала шаг в сторону. Она прижалась к стене, здесь не было ни кустика, ни деревца, за которым она могла бы спрятаться. А если одна из монахинь заметит, что сестра Верена пропала? Если кто-нибудь наблюдает за ней с монастырского двора? Все ее органы чувств были обострены. Смелость была ее единственным оружием, сумерки и маскарад – единственными помощниками. С этим ей предстояло покорить удачу.
      Пригнувшись, она побежала вдоль стены в половину человеческого роста, прячась в ее тени. Камни осыпались под ногами, любой шорох грохотом отзывался в ушах. Запыхавшись, она добежала до конца стены, перемахнула через нее и спрыгнула с другой стороны. На какой-то миг она была словно оглушена. Стояла посреди высокой засохшей травы и вслушивалась. Но все было тихо. Она глубоко вдохнула тяжелый от терпких запахов выжженных трав и пересохшей земли воздух. Ей показалось, будто она вдыхает жизнь, будто в эти мгновения рождается заново.
      Она развязала ленты чепца и бросила его в траву. Взмахом головы распустила тяжелые волосы. Потом расстегнула рясу. Легкое дымчато-голубое муслиновое платье, бывшее под ней, прилипло к телу Она быстренько сбросила рясу, при этом ей показалось, что что-то скользнуло по земле, но она не придала этому значения. Подобрав юбку, она уже собиралась выйти на дорогу, как вдруг острая боль пронзила правую лодыжку.
      Каролина остановилась как вкопанная, ее зрачки расширились, возле ноги извивалась змея, потом она шмыгнула под камень. От места укуса на лодыжке боль, словно языки пламени, распространялась по всей ноге. Она почувствовала, как разбухает щиколотка. Большими прыжками Каролина помчалась к дороге. Каждый раз, когда ей приходилось наступать, мучительная боль пронизывала всю ногу.
      Подскакивая на выбоинах, по дороге ехала телега. Каролина, спотыкаясь, бросилась наперерез Бородатый мужчина на козлах осадил лошадь.
      – Помогите мне! Змея! Пожалуйста… – пролепетала Каролина.
      Ничего не понимая, возничий таращился на нее. На нем были странные, с множеством разноцветных пятен, одеяния. Вынув изо рта трубку, он что-то пробурчал Каролина, говорившая от волнения по-французски, показала на свою ногу. Боль была такой адской, что она с трудом удерживалась на ногах. Мужчина привязал поводья и спрыгнул с козел. Их взгляды встретились. Его маленькие глазки под кустистыми бровями улыбались.
      – Ладно, залезай – он помог Каролине взгромоздиться на козлы. Ощупал лодыжку и кивнул. Из кожаной сумки, висевшей на козлах, он извлек ремешок. – Сними чулок. Иначе я не смогу ничего сделать.
      Каролина решительно задрала юбку и расстегнула подвязку. Мужчина наложил ремень на ногу под коленом и сильно стянул его. Потом взял в руки ее ступню. Ножиком сделал два коротких глубоких надреза крест-накрест в месте укуса и надавил двумя большими пальцами на рану Каролина вскрикнула и тут же получила пощечину.
      – Слушай, – прошипел он, – я могу понять, когда удирает такая красивая монашка, как ты. Но я не имею ни малейшего желания, чтобы меня сцапали, когда я тебе помогаю. Так что возьми себя в руки! – Он схватил ее руку. – Вот, кусай ее, только не ори. – Он прижался губами к ране и принялся высасывать яд и сплевывать его на дорогу.
      Наконец он выпрямился. Вынул из кожаного мешка бутылку водки, прополоскал рот и еще раз сплюнул. Потом достал из кармана белую тряпку, смочил ее алкоголем и обвязал рану.
      – Все, теперь больше ничего не может случиться.
      Каролина все еще была сама не своя от боли.
      – Вы не могли бы прихватить меня с собой? Мне нужно во Флоренцию.
      – Во Флоренцию ты уж сама добирайся, – ответил мужчина. – А вот ночь можешь у меня провести. – Он натянул за собой навес. – Забирайся туда! На козлах ты мне ни к чему. Лучше, чтобы тебя не видели.
      Каролина опустила голову. Она не знала, что сказать.
      – Не надо мне ничего сочинять. Все равно будет вранье. Таддео Гадди, старьевщик, понимаешь ли, никак не может ссориться с монастырскими дамами.
      Каролина забилась под навес и притаилась между туго набитыми мешками. Телега тронулась с места. На повороте дороги она в щель увидела стоявший высоко на горе монастырь. Все сводчатые окна были ярко освещены…
      Она проснулась через несколько часов от сильного голода. Мучительного голода, такого жгучего и неудержимого, что сон как рукой сняло. Она оказалась на твердом ложе в тесном закутке. Через открытую дверь ей была видна площадка, на которой возвышались горы тряпья. Дощатая перегородка внутри помещения была снизу доверху набита пуговицами и застежками от поясов. От перегородки до каменной стены была натянута веревка, на которой висели яркие лохмотья. Возле лежанки на полу царил жуткий хаос: огарки свечей, резные, расписные ясельные фигурки, мраморная ваза с трещиной, наполненная пуговицами, пузатая винная бутылка, из которой торчали высохшие цветы, растрепанные книжки, грязные носки, разрозненные ботинки – и все это удваивалось большим заляпанным зеркалом, прислоненным к стене.
      Каролина потянулась за кружкой воды и куском хлеба, оставшимися еще с вечера. Вода была с болотным привкусом, а хлеб отдавал плесенью, однако Каролина с жадностью все проглотила. Ее правая лодыжка была еще немного припухшей, но уже почти не болела.
      На стене висел календарь. Все дни до 5 октября были перечеркнуты. Значит, у монахинь она провела три недели. Она вытащила из кучи сломанный гребешок. Перед зеркалом сделала себе прямой пробор и заплела две косы в надежде изменить свою внешность этой прической до неузнаваемости. Она часто сталкивалась с тем, что сбившегося локона у женщин было достаточно, чтобы полностью изменить лицо, но ей ничего не помогало.
      – Лучше намажь лицо сажей. – Каролина не слышала, как вошел Таддео Гадди. Широко расставив ноги, он стоял под лоскутами занавесок с хмурым лицом. Наконец он произнес: – Чтоб ты знала, они нашли рясу под монастырем во Фьезоле…
      Каролина потупила взор. Она чувствовала, как внутри все холодеет. Только она чуточку вздохнула свободнее, как снова вернулся страх и сжал ей горло.
      – Я уже ухожу, – пробормотала она.
      Мужчина протянул ей тарелку тепловатой овсяной каши.
      – Поешь сначала. Кто знает, когда тебе снова что-нибудь перепадет. А как твоя нога? Еще болит?
      – Нет Я ее почти не чувствую. Большое спасибо – за все.
      – Да ладно… чего уж тут, – он сказал это почти грубо. – Я бы тебя оставил. Но нельзя, из-за сортировщиков старья. Если они тебя тут увидят, выдадут за пару лир. – Он резко отвернулся, словно раскаиваясь в своих словах.
      Каролина пошла за ним на улицу. В центре площадки лежал вспоротый мешок. Оттуда вываливались пестрые лоскутья. Таддео Гадди присел рядом и начал сортировать, не обращая больше внимания на Каролину.
      Флоренция переливалась теми красками, которых нет больше нигде в мире. Отец частенько рассказывал Каролине об этом городе. Он мечтательно вспоминал картины Перуджино, Рафаэля, Леонардо… Храмы и дворцы, а еще людей, говоривших, по его мнению, на самом красивом итальянском, самом мужественном и гордом. «Это город, – говорил он, – который ты полюбишь…»
      Каролина грезила о Флоренции. Еще в монастыре, увидев сквозь решетку своей тюрьмы купола и башни города, она подумала, что стоит ей туда попасть, и с ней уже ничего не случится. И вот она здесь, однако ей казалось, что она попала в гигантский лабиринт – лабиринт, из которого невозможно выбраться. Перед каждым, жандармом, который попадался на пути, она вздрагивала. От каждой сутаны, от каждой монашеской рясы она бежала. Каждый взгляд, пронизывающий ее, усиливал страх и ощущение, что за ней гонятся невидимые враги.
      Полдня она слонялась по Флоренции, бессмысленно и бесцельно. Она сама не знала, куда ей, собственно, нужно. Она попала в замкнутый круг. У нее не было ни денег, ни документов. Только большой, отделанный бриллиантами сапфир, подарок отца к восемнадцатилетию. Целый час она боролась с искушением перед ювелирными лавками на Понте-Веккио. Робко проходила мимо маленьких, выстеленных бархатом и шелком витрин, в которых лежали немногочисленные дорогие украшения. И все же она не осмелилась зайти ни в одну из лавок из боязни выдать себя. Даже к ростовщикам в маленьких темных переулочках за Ор-Сан-Михель не рискнула подойти. Она чувствовала себя выпотрошенной. Голод и жажда мучили ее. В конце концов, она опустилась на каменные ступеньки собора Санта-Мария-дель-Фиоре. В церквях звонили к вечерне, это был час, когда Флоренция превращалась в парящий город. Огромные дворцы, мощные купола – все становилось невесомым и прозрачным в небесной синеве. Однако красота города и волшебное время суток были не в состоянии утешить Каролину. Она лишь узнала, что красивое может быть ужасным, что одинокого оно делает еще более одиноким, а отчаявшегося еще более отчаявшимся…
      Отдохнув немного, она пересекла соборную площадь и свернула на Борджо-де-Сан-Лоренцо. В нос ударили соблазнительные кулинарные ароматы. Под небольшими полутемными сводами потрескивал огонь очагов. На вертелах жарились хрустящие цыплята, на решетках шипели сочные пиццы, а в огне из древесного угля торчали вертела с насаженными жирными сардинами. Каролине приходилось отводить взгляд, иначе она неминуемо стала бы воровкой.
      Поток домашних хозяек и служанок, желавших в этот последний час перед закрытием рынка повыгодней купить провизию, унес ее с собой. Она попала на площадь, где особенно громко зазывали торговцы. Чего здесь только не было, сливочное масло, искусно вбитое в листья ревеня, сыр, ветчина, овощи, фрукты, птица, дичь, специи. За пестро разукрашенным прилавком женщина с маленьким ребенком на руках продавала жареный миндаль. Между лавок стояли мальчишки, предлагавшие из высоких глиняных кружек свежие оливки. Каролина отделилась от толпы, подошла к фонтанчику, тихо плескавшемуся за прилавками, опустилась на его край и пригоршнями стала жадно пить воду. Тучная крутобедрая женщина бросила на нее подозрительный взгляд.
      – Эй, ты! Украсть хочешь или работу ищешь? Мне еще две корзины рыбы обработать надо Нужна помощница.
      Каролина подошла к широкому каменному столу с прилипшей переливающейся чешуей и засохшей кровью. Женщина зачерпнула из чана сетью на короткой ручке и вывалила на каменный стол рыбу, тут же запрыгавшую туда-сюда. Каролине пришлось отвернуться, когда та взяла первую форель, стукнула ее головой об стол и ловко разрезала острым ножом, потом вырвала внутренности и швырнула перед Каролиной на стол. Каролина взяла изогнутый широкий нож, схватила рыбу между жабер, в точности так, как это делала дома Марианна. Чешуя полетела в разные стороны, брызнула ей в лицо. Она и наполовину не справилась с первой форелью, как на стол полетела вторая…
      Через час работа была закончена, и обе корзины уже забрали. Женщина обтерла руки о грязный фартук и дала ей две лиры.
      – Неплохо у тебя получилось для первого раза. Может, завтра тоже найдется работенка.
      Судорожно зажав в кулаке две монеты, Каролина побежала к прилавку с маленькими, пахучими, посыпанными анисом и кориандром булками, как вдруг услышала голоса, хлопанье в ладоши, тихую барабанную дробь. Люди толпились вокруг открытого манежа. Барабан бил все громче, толпа, задрав головы, с интересом смотрела вверх. Над манежем был натянут канат – а на нем балансировала высокая стройная фигура. Каролина вскрикнула. Турецкие шаровары цвета киновари… Широкий серебряный пояс… Короткое, расшитое серебром болеро, обтягивающее мускулистое тело… Лишь у одного человека было такое одеяние.
      Временами казалось, что человек на канате шагает по воздуху, словно фантом, созданный из света и тени. Каролина не могла разглядеть его лицо, это был всего лишь причудливый яркий силуэт, менявшийся с каждой секундой.
      Локтями она проложила себе дорогу сквозь толпу. Зрители стояли вокруг манежа неподвижной стеной, и Каролине пришлось врубаться будто в камень, однако со свойственной ей напористостью она продиралась вперед и вперед. Наконец она оказалась совсем близко, почти под канатом, натянутым между двумя выкрашенными в красно-белую полоску деревянными столбами.
      Мужчина дошел теперь до середины каната. Никакого сомнения: на нем была одежда Бату. Каролина уже хотела выкрикнуть его имя – но тут он прыжком сделал пол-оборота. Все громко захлопали, а Каролина во все глаза всматривалась в его лицо: капли пота на широком лбу, на который падали короткие вьющиеся волосы, дерзкая улыбка в далеко отстоящих друг от друга глазах, гордый нос с горбинкой, узкие губы. Она таращилась на это чужое лицо, словно ждала, что мираж вот-вот рассеется и проступят черты Бату. Но это был не Бату. На какой-то миг ее отчаяние озарилось лучом надежды – и вот он снова погас. Страхи и унижения прошел с того дня не так ранили ее душу, как это разочарование. Словно только сейчас она почувствовала всю степень своего одиночества.
      Барабанная дробь где-то позади, ненадолго смолкшая, опять набирала силу. Медленно, сантиметр за сантиметром, канатоходец сел на шпагат. Толпа замерла, можно было подумать, что все перестали дышать.
      И в этот момент циркач, растянувшийся на шпагат, неожиданно завалился назад. Было впечатление, что он падает, но он повис, зацепившись согнутыми ногами, и с непостижимой скоростью закрутился вокруг каната. Раздались восторженные крики и свист, публика бешено зааплодировала отчаянному трюку.
      Каролина побежала к трем пестрым фургончикам, стоявшим поодаль от манежа. В первом горел свет. Каролина взлетела по деревянной лесенке; цирк – неплохое место, чтобы спрятаться.
      Посреди комнаты, спиной к ней, одетая только в розовое трико, стояла миниатюрная фигурка и мылась в жестяной миске. На спинке стула висел рыжий всклокоченный парик, а на полу лежал костюм арлекина.
      Каролина глядела на обернувшееся к ней красно-белое клоунское лицо.
      – Извините…
      Девушка выпрямилась и опустила кусок мыла, которым собиралась смывать грим с лица. Она не была ни смущена, ни напугана. Ее светлые глаза скользнули по платью Каролины.
      Каролина нерешительно топталась в двери. Она все еще не могла поверить: ее не прогнали! После всего, что она пережила, ей это казалось чудом. Она робко огляделась. Синие деревянные плашки на стенах, починенный во многих местах ковер, занавески в цветочек, бархатная фиолетовая портьера в глубине, словно альков скрывавшая кровати, – все это свидетельствовало о заботливой руке, искусно старавшейся из убогого жилища сделать уютный уголок. За ее спиной открылась дверь. Грациозная женщина в прозрачном бирюзовом костюме баядерки ошарашено остановилась перед Каролиной. За ней раздался звонкий смех. Канатоходец в костюме Бату вошел в фургон.
      Женщина настороженно разглядывала Каролину.
      – Ты кто такая? Что тебе здесь надо?
      Прежде чем Каролина успела ответить, девушка опередила ее:
      – Она голодная, это же видно.
      – Ах вот как, она голодная? – Женщина встряхнула тарелкой с монетами, которую держала в правой руке, так что немногие медные монетки запрыгали на ней. – Может, нам на это еще и ее кормить?
      Каролине кровь прилила к щекам.
      – Извините, я немедленно уйду, – она хотела пройти к двери, но канатоходец загородил ей путь.
      – Да ладно уж, погоди. Моя жена ничего плохого не имела в виду. У Эстреллы самое доброе в мире сердце. Что ты хочешь? Чем тебе помочь?
      За собой Каролина услышала стук, сопровождаемый звоном, с которым его жена поставила на стол тарелку.
      – Опять большого господина разыгрываешь? Великий Зокко! Зокко и его братья. Три летающих дьявола. Три искусителя, за которыми повсюду бегали бабы, даже герцогини. – Она засмеялась. – Времена давно прошли, мой дорогой. На, взгляни на эти жалкие монетки, большего ты для них не стоишь.
      Каролине была неприятна эта сцена, причиной которой стала она, однако она заметила, как по лицу мужчины проскользнула совсем юношеская улыбка. Она почувствовала на себе его взгляд. Он нахмурил брови, но улыбка в его каре-зеленых глазах осталась.
      – Ты не из деревни, это сразу видно. Итак, чего ты хочешь? Ты от кого-то прячешься? За тобой гонятся? Твои родители? Полиция?
      Каролина ответила одним из тех своих бессознательных взглядов, которые будили в каждом мужчине желание помочь ей и оградить ее.
      – Я вас видела, на канате, – неуверенно начала она. – Я знала одного человека, у которого был точно такой же наряд, как у вас.
      Мужчина взглянул на свою одежду. Он вдруг показался смущенным.
      – Кто это был?
      – Мой слуга.
      – Ее слуга! – Женщина насмешливо захохотала. – Вы только послушайте! У нее есть слуга!
      – Негр? – серьезно спросил мужчина, не обращая внимания на жену.
      Каролина кивнула. Ей вдруг стало страшно перед правдой. Бату был воспоминанием о той, другой жизни, полной радужных ожиданий и планов на будущее. Она почти жалела, что начала разговор…
      – Мы подобрали его в Пьомбино, на помойке – услышала она голос мужчины. – С ножевой раной в легком. Убийцы, вероятно, решили, что он мертв.
      Каролина вскинула глаза.
      – Он был жив?!
      – Он был еще жив, несмотря на внутреннее кровотечение, Гигант. Мы забрали его с собой и ухаживали за ним. Думали, что может получиться аттракцион для нашего цирка.
      – Это ты так думал! – перебила его жена. – Хорошенький аттракцион. Живой труп.
      – Где он? Я должна его увидеть.
      Мужчина, казалось, колебался. Он стал серьезен.
      – Мы все сделали, – сказал он. – Рана хорошо зажила. И все же с каждым днем ему все хуже и хуже. Он в полной апатии, ничего не говорит, почти не ест. – Канатоходец пытливо посмотрел Каролине в лицо. Потом открыл дверь. – Пошли!
      Площадь, где цирк разбил свой манеж, была теперь пустынна. Люди разошлись. Зокко шел впереди. Когда он отпер дверь в фургон с животными, встревоженные звери зашевелились. Они вошли в узкий, забранный решетками коридорчик. В нос ударил влажный резкий запах зверинца.
      – Это было его желание, – произнес Зокко. – Он хотел быть с животными.
      Три черные вспугнутые обезьяны подскочили к решетке своей клетки. Медведь с недовольным бурчанием поднял голову. Задняя часть фургона была занавешена обтрепанной шалью. Зокко откинул ее. На соломенной подстилке Каролина увидела Бату. Открытые глаза негра, неподвижно смотревшие в пустоту, ожили. Каролина опустилась рядом на пол и склонилась над ним.
      – Это я, Бату!
      Глухой звук вырвался из груди негра. Он поднялся и обеими руками прикоснулся к ней, как бы желая удостовериться, что она ему не снится.
      – Графиня! – Это был крик, потрясший Каролину.
      Бату зарылся лицом в ее руки. Рыдания сотрясали его массивное тело. Материнским жестом Каролина гладила его по густым курчавым волосам Он поднял голову. В его черных блестящих глазах стояло изумление. Его госпожа жива! Он оплошал тогда, в Пьомбино! Нарушил клятву, данную своему умирающему господину. Дал одержать над собой верх. Он должен был умереть, потому что умерла его хозяйка. Это была единственная мысль, единственное чувство, владевшее им с того рокового вечера в Пьомбино, не дававшее ему жить. И он бы погиб от сознания своей вины в смерти госпожи. Теперь он опять имел право на жизнь.
      Той же ночью цирк покинул Флоренцию. Засыпая на скудном ложе, устроенном для нее в фургончике дочери хозяйки, Каролина верила, что страху наконец должен прийти конец. Она нашла Бату. У нее было пристанище. Однако страх оставался. Он слишком глубоко въелся в сознание.
      В те два дня, когда цирк разбил свои шатры в древнеримском амфитеатре во Фьезоле, Каролина не осмеливалась высунуться наружу. Близость монастыря, воспоминания обо всем, что довелось ей там пережить, мучили ее как болезнь. Но когда они поехали дальше, легче на душе не стало. Каролина не узнавала себя. Она много и добросовестно помогала циркачам, однако, даже умирая от усталости после работы, она не в состоянии была заснуть.
      Бату с той ночи во Флоренции буквально ожил. Он теперь был аттракционом маленького бродячего цирка. Когда в своем фантастическом одеянии, с медведем на веревке и с обезьянкой на плече, он проходил по улицам города и с барабанным боем объявлял представления, то по вечерам в тарелке Эстреллы весело звенели монетки. В свободные утренние часы Зокко разучивал с негром один из тех номеров на трапеции, которые когда-то прославили его и его братьев. Он пытался и Каролину убедить выступить. Он придумал один волшебный номер, в котором она могла бы ему ассистировать. Но Каролина не соглашалась. Одного вида сутаны было достаточно, чтобы напомнить о Нери и возродить в ней панический страх опять попасть в его руки. Она боялась выходить из фургона и с готовностью выполняла любую работу, лишь бы не появляться на людях: чистила скребницей лошадей, убирала стойла, кормила животных.
      Бату окружал ее трогательной любовью. Зокко бесконечными маленькими знаками внимания доказывал свое тайное обожание. Розария была ей как сестра и все пыталась развеселить Каролину. Даже прежняя ревность Эстреллы прошла. И все же у Каролины было ощущение, что ее только терпят.
      Так прошла осень. Они уехали из Италии и перебрались в Швейцарию. Ранняя суровая зима застала их в Альпах. Каролина научилась стойко переносить голод и холод. Вообще она очень изменилась. Казалось, она забыла о своем девятнадцатилетии – почти совсем не смотрелась в зеркало и не имела ни желаний, ни надежды, ни цели.
      Девушка, давшая в Париже отпор всесильному Фуше, спасшая из тюрьмы отца, покорившая сердце пирата, нашедшая дорогу на Эльбу и разделившая изгнание с императором Франции, – она думала об этой девушке как о посторонней.
      Жила ли она еще? Бывали моменты, когда Каролине казалось, что существует лишь ее телесная оболочка и достаточно легкого толчка, чтобы разрушить и ее.

19

      В один из мартовских дней цирк Зокко въехал в Гренобль. Разыскали место для стоянки, и, как всегда, Бату пошел по городу зазывать зрителей. Каролина по обыкновению занималась животными, готовя их к вечернему представлению.
      Скрестив перед собой длиннющие лапы, в закутке на угловой лавке перед грубо сколоченным столом сидела парочка гиббонов. Самец протянул Каролине две глубокие жестяные миски, она наполнила их напитком из молока и меда. Гиббон поставил одну перед своей подругой, и та кивнула; это была заученная церемония, всегда вызывавшая во время представлений взрыв хохота. Но если на манеже поведение зверей выглядело марионеточным, то здесь, когда они были одни, это смотрелось трогательно.
      Именно в этот момент ворвался Бату и, отставив свой барабан, протянул Каролине наполовину разодранный плакат. Он так бежал, что не сразу смог отдышаться.
      – Графиня! Император…
      Каролина схватила клочок. Ее рука дрожала.
      – Что с императором? – Буквы прыгали у нее перед глазами, и она видела лишь наполеоновского орла сверху.
      – Он снова во Франции. Три дня назад он был здесь, в Гренобле. Три дня назад он проехал по городу, – голос Бату охрип от волнения.
      Каролина стояла посреди фургона, растерянно держа в руках воззвание императора Наполеона к народу, когда в дверях появился Зокко.
      – Ты уже вернулся, Бату? Помоги мне поставить трапецию! – И тут он заметил плакат. Вырвав из рук Каролины, он скомкал его, швырнул на пол и яростно растоптал ногами. – Чтоб я об этом не слышал! – заорал он. – Я не желаю этого видеть!
      Никогда еще Каролина не видела этого доброго, уравновешенного мужчину таким взбешенным. Видимо, ему и самому стало неловко за этот взрыв ярости. Постепенно он успокоился.
      – «Три Зокко» были лучшей труппой в мире, – произнес он глухим голосом. – Пока не пришел этот человек! – Он пнул ногой скомканную бумагу. – Эти прокламации… в них каждое слово – лицемерие и ложь, это слова убийцы. Мои братья поддались на его красивые призывы и погибли за это, – он резко отвернулся. У двери еще раз остановился. – Если хотите у нас остаться, никогда не произносите его имени!
      Каролина осталась в полной растерянности. Она закрыла клетку с обезьянами и подошла к барибалу, американскому медведю. Он неуклюже встал на задние лапы и медленно, с блаженным урчанием поворачивался вокруг оси, пока она до блеска расчесывала его черную шерсть. В первый миг, когда Бату принес известие о Наполеоне, у нее мелькнула мысль попросить у семьи циркачей лошадь и немного денег, чтобы тут же выехать вслед за императором. Но Зокко ни за что не станет помогать. Рискнуть и, не имея ни коня, ни денег, на свой страх и риск отправиться пешком вместе с Бату?
      Она протянула медведю из корзины с кормом два банана, повязала ему широкую красную ленту из тафты с ненастоящими орденами и укрепила якобинскую шапочку на голове. Механически выполняя свою работу, она мысленно прокрутила в голове все события, произошедшие с ней с того дня, как она покинула Эльбу. Она все делала только ради него.
      С этого часа она ждала случая, подходящего момента, знака судьбы. Она знала, что не будет пытаться в этот раз оседлать удачу. Но постоянно будет выжидать, будет наготове. Гренобль, Лион, Шалон, Дижон – все это время Каролина надеялась, что цирк поедет в Париж. Но Зокко, похоже ненавидел город своего самого громкого триумфа не меньше, чем императора.
      А потом вдруг Каролина поняла, что ее цель – Розамбу… Ведь они были совсем недалеко от него. Но сказать об этом Зокко она почему-то не могла.
      Каролина стояла за занавесом, отделявшим выход на манеж, и смотрела в глазок. Зокко и его дочь, оба в сине-желтых сказочных костюмах из перьев, парили подобно огромным птицам в воздухе вокруг мощного столба с трапецией. Крепежную тросы тихо поскрипывали. Подбадривая друг друга короткими резкими криками, они поднимались все выше и выше, пока с распростертыми крыльями не повисли в воздухе почти горизонтально. Весь Арси-сюр-Об собрался на лугу, где цирк давал свое представление. Сегодня вечером тарелка Эстреллы будет полной. Крестьяне этих краев после ужасов и лишений были благодарными зрителями.
      Раздались крики, испуганные и восторженные, когда оба артиста приземлились на растянутом полотне. Это был миг, которого ждала Каролина. Она дала знак Бату. Он перестал барабанить, и вслед за ней скользнул в тень фургона. Они переглянулись и побежали прочь от цирка.
      За их спинами взорвался гром аплодисментов, замолк звон тамбурина Эстреллы, под тихие ритмичные удары которого Зокко и Розария выполняли свои рискованные двойные сальто…
      Наконец перед ними появилась березовая роща, а в сотне метров от нее был пруд с форелями и подгнившие деревянные мостки возле него.
      Мириады мошек вились над водой. На песчаном берегу были видны следы оленя, приходившего сюда на водопой.
      Каролина знала здесь каждый камень, каждый кустик, каждый поворот; это был рай ее детства. Скоро должна открыться взгляду северная сторона каменной ограды замка Розамбу.
      Еще пара минут – и она дома. Она непроизвольно побежала быстрее. И вот уже знакомые очертания ворот. Она ринулась к боковой калитке, как вдруг оторопела, услышав резкие голоса, команды и звонкий топот копыт.
      Широкие массивные ворота открылись, и мимо проскакал отряд всадников в темных развевающихся накидках. Когда цокот копыт смолк, она открыла калитку. Перед ней был просторный круглый двор и родной, до боли любимый замок. Может, дело было в свечах, горевших в стеклянных фонарях на наружной лестнице и излучавших мягкий свет, может, в ней самой, в волшебстве этой минуты, только мрачный, поросший плющом Розамбу предстал перед ней сказочным дворцом. Каролина не удивилась бы, если бы вдруг зазвучала музыка и на лестнице появились нарядно одетые дамы и господа.
      В проеме ярко освещенной двери стоял мужчина и, казалось, вслушивался в тишину ночи. Его поза, манера держать руку на поясе, слегка откинув голову назад… Каролина уже не чувствовала земли под собой, она взлетела по лестнице и… утонула в объятиях брата, зарыв голову у него на груди. Она слышала, как он нежно произносит ее имя, чувствовала, как его рука гладит ее волосы, ощущала прохладу его белой сорочки, а под ней гулкие удары его сердца. А у нее самой не было ни слов, ни жестов. Лишь слезы, горячие слезы.
      – Теперь все будет хорошо, – тихим голосом приговаривал Филипп, успокаивая всхлипывающую сестру.
      Они вошли в дом. Повсюду на стенах горели канделябры. Тепло и запах свечей наполняли уютом высокий строгий зал. Нет, она не грезила: она была дома. Она была в Розамбу. За долгие месяцы страха и унижений Каролина окружила себя защитной броней отрешенности и равнодушия. Теперь эта броня распалась, принеся одновременно боль и избавление.
      Дверь, которая вела на кухню замка, отворилась. В зал вошла маленькая пухленькая женщина. Каролина бросилась к ней.
      – Марианна! Ты что, не узнаешь меня, Марианна?
      – Графиня! О Господи, я бы вас не узнала! – Экономка схватила Каролину за руку. – Вы живы! – лепетала она. – А мы уж потеряли всякую надежду.
      Она поворачивала Каролину во все стороны, как будто все еще не веря своим глазам.
      – Бог ты мой, можно подумать, вас собаками травили. Что за лохмотья! – Она всплеснула руками. – Но главное, что вы живы! Если об этом узнает ваш батюшка – он выздоровеет от радости… – Она осеклась, вдруг заметив Бату, остановившегося в дверях.
      Увидев, куда обращен взор испуганной Марианны, Каролина с улыбкой подозвала негра.
      – Это мой слуга Бату, надежный и верный человек.
      С опущенными руками, смущенно наклонив голову, Бату смиренно дал разглядеть себя.
      – Приготовь ему что-нибудь поесть, Марианна, – попросила Каролина, – и мне тоже. Мы оба совсем оголодали.
      Марианна горестно покачала головой:
      – Вам, наверное, многое пришлось пережить. Слава Богу, что все позади. Уж у меня вы будете сыты. Я сейчас приготовлю ванну и разожгу огонь в вашей комнате. О, какая радость, что вы снова здесь, графиня.
      Она приветливо кивнула Бату и вместе с ним ушла на кухню.
      Филипп положил руку на плечо Каролине.
      – Добро пожаловать в Розамбу! Ты совсем не изменилась, – нежно проговорил он. – По-прежнему любишь сюрпризы. Золушка со слугой! Меня бы не удивило, если бы вслед за тобой приехала золотая карета!
      Как ни странно, но только сейчас в водовороте чувств, испытываемых Каролиной, вспыхнула радость, пока еще маленькая и слабая, как только что зажженный огонь, чтобы в следующие минуты ярко разгореться.
      Горячее, обжигающее чувство захлестнуло ее: она жива! Она импульсивно обняла брата, прижалась к нему и крепко поцеловала в щеку и в лоб.
      Инстинктом человека, который сам много страдал, Филипп догадывался, что за этой бьющей ключом радостью стоят черные глубины пережитого ужаса. Каролина опустилась в кресло перед камином. Она сбросила грубые туфли и протянула ноги в простых чулках поближе к огню. Филипп, стоявший за ее спиной, положил руки на резную спинку кресла и наклонился к сестре.
      – Мы опасались худшего, – осторожно начал он. – Когда Наполеон вошел в Париж, он первым делом прислал гонца к отцу, полагая, что мы что-нибудь знаем о тебе!
      Какое-то время было слышно лишь потрескивание горящих поленьев. Надо было что-то отвечать Филиппу, но у Каролины не было на это сил.
      – Я потом все расскажу тебе, Филипп, но сейчас не могу говорить, может быть, позже…
      – Я понимаю, прости, это не было любопытством. Но нам многое надо будет рассказать друг другу.
      Она поблагодарила его взглядом и про себя отметила, что Филипп изменился за год с той ночи, когда ему пришлось бежать из Парижа после таинственного убийства Тибо. Это было то же чувственное, пожалуй, слишком красивое для мужчины лицо, и все же он был другим. Из мечтателя он превратился в мужчину. Спокойствие, уверенность и сила исходили от него.
      – Когда ты вернулся из Англии?
      – Шесть недель тому назад.
      – Ты был в Париже?
      – Нет, – Филипп подошел к камину и облокотился на широкий мраморный пилястр, поддерживающий каминную доску. – Я сразу поехал в Розамбу. Здесь я и останусь. – Он обращался скорее к себе. – Мое место здесь, в этом доме, на этой земле. Теперь я это понял. Здесь для меня много дел.
      Каролина улыбнулась, уловив настрой его слов, то хорошее, что было в них.
      – Если бы отец мог слышать тебя, он был бы счастлив. У тебя есть известия от него? Он должен блаженствовать сейчас! Император снова в Париже! Все получилось так, как он мечтал.
      Филипп не ответил. Его молчание насторожило Каролину.
      – Что-нибудь случилось с отцом, Филипп? Он жив? Здоров?
      – Жив, но ему не очень хорошо. Никто не знает, в чем, собственно, дело. Он не хочет видеть ни одного врача. Позавчера император послал к нему доктора Фуро. Даже его он не допустил.
      Каролина наморщила лоб. Фуро был позавчера у отца? Как до Филиппа могло так быстро дойти это известие? Ей снова вспомнились всадники в темных накидках, которых она встретила у ворот. Она поднялась и подошла к столу, с которого еще не были убраны остатки трапезы.
      – Однако скорые у тебя гонцы.
      Довольная улыбка скользнула по лицу Филиппа.
      – А у моей сестрички хорошие глаза. У меня были гости из Парижа. Незадолго до твоего появления они уехали.
      Каролине показалось, что говорит он уклончиво. На столе возле полупустых бокалов она заметила круглую золотую коробочку. Машинально взяла ее в руки и щелкнула крышкой. В коробочке лежали фиалковые пастилки. Внутреннюю сторону крышки украшала изящная эмаль. На темно-синем фоне мельчайшими осколками драгоценных камней был изображен феникс. Каролина внимательно всматривалась – где-то она уже видела этот герб.
      – Один из твоих друзей, кажется, забывчив. – Она показала на коробочку брату.
      Секунду Филипп помедлил. Потом произнес:
      – Ты его даже знаешь, моего забывчивого друга. Это герцог Беломер. Он здесь неподалеку охотился.
      Беломер! Каролина резко опустила голову, она не хотела, чтобы Филипп видел выражение ее лица. Она принялась опять рассматривать коробочку. Феникс? Нет, это связано не с Беломером! Но где же она видела этот герб? Она не могла вспомнить.
      – Я отвезу ее ему, когда поеду в Париж.
      – Ты хочешь в Париж?
      – Да, я хочу в Париж. Повидать отца и…
      Он положил ей руки на плечи.
      – Наполеона – ты ведь это хотела сказать? – Он покачал головой. – Все еще не излечилась?
      Каролина ответила на его взгляд обезоруживающей улыбкой.
      – Тогда мне надо излечиться от себя самой.
      – Однажды придет тот, кто сможет тебя укротить, – заметил Филипп. – Хотел бы я знать, кто это будет.
      – Я тоже, – она засмеялась.
      Эти два слова были небрежно брошены ею, но в них выразилось все, что она испытывала в эту минуту: сознание, что она вновь ожила, что она молода, красива и перед ней вся жизнь.
      Все было как в детстве: Марианна готовила благоухающую ванну, подтаскивала горячую воду, мыла роскошные волосы Каролины полезными отварами из трав. Потом завернула свою любимицу в большую подогретую купальную простыню и принялась сушить ей волосы и расчесывать их щеткой. Когда Каролина наконец вошла в свой будуар в длинном струящемся халате из белого шелка, отороченном по подолу и обшлагам лебяжьим пухом, брат ждал ее там и встретил с восхищенной улыбкой. Он вместе с Марианной перед потрескивающим камином накрывал стол. Бульон, форель, паштет из дичи, карамелевый пудинг – Каролина по достоинству оценила мастерство Марианны.
      Филипп подвинул стул поближе к мягкому креслу, в котором уютно разместилась Каролина. Он подкладывал ей кушанья, наливал вино. Свечи уже догорели, и лишь огонь в камине давал свет, лишая предметы их четких контуров.
      Стены, картины, зеркала, кровать с балдахином – все превратилось в расплывчатые тени, полные таинственной жизни. Теперь вдруг они заговорили оба. Филипп рассказывал о годе, проведенном в Англии. Он жил так, как всегда мечтал: учился, много читал, рисовал, водил дружбу с поэтами и художниками и все это время тосковал по родине, особенно по Розамбу. Он влюблялся и разочаровывался. Но все это пока не изменило его судьбу.
      Слушая рассказы брата, переживая за него, радуясь и сочувствуя, как-то незаметно и Каролине захотелось выговориться. Она рассказывала все без утайки или почти без утайки, и с каждым словом груз пережитого становился легче.
      Филипп не сводил глаз с ее раскрасневшегося лица. Ибо больше, чем слова, говорили ее глаза, в которых он мог прочитать даже то, о чем она умалчивала. Она всегда будет идти своим путем, жить по собственным законам, потому что она принадлежит к тем сильным натурам, которые можно унижать, но нельзя унизить, можно пытаться испачкать, но грязь не прилипнет к ним. Она, Каролина, была как алмаз – несокрушима и чиста.
      Следующий день также нес на себе настроение этой исповедальной ночи. После завтрака брат и сестра долго кружили верхом по своим фамильным владениям вокруг замка. Вечером они сидели над строительным проектом, сделанным Филиппом вместо сгоревшей сторожевой башни. То и дело прибегала Марианна из комнаты для шитья и забирала Каролину на примерки. Мода изменилась за прошедший год. Рюши на юбках располагались теперь ниже, банты над грудью – выше. А в Париже невозможно быть одетой старомодно. Во всяком случае, ей, Каролине. Мыслями своими она была уже в Париже.
      Только три дня выдержала она в Розамбу. На утро четвертого дня запряженная четверкой лошадей карета с гербом графа де ля Ромм-Аллери выехала со двора замка.

20

      Был поздний вечер, когда пропыленная карета с четверкой лошадей доехала до Парижа. Каролина, прильнув к окну, увидела толпы нарядно одетых горожан.
      Париж праздновал «майские поля». Начальник почтового отделения в Шуази в подробностях рассказал Каролине об этом празднике, который начался еще ранним утром с пышного военного парада в честь императора на зеленых лугах между военной школой и Сеной. До сих пор город был еще на ногах. Безоблачный день перешел в ту таинственно ясную, возбуждающую ночь, которая как вино вливается в кровь, пьянит, но не утомляет.
      Когда они свернули на бульвар Сен-Мартен, Каролине показалось, что они въехали в празднично убранный зал. Дома, дворцы, соборы, театры – все было ярко освещено. Зеленые березовые ветки, гирлянды цветов и флаги украшали открытые окна. Отовсюду неслась музыка. На площадях танцевали люди.
      Парижский дворец графа де ля Ромм-Аллери тоже был освещен. Подъезжая к нему, Каролина видела, как трое мужчин в темных пелеринах и с черными кожаными сумками в руках садились в кареты. Одного из них она узнала: доктор Корвисар.
      Каролина взбежала по широким мраморным ступеням. В холле никого не было. Она поднялась по лестнице и пробежала на второй этаж по коридору к комнате отца. Дверь открылась, из нее кто-то вышел, и Каролина в испуге отпрянула, завидев монашеское одеяние. Приглядевшись, она узнала настоятельницу монастыря цистерцианок в Сен-Дизье. Герцогиня Элиэтт де Ламар держала в руках подсвечник. Увидев Каролину и приложив палец к губам, она отвела ее от двери.
      – Мой Бог, вы приехали как раз вовремя. Может, все еще и образуется. Увидеть вас было его единственным желанием!
      – Дела обстоят так плохо? У него только что были врачи?
      – Да, были. Хотя он никого не хочет видеть. Но я все же пригласила их, от отчаяния, – она бессильно пожала плечами. – Я думаю, они ничем не помогут. Каждый говорит что-то свое. Но в принципе, я знаю, ваш отец – случай не для врачей. Видели бы они его в монастыре Сен-Дизье, когда он получил известие о возвращении императора! Он ожил! Кончилась его недостойная игра в прятки. А главное – это было исполнение мечты его жизни. – Настоятельница замолчала. Неожиданная улыбка озарила ее всегда строгое лицо. – Каким он был крепким, молодым и красивым, когда покидал Сен-Дизье, мужчина в расцвете сил.
      Каролина удивленно взглянула на нее.
      «Она говорит как любящая женщина», – подумалось ей.
      – А потом?
      – Ваш отец приехал в Париж. Наполеон предложил ему министерство. Второе, которое он давал после возвращения. Первое получил Фуше.
      – Фуше?! Фуше, который предал отца, расстроил его планы по возвращению императора, заточил отца в Винсенн и хотел навсегда заткнуть ему рот?!
      – Да, Фуше! В этом все и дело! Ваш отец не смог этого пережить – ведь ему надо было вести себя так, как будто ничего не произошло.
      – Ничего не понимаю! Фуше – враг Наполеона. – Каролина не хотела в это верить.
      Это было слишком чудовищно. Из комнаты отца донесся тихий стон.
      – Пойдемте, графиня. Чем раньше он вас увидит, тем лучше. – Настоятельница открыла дверь.
      Свеча на тумбочке замигала.
      – Отец! – Каролина бросилась в распахнутые объятия.
      Опираясь на несколько подушек, он полусидел в постели. Его щеки ввалились; кожа, обтягивающая скулы, была серой как мертвый камень; но больнее всего ее поразило выражение смертельной меланхолии в его глазах. Год назад графу с трудом давали пятьдесят лет, теперь он был старцем, на котором лежала печать смерти. Словно надеясь вернуть этим к жизни, Каролина все крепче прижимала его к себе.
      – Что это ты придумал! – проговорила она с улыбкой, хотя ей хотелось плакать. – Посреди лета улечься в постель!
      – А ты – мотаешься по всему свету! Дай на тебя посмотреть. Ты, по-моему, еще красивее стала.
      Та нежность, на которую способны только страстные натуры, потому что они одни понимают, сколь ранима душа, заставляла отца и дочь произносить в первые минуты встречи ничего не значащие слова.
      Граф взглянул на себя.
      – У меня не было времени заняться своим туалетом. Ты должна извинить меня. – Его невозмутимость была неподдельной.
      Невозмутимость человека, преодолевшего уже все земное. Каролина восхищалась отцом, но это восхищение разрывало ей сердце. Она чувствовала его тоску по смерти. Нет, не может быть, чтобы не было способа вернуть его к жизни.
      – Завтра приоденешься, прежде чем мы поедем в Розамбу, – услышала она свой собственный голос.
      Он взял ее за руки.
      – Розамбу? – Это слово будто обладало волшебной силой, вернувшей в его погасшие черты краски и живость. – Поля уже должны колоситься… – Однако его лицо тут же помрачнело. – Кто будет собирать урожай, если снова начнется война?
      – Филипп там, – быстро проговорила Каролина. – Ты удивишься. Он полюбил сельскую жизнь. Повсюду успевает – и к арендаторам, и в конюшни. Он даже план начертил, как восстановить сгоревшую башню.
      Отец задумчиво посмотрел на нее.
      – Но ты ведь не для того приехала в Париж, чтобы сразу поворачивать назад. – Каролина опустила голову. – Я поеду в Розамбу, – продолжил он, словно угадывая ее сокровенные мечты и чувства. – А ты? Пожалуйста, не приноси ради меня жертв! Это бы опечалило меня и было бы бессмысленным. Я направляюсь туда, где уже ничего не хотят, ничего для себя. Ты тогда спасла меня из Винсенна, от Фуше. Я благодарен тебе за это и еще больше за то, что ты приехала сейчас. Но пойми меня правильно – смерть надо принимать спокойно…
      Каролина больше не слушала его, не желала слушать. Опять в ней была мертвая пустота. Наполеон! Он восстановил Фуше в старых правах, вновь дал ему власть, хотя знал о его предательстве, знал, что он преследовал с лютой ненавистью ее отца, брата и ее саму. Это никак не укладывалось в голове. Она знала одно: Наполеон сделал свой выбор в пользу Фуше.
      – Я не приношу жертв. Наше место – в Розамбу. Твое, Филиппа и мое. Я приехала забрать тебя. Париж – отрава!
      Он внимательно посмотрел на нее. Его улыбка была мягкой и мудрой.
      – Это наши мечты становятся отравой, когда они перестают совпадать с реальностью. Наполеон Бонапарт, император новой Франции – вот была моя мечта. И таковою останется, даже если я умру от этого. В моем возрасте поздно искать себе новые идеалы. Но ты! Для тебя Наполеон всегда был чем-то другим. И быть может, мужчина, о котором ты грезила, еще существует, быть может, именно теперь, когда для тебя умер другой. Последнее, чего бы я хотел, – стоять между вами.
      Она прекрасно поняла зашифрованный смысл его слов. Он бы не осудил ее, если бы она, несмотря на то, что произошло, все же осталась. На какой-то миг Каролина почувствовала соблазн. Как тайная императрица, она бы обладала властью свергнуть Фуше, своего заклятого врага. Какой триумф!
      – Хорошенько поразмысли, – услышала она голос отца.
      – Мне не о чем больше размышлять, – она почувствовала себя освобожденной после только что принятого решения. – Завтра утром мы поедем. Если ты хочешь.
      Граф взялся за колокольчик, стоявший на тумбочке возле постели. Жест был решительный и твердый. Появилась настоятельница. Граф сел в кровати, глаза его сияли.
      – Мы уезжаем из Парижа. Уже завтра. Пусть придет Симон, чтобы я мог дать ему распоряжения. – Настоятельница перевела взгляд на Каролину, потом согласно кивнула, и ее холодное строгое лицо потеплело. Граф показал на тумбочку. – Лекарства мы с собой не возьмем.
      В дорожном костюме, в котором накануне вечером она прибыла в Париж, Каролина еще раз прошлась по комнатам. В ней ожили воспоминания. Большой прием, который давал отец. Бесконечные примерки с Леруа, бал, который она с герцогом Беломером открыла вальсом. Танцы, беззаботность, веселье. Она с тоской вспоминала обо всем этом. Неужели всегда она сможет вкушать счастье лишь маленькими глоточками? В дверь постучали. Вошла настоятельница. Ее лицо было замкнутым.
      – Император. Он ожидает вас в холле. – Она ничем не выдала своих чувств. – Попробуйте избавить вашего батюшку от встречи.
      Каролина молча кивнула. Уже дойдя до двери, она вернулась. С подставки перед зеркалом взяла ажурные перчатки и натянула их на руки, все еще шершавые и поцарапанные от пребывания в цирке Зокко.

21

      Ее сердце готово было выскочить из груди, когда она, держась одной рукой за перила, спускалась по лестнице. Оставаясь внешне спокойной, она думала, что вот-вот у нее подкосятся ноги. Он стоял вполоборота к ней. Услышав ее шаги, он обернулся, но не пошел навстречу. Каролина готова была броситься ему на шею, но что-то в его позе удержало ее.
      – Ваше величество! – Голос почти не слушался ее.
      Его глаза серьезно смотрели на нее – как тогда, в Сен-Дизье, когда они впервые встретились. Она сделала беспомощный жест:
      – Пожалуйста, пройдемте в библиотеку.
      Растерянная и испуганная, она пошла впереди и открыла дверь. Через щели в закрытых ставнях в комнату проникал скудный свет. На стулья и кресла здесь были натянуты чехлы. Наполеон огляделся.
      – Как вижу, вы покидаете Париж, – его голос был официальным, почти холодным.
      – Да, отец уезжает в Розамбу. Врачи оставили нам мало надежды. Если его что-нибудь и может еще спасти, то только это. – «Почему он не расспрашивает об отце? Хоть бы одним словом, одним жестом удостоил человека, верно служившего ему всю свою жизнь».
      Наполеон опустил глаза.
      – Все бросают меня. Все. Словно я зачумлен. Остаются только прокаженные, калеки, твари.
      Каролина подошла к нему.
      – Он мой отец.
      Его глаза вспыхнули.
      – Не делай вид, что ты меня не понимаешь! Твой отец – это не настоящая причина. Настоящая причина – Фуше. Он стоит между нами. Но он мне нужен. Политика и чувства не имеют ничего общего. Император, правящий сердцем, пропал. Мне нужен сейчас такой человек, как Фуше. Мне нужны его шпики. В Лондоне, в Берлине, в Вене, при королевском дворе. Благодаря ему я узнаю, что они затевают против меня – и узнаю своевременно. Приходится идти на союз с дьяволом… – То же самое сказал тогда и отец, когда она уезжала в Невер.
      – А если он тебя снова предаст?
      – Не предаст. Он ненавидит меня, но служит мне, потому что пока я еще во Франции, – по его лицу мелькнула тень. – Раньше все происходило по моему желанию. Теперь я должен делать то, что хотят другие.
      Каролина ошеломленно слушала его. Никогда он не был таким. Внутренняя неуверенность, которую ему лишь с трудом удавалось скрывать, сомнения в собственных силах. Что с ним произошло? Она чувствовала, что он страдал, и сама страдала вместе с ним, но понять его была не в состоянии.
      Он с горечью продолжил:
      – Ничего не осталось, все рассыпалось в руках. Все! Самый неимущий человек во Франции имеет любящую жену, дом, детей. – Он вдруг напрягся. – Они хотят войну – они ее получат!
      Каролина подошла поближе и положила ладонь ему на руку.
      – Ты однажды сказал, что судьба – это мы сами. Ничто не принуждает нас. В тот момент, когда мы начинаем действовать против своей воли, мы перестаем быть людьми. Нужна ли эта война? Опять будут умирать люди… – По его взгляду она видела, что ее слова не доходят до него. – Ты еще помнишь о наших планах? Америка…
      Он резко отвернулся.
      – Убежать? Как последний трус?
      Он не понял ее. Так же, как она не понимала его в эти минуты.
      В коридоре раздались тяжелые шаги. Дверь в библиотеку распахнулась.
      – Графиня, мы готовы. – Заметив императора, Симон смущенно отпрянул. – Простите. Я не знал… – пробормотал он и закрыл за собой дверь.
      Они посмотрели друг на друга. Она ждала только одного слова, одного-единственного слова, но он молчал. Казалось, он ничего больше не видел вокруг. Он привлек ее к себе. Они постояли обнявшись, словно это молчаливое объятие – единственное, что было способно унять их тайные страхи и предчувствия…
      Предгрозовая духота нависла над землей, стояла глухая, испепеляющая жара.
      Уже четвертый день они были в пути. То и дело военные колонны блокировали дорогу. Часами они могли передвигаться только медленным шагом. И лишь в Сен-Дизье наконец обогнали авангард наполеоновских войск, совершавших марш к восточной границе. Темная стена облаков клубилась на западе. Кнут Симона то и дело свистел по мокрым от пота спинам лошадей. Он хотел попасть в Розамбу еще до грозы.
      Они съехали с основной дороги, и карета катилась по лиственному лесу, зеленым сводом смыкавшемуся над ними. Каролина высунулась из окошка. Впереди появился замок, и, наконец, карета со скрипом остановилась. Симон подложил под колеса колодки. Странной тишиной был объят замок. Почему никто не выходил? Почему никто не открывал ворота?
      Симон хотел войти во двор через боковую калитку, чтобы изнутри открыть главные ворота, но и калитка была заперта. Он забарабанил железной колотушкой по дереву. Каролина больше не могла усидеть в карете. Она выскочила, осмотрелась – и оторопела. Из узких бойниц башен по обе стороны от ворот выдвинулись дула ружей, невидимый незнакомый голос крикнул:
      – Кто вы такие? Что вам надо?
      Симон, которого непросто было вывести из равновесия, побагровел.
      – Чего мы хотим? Чтобы вы открыли! Немедленно. Граф де ля Ромм-Аллери приехал! – Какое-то время в воздухе висела тишина.
      Ружья не исчезали и по-прежнему были нацелены на карету. Тут Каролина заметила фигуру брата на башне. Он помахал ей и отдал команду открыть ворота. Симон ввел под уздцы лошадей. Вторая карета, которой правил Бату, последовала за ними. Несколько человек сразу же закрыли ворота.
      Граф отмахнулся, когда настоятельница и Каролина хотели помочь ему. Он сам вылез из кареты. И вот отец и сын стояли друг против друга. Здесь граф спас своего сына из огня горящей сторожевой башни; здесь он оттолкнул его, дезертира императорской армии. Они все еще стояли молча, когда Каролина наконец воскликнула:
      – Ох, мужчины, что вы все так осложняете? Не лучше ли вам обняться?
      Граф вдруг улыбнулся, широко распахнул руки и несколько угловато обнял сына.
      – Недурно, – произнес он, чтобы скрыть свое умиление, – строго у тебя здесь все организовано. – Во дворе был разбит самый настоящий лагерь. Крытые повозки стояли в каре перед хозяйственными постройками. Крестьянские парни укрепляли кладку сторожевых башен. Граф огляделся. – Враг уже так близко?
      – Не враг, отец.
      Один из крестьян вышел вперед и поклонился.
      – Извините, господин граф, – неуклюже начал он, – не думайте, что ваш сын подстрекал нас. Мы сами пришли к нему, последний, кто остался из мужчин в Арси-сюр-Об, последние сыновья. Мы верно служили императору… Всегда. Не думали о наших женах, о наших домах. Но теперь пришло время подумать о них. Эта новая война – больше уже не наша война.
      Граф пристально смотрел в его лицо и в лица других крестьян, окруживших их. Потом молча кивнул и пошел по двору. В это время за воротами возник какой-то шум. Приклады ружей забарабанили по толстым деревянным брусьям ворот, одинокий выстрел разорвал тишину. Крестьяне схватились за оружие и заняли свои посты.
      – Не стрелять! – скомандовал Филипп. – Никто не стреляет! – Он подбежал к воротам, открыл круглое отверстие в боковой калитке и увидел четырех спешившихся всадников.
      – Мы ищем некоего Филиппа Ромм-Аллери, – сказал один из них, в форме капитана.
      – Да, это я.
      – Откройте!
      Филипп дал знак двум крестьянам. Те открыли калитку. Четверо военных ворвались во двор и тут же опешили, когда их со всех сторон окружили крестьяне, вооруженные ружьями, мотыгами и тяжелыми цепами. Капитан вытащил из отворота на рукаве свернутый лист бумаги и обратился к Филиппу:
      – У меня есть приказ арестовать вас.
      На губах Филиппа заиграла насмешливая улыбка. Он бросил взгляд на крестьян. В их лицах читалась спокойная, бесстрастная решимость простых людей.
      – А причина? – спросил он. – Можно ее узнать?
      – Государственная измена! И будет лучше, если вы последуете за нами добровольно.
      Яростный порыв ветра закружил пыль во дворе, сверкнула яркая молния в низко нависших тучах. Крестьяне сплотились вокруг теснее. Неожиданно они расступились, пропустив подошедшего графа.
      – В чем дело? – спросил граф без тени волнения. – Кто должен быть арестован? И кем?
      Капитан отдал ему честь. Вид у него был смущенный. Со времени ранения шесть лет тому назад он был в подчинении у исполнительной власти и уже не в первый раз проклинал про себя свою новую работу.
      – У нас есть приказ, – запинаясь, начал он, – арестовать вашего сына и препроводить его в Винсенн. На него поступил донос, по которому его обвиняют в том, что он шпионит в пользу Англии.
      Среди крестьян поднялось грозное роптание. Филипп взглянул на графа.
      – Это смешно! Я думаю, вы понимаете, что это всего лишь предлог. – Он обернулся к капитану: – Могу я видеть приказ об аресте?
      Капитан протянул листок. Филипп пробежал его глазами.
      – Я так и знал! – тихо проговорил он. Его рука бессильно опустилась. – Хорошо, я поеду с вами.
      – Минутку! – Граф протянул руку. – Покажи мне приказ!
      В эту минуту Каролину так и подмывало взять отца за руку и увести. Она догадывалась об истинном положении вещей, и ей было страшно. Граф взял у Филиппа приказ с твердостью, не терпящей возражений.
      Две стены облаков сомкнулись. День окунулся в те темно-синие грозовые сумерки, когда привычное окружение неожиданно становится чужим и нереальным. Засверкали молнии, казалось, раздвигающие небосвод. Каролина не сводила глаз с документа в руках отца. Теперь и она разглядела знакомую подпись Фуше.
      Граф де ля Ромм Аллери стоял с высоко поднятой головой. Лишь дрожание листа бумаги в руке выдавало его состояние. Ни один человек не подозревал, что граф только что получил удар, от которого ему уже не суждено будет оправиться. Все только чувствовали несокрушимую силу этого человека и видели жгучую ненависть в его глазах.
      – Передайте господину Фуше, герцогу Отрантскому, – произнес он внешне абсолютно спокойно, – скажите ему, что на этой земле, в этих стенах его слово не имеет силы. – Он разорвал приказ пополам и швырнул клочки капитану под ноги. – Не имеет никакой силы!
      Капитан хотел что-то возразить, но тут, подняв оружие, вперед выступили крестьяне. Четверо военных отступили перед этой молчаливой, грозной человеческой стеной.
      Пока цокот копыт не удалился, граф стоял не двигаясь и смотрел на ворота. Неожиданно он встрепенулся, как бывает, когда буря налетает на крону высокого дерева. Правой рукой схватился за грудь, черты его лица мучительно исказились, а на висках выступили темные набухшие вены. Он повернулся и направился к дому деревянными, нетвердыми шагами. Каролина и Филипп подхватили его под руки. Но на ступеньках лестницы силы покинули графа, и он без сознания повис на их руках. Подскочил Симон, и они вдвоем с Филиппом внесли графа в дом. Каролина побежала вперед и откинула одеяло на кровати.
      – Симон, скорее губку, спирт, полотенца – и врача!
      В этот момент граф открыл глаза.
      – У меня уже нет времени… на врача.
      – Не говори так, отец, – Каролина попыталась вымученно улыбнуться.
      Симон нерешительно остановился в двери. Граф отрицательно махнул рукой.
      – Ничего не надо, Симон. Оставь меня с детьми одного, – он закрыл глаза, борясь за каждый вздох. – Подсуньте мне пару подушек под голову, – прошептал он. – И перестаньте волноваться из-за меня.
      Филипп поддержал отца, Каролина подложила ему под спину подушки. Граф взял обоих за руки.
      – Мне приятно, что вы держитесь вместе. Обещайте, что так и останется, тогда я могу умирать спокойно, – его пальцы утешительно погладили руку Каролины. – Смерть не таит ничего плохого. Мы умираем каждый день. С каждым днем уходит часть нашей жизни, от самого рождения… Почему последний час должен быть ужасен?..
      Каролина чувствовала покой и мудрость, которыми веяло от его слов. Но эта мудрость была не в состоянии утешить ее. Ее слезы были слезами отчаяния – и бессильной ярости. Если ее отец умирал, то убил его не кто иной, как Фуше.
      По лицу графа скользнула слабая улыбка, так же мало понятная Каролине, как и его слова:
      – Похороните меня со знаменем битвы при Маренго; оно все еще в багаже, вопреки всему случившемуся. И не носи траурных платьев! Не ходите на цыпочках по дому, не шепчитесь. Не омрачайте мне смерть слезами. Пусть все идет, как обычно…
      На следующий день граф попросил передвинуть его кровать к окну, откуда он мог смотреть в парк.
      В нем не было ни горечи, ни грусти. Он лишь с каждым днем удалялся все дальше от этого мира. Очнувшись после очередного глубокого беспамятства, он был похож на чужака, прибывшего издалека…
      Граф Фредерик Опост де ля Ромм-Аллери умер так же, как жил. Судьба сломала его мечты, но не смогла победить его сердце. Он умер, как умирали перед ним все мужчины из рода Ромм-Аллери. Все они пересекали порог в другой мир, словно переходили из одной комнаты в другую.
      Это случилось утром 11 июня 1815 года.
      Почти ежедневно приезжали курьеры с письмами. Крестьяне стояли лагерем во дворе, на сторожевых башнях Розамбу день и ночь несли дозор, и когда появлялись курьеры, им не открывали ворота. Свои письма они просовывали в отверстие в калитке.
      Это были торопливо набросанные послания, полные душевной тоски и бурных проявлений страсти. В них были трогательно нежные слова, просьбы приехать к нему. Но в Каролине они теперь пробуждали только беспокойство и растерянность. Никто не делал замечаний, никто не задавал ей вопросов, но она отчетливо ощущала, что эти послания стоят между ней и всеми остальными. Она знала, что должна принять решение, и не могла этого сделать.
      И вот наступило 18 июня. К вечеру до Розамбу дошли слухи, что император разбит при Ватерлоо и бежал. Неожиданно Каролина перестала сомневаться. Она знала, что теперь делать. Ее взгляд упал на секретер. Надо оставить Филиппу пару строк. Против ее правил скрываться как вор, держать в тайне свое решение. И тем не менее она тайком покинет Розамбу, ибо то, что заставляло ее последовать за Наполеоном, невозможно было объяснить словами. И даже если бы она нашла правильные слова, она все равно бы молчала – из боязни затронуть вещи, которые касались только их двоих. В последний раз она осмотрелась. Потом открыла дверь, оклеенную обоями, спустилась по узкой лестнице для прислуги и через гладильную комнату вышла прямо в парк, чтобы поискать Бату. Неожиданно ей показалось, что кто-то идет за ней. Она обернулась и испуганно уставилась на мужчину в темной накидке. Лишь когда он снял шляпу, она узнала герцога Беломера.
      – Вы?
      – Да, я. И похоже, вовремя. Вы собрались уехать? Я говорю решительное «нет»! То, что вы задумали, – безумие!
      – Откуда вы можете знать, что я задумала? – Она взяла себя в руки. – Вы не имеете права мне приказывать, – она осеклась.
      Его глаза напугали ее. Она почувствовала, что он видит ее насквозь.
      – Да, – проговорил он, – приказывать я не могу. И, тем не менее, выслушайте меня. Неужели вы, в самом деле, так наивны, что не видите опасности, навстречу которой спешите? Отбросим в сторону то, что вы хотите к Наполеону. Это ваше дело. Но не только ваше дело то, что вы попадете в руки Фуше. Этим вы подвергаете опасности и нас.
      – Фуше? А при чем здесь Фуше?
      – Вы и в самом деле слепы! Для крыс, подобных ему, не бывает более благоприятного момента. Вы этого до сих пор не понимаете? – Он распахнул на груди накидку, словно задыхался. – Ваш отец был мужчиной, бесстрашным мужчиной, сильным, как дерево, и все же Фуше оказался сильнее. Он свалил дерево. А вы, цветочек, хотите оказать ему сопротивление?
      – Я вас не понимаю.
      – Ваш отец мертв! Но только не думайте, что такому человеку, как Фуше, этого достаточно. Он основателен. Он не успокоится, пока вообще не останется никого из рода Ромм-Аллери. Разве Пьомбино не послужил вам уроком?
      – Пьомбино? А какое отношение имеет к этому Фуше?
      – Ваша интуиция должна была бы подсказать вам, где сходятся нити, – не унимался герцог. – Монсеньор Нери был лишь орудием в его руках!
      – Это неправда!
      – Я знаю, что это правда. И то, что герцог Отрантский посмеивался в кулачок: дочь его злейшего врага играет ему на руку. Она похищает сына императора. Он спасает его. Благодаря вам ему на всю жизнь обеспечено алиби при австрийском императорском дворе. Поймите же наконец, что у него повсюду есть приспешники. В салонах, борделях и монастырях. Оставьте героическую позу. Он вам не по плечу.
      – А вам! Вам он зато по плечу! – Еще бросая эти слова, она знала, что несправедлива по отношению к герцогу, но в пылу раздражения плохо владела собой. Она хотела быть несправедливой к нему. Хотела обидеть его. – Я знаю, что Фуше истребил вашу семью – и что вы делаете? Вы болтаете с убийцей вашей семьи, шутите с ним, играете с ним в карты. Я это видела собственными глазами.
      – Такого противника, как он, можно уничтожить только его же оружием, – голос герцога вдруг зазвучал с жутким спокойствием. – Лицемерием, притворством, хитростью, – он замолк, словно боясь сказать лишнее, и схватил ее за руку. – Вернитесь. Ради вас самой. Я прошу вас об этом. – Во взгляде, которым он смотрел на нее, было таинственное нечто, которое породило бы неуверенность даже в самой неустрашимой душе. Возникла пауза, тяжелая и давящая от немой борьбы мыслей и чувств. – В прошлый раз мне не удалось отговорить вас. Я тысячу раз казнил себя, что не удержал вас силой. И все же и сейчас я могу лишь просить вас.
      Она старалась не смотреть ему в глаза. Он все еще любил ее: Год назад она только улыбнулась бы, тогда эта любовь льстила ее самолюбию. Сейчас она чувствовала себя тронутой и глубоко смущенной. Защищаясь от мощного воздействия, которое обрушилось на нее, она попыталась вызвать образ Наполеона.
      – Я не могу вернуться назад, – сказала она. – Поймите же меня.
      – Вы так сильно его любите?
      Каролина опустила голову.
      «Я нужна ему, теперь больше, чем когда бы то ни было!»
      Но она не произнесла этого вслух. Она была слишком молода, слишком темпераментна, слишком идеалистична, чтобы проанализировать в этот момент, что значили слова «Я нужна ему».
      – Понимаю, – герцог выпустил ее руку.
      – Нет, вы не понимаете, – она поискала нужные слова, но потом с рыданиями бросилась в его объятия.
      Он прижал ее к себе, не способный ни на слова, ни на жесты. Наконец Каролина выпрямилась.
      – Простите меня! И большое спасибо! Я буду осторожна.
      Он ничего не сказал в ответ. Так же беззвучно, как появился, он исчез.

22

      Они сидели в беседке, увитой диким виноградом, в маленьком романтическом саду за домом, обнесенном стеной в пол человеческого роста. Утро изобиловало теплом и светом.
      По выложенной камнями дорожке подошла горничная, поставила чайничек с чаем и молочник с горячим молоком, затем сняла белую салфетку с корзинки, в которой лежали ароматные, еще теплые булочки.
      – Если ваше величество что-нибудь еще желают… – Она залилась краской, сделала реверанс и удалилась.
      По лицу Наполеона, до сих пор хранившему следы горечи поражения, промелькнула улыбка.
      – Ты хоть помнишь, сколько сахара я кладу?
      Она ничего не ответила, а только молча опустила ему в чашку четыре куска сахара. Потом разрезала пополам одну из булочек, намазала маслом и положила на его тарелку.
      – Ты не хочешь ее съесть? В Мексике не будет таких булочек, но надеюсь, это единственное, чего ты будешь там лишен.
      Он взглянул на нее.
      – Мексика?
      – Да, Мексика или Панама, Колумбия или Калифорния. Лишь бы подальше отсюда! Сегодня ночью ты разговаривал во сне. Я разобрала только одно слово: Мексика.
      Он смотрел прямо перед собой.
      – Это, должно быть, похоже на Корсику. Много серебра и драгоценных камней. Ты получишь ванну – из одних сапфиров, темных, как твои глаза.
      – Когда мы едем?
      На его лицо упала тень.
      – В гавани Рошфора стоит английский крейсер. Два мои фрегата не дойдут и до маяка.
      – Если ты этого действительно хочешь, никто не сможет нас задержать. Мы найдем другой корабль, голландское или американское грузовое судно. Пожалуйста, поехали в этот раз точно. И как можно скорее!
      – Все мои деньги в Париже.
      – У меня с собой мои украшения. На это мы можем купить пол-Америки. – Она улыбнулась ему. Но веселое настроение этого утра, нежное и хрупкое как мыльный пузырь, улетучилось.
      Он отставил в сторону тарелку, так ни к чему и не притронувшись. Его взгляд был устремлен поверх нее. Потом он сказал:
      – Есть кое-что и другое. Пойми – я ждал тебя. Я считал часы. Я караулил каждую карету, каждого курьера. Я бы гораздо раньше уехал из Парижа. Но в то же время я надеялся, что ты не захочешь приехать. Нет, не говори ничего. Я не имею права привязывать тебя к себе. Я должен был бы отослать тебя назад – даже сейчас. Но у меня нет сил на это.
      Каролина поднялась и подошла к нему. Снаружи, с улицы, донеслась барабанная дробь. Каролина прислушалась. А потом услышала зычный голос, который ни с кем не могла бы спутать. Она подбежала к каменной ограде и встала на скамью. Сквозь густые ветви шиповника выглянула на улицу. Окруженный уличными мальчишками, там стоял Зокко – высокорослый, полный сил и энергии, в турецких шароварах цвета киновари и маленьком серебряном болеро, когда-то принадлежавшем Бату. Каролина спрыгнула со скамейки. Наполеон удивленно посмотрел на нее:
      – С каких это пор ты интересуешься цирком?
      Она засмеялась.
      – С тех пор, как я сама работала в нем!..
      – Ты?
      – Да! Я тебе расскажу об этом позже, в Мексике. Я сейчас вернусь, – она метнулась к садовой калитке, отодвинула тяжелый железный засов и вышла на улицу.
      Зокко ушел вперед, с барабаном на груди и обезьянкой на плече. Она догнала его.
      – Зокко!
      Вытаращив глаза, он долго смотрел на нее, пока наконец не узнал. Его зубы блеснули на загорелом лице.
      – Беглянка! – Он оглядел ее с ног до головы. – Ну и ну! Как же я должен теперь называть вас?
      – Как хочешь. А вы? Как дела у вас? Как поживают Розария и Эстрелла? Она очень злилась на меня?
      – Нет, только делала вид, но в душе была даже рада. Не так уж она пылала к тебе.
      – Как вы сюда попали?
      – Выбирать не приходится. Франция стала тесной даже для маленького цирка.
      – Вы давно уже здесь?
      – Два дня. Сегодня даем прощальное представление. Наше самое последнее. Мы уезжаем в Америку! Через океан, со всеми пожитками и зверями, настоящий Ноев ковчег. Я сыт по горло Францией, великой нацией и ее императором. Я не желаю подыхать здесь.
      – Когда вы уезжаете? – Встреча с Зокко – это ли не перст судьбы?
      – Нас берет с собой одно американское грузовое судно, – услышала она голос Зокко.
      – Оно уходит из Рошфора?
      – Да, завтра на рассвете.
      – Где мне найти капитана?
      Циркач сморщил лоб.
      – Опять удираешь? – Он повернулся и показал на узкую улочку. – Иди по ней, придешь в порт Справа будет большой гостиный двор «На четырех ветрах». Может, найдешь его там. О'Тул его зовут.
      – Спасибо, Зокко. Мы еще увидимся.
      О'Тула в «Четырех ветрах» не оказалось. Однако хозяин, которому понравилась красивая незнакомка в элегантном платье из алого китайского шелка, вызвался помочь ей.
      – Он только что вышел, далеко не мог уйти, – заверил он, когда они быстрым шагом отправились в гавань.
      Придя на набережную, он сложил руки рупором и громко позвал капитана. На одном из баркасов, пришвартованных к молу, поднялся мужчина.
      – Это и есть О'Тул. – Хозяин показал на человека в ослепительно белой униформе.
      Каролина поблагодарила хозяина и поспешила на мол.
      О'Тул сошел с баркаса.
      – В чем дело, мадемуазель? – Он слегка приложил руку к фуражке.
      Его французский был тягучим и тяжеловесным.
      – У вас еще есть места для нескольких человек?
      Он внимательно посмотрел на нее. На его молодом веснушчатом лице солнце и ветер уже оставили свой след.
      – Это грузовое судно. Хороший корабль, но именно грузовой, без всякой роскоши.
      – Это безразлично, – Каролина ответила по-английски. Узкие светлые глаза капитана озарились улыбкой. – Так мне уже проще разговаривать. С французским язык себе можно сломать. Так вот, места у меня, положим, есть, но это недешево. Конъюнктура благоприятная, понимаете? Это нужно использовать. Такое впечатление, что всем французам вдруг надоела Франция. Пятьдесят луидоров за человека, уж никак не меньше. Деньги вперед. Это не недоверие, но…
      Каролина решительно сняла с пальца перстень с сапфиром.
      – Это вы возьмете как залог?
      Мужчина покатал по ладони перстень. Маленькие бриллианты, обрамлявшие сапфир, засверкали на солнце. Он кивнул.
      – Вы должны быть здесь завтра в пять часов. Баркас доставит вас на борт. И кого прикажете ожидать?
      Каролина задумалась на секунду.
      – Месье Мюирон с супругой и трое слуг, – сказала она.
      Он приложил руку к белой фуражке.
      – Ваш слуга, мадам Мюирон, – капитан прыгнул в баркас.
      Она одарила его улыбкой, в которой выразилась вся безмерная радость, охватившая ее. Черная прядь упала ей на лоб, темно-серые глаза, казалось, ничего не видели. Хозяин «Четырех ветров» натянул поглубже шляпу, и когда Каролина прошла мимо, не заметив его, проводил ее полуразочарованным-полувосхищенным взглядом.
      В мыслях Каролина была далеко отсюда, ее распирало от триумфа. Она свернула в узкую улочку и побежала бегом назад. Наполеон сидел на скамейке под деревом магнолии. Из зеленых, глянцевито блестящих листьев проглядывали, словно драгоценные жемчужины, перламутровые цветы. Весь сад был напоен их дурманящим, возбуждающим ароматом. Каролина закрыла за собой калитку и задвинула засов. Он вскинул на нее глаза и произнес с укором:
      – Что это на тебя нашло?
      – Я была в гавани! – Она таинственно улыбнулась.
      Радость была слишком велика, чтобы что-нибудь могло омрачить ее.
      – В гавани? – Он нахмурил лоб. – Чтобы посмотреть на «Беллерофон»? Ты не поверила мне, что мы здесь как пленники?
      – Утлое суденышко с парой пушек? – Как истинная женщина она сейчас наслаждалась моментом. – Мы выйдем в море у них на глазах. На американце. – Она произнесла это как нечто само собой разумеющееся. – Завтра утром в пять нас ожидает баркас. Все будет отлично, – ее так и подмывало схватить его за руку и закружиться с ним в танце по газону. – Мы обведем англичан вокруг пальца, и не только их – всех! – Она была в упоении. – Завтра рано утром мы будем уже в море, а через четыре недели – в Америке!
      Он смотрел на нее как на незнакомку, и в то же время никогда ему не была так ясна суть ее натуры: мужество совершать поступки.
      – Я должен был встретить тебя раньше, – меланхолически произнес он, хотя знал, что повторяется.
      От Каролины не укрылись горечь и уныние в его голосе.
      – А я считаю, что мы встретились как раз в нужный момент, – твердо произнесла она. – Большинство людей проживают одну жизнь. А у тебя их много, – она с нежностью посмотрела на него. – Его величество императора я никогда не любила, а вот жизнь мужчины, которого я люблю, только начинается.
      Она выжидательно посмотрела на него. Но его лицо оставалось хмурым и замкнутым.
      Игра была окончена. Он все поставил на карту – и проиграл. Ему оставалось лишь одно: до конца доиграть свою роль, не уклоняться от своего окончательного падения, а завершить его. Но он не решился сказать ей об этом, во всяком случае сейчас. Может, позже, но сейчас она бы не поняла его.
      – Я благодарен тебе, – тихо произнес он. – За все, что ты сделала для меня и моего сына. Я раньше не говорил об этом, поскольку слова – не благодарность за то, что ты рисковала своей жизнью. Я…
      Она замкнула его губы поцелуем. Она думала лишь о будущем, которое лежало перед ними.
      – Я должна поторопиться, – проворковала она. – Еще так много надо сделать.
      Улыбка, которая сияла при этом на ее лице, опять не позволила ему вырвать ее из плена грез.
      Когда Бату открыл перед ней дверь в ювелирный магазин, спрятанный механизм включил музыкальные часы: нежные серебристые колокольчики проиграли мелодию. Каролина пораженно огляделась. Задрапированные пурпурным бархатом стены, витрины, античные мраморные головы и статуэтки, расставленные в нишах, радовали глаз: помещение скорее походило на частный музей миллионера, чем на магазин.
      Из боковой двери вышел маленький пожилой мужчина, Жак Дюран.
      – Мадам! – Он поклонился. – Чем могу служить?
      – Баронесса Эври порекомендовала мне вас, месье Дюран. Я хотела бы кое-что продать, украшение.
      Дюран подошел к круглому столику.
      – Прошу садиться.
      Каролина сделала знак Бату, и негр положил перед ювелиром плоскую кожаную шкатулку. Дюран достал из кармана шелковой жилетки монокль и вставил его себе в глаз. Он открыл футляр и склонился над бриллиантовым колье. Каролина наблюдала, как с легкой, почти незаметной улыбкой он размеренно проверял камень за камнем. Потом поднял глаза.
      – Вы знаете, кто мастер?
      – Нет, я только знаю, что это было изготовлено в Париже для моей бабушки.
      Он кивнул. Слегка склонив голову набок, он еще раз осмотрел колье, уже не как деловой человек, а как коллекционер-ценитель.
      – Такие вещи делал лишь один человек, – произнес он наконец, – Фелисьен Шанор. Вы не можете знать его. Он был моим учителем, – он взглянул на Каролину. – Мадам, если вы во временно стесненных обстоятельствах, я охотно ссужу вас деньгами. Вы можете вернуть деньги, когда захотите. Баронесса – достаточно надежный поручитель.
      – Но я уезжаю из Франции.
      – Жаль, – пробормотал ювелир. – Я никогда не смогу дать вам той суммы, которую оно стоит, – он помешкал. – Если я предложу вам сто тысяч франков? И, как я уже сказал, оно в любой момент будет в вашем распоряжении, ибо я, разумеется, не расстанусь с ним.
      – Благодарю вас.
      – Вы в самом деле не передумали?
      Каролина покачала головой.
      Ювелир встал. Маленькими шажочками он удалился в боковую дверь. Сто тысяч франков! Каролина никогда не держала в руках такую сумму. Переезд должен превратиться в сплошной праздник. Она погрузит на корабль целый курятник каплунов, целую грядку свежего лука, который он так любит. Фрукты, бочки с шамбертеном. Потом еще понадобится ванна, ароматическая соль, розовое мыло, одеколон, духи алоэ, миндальный порошок, губки, зубной порошок.
      Вернулся Дюран и положил перед ней толстый конверт.
      – Пожалуйста, пересчитайте.
      – Я обязательно просчитаюсь. Я уверена, что все правильно, – она сунула конверт, до отказа набитый купюрами, в свой парчовый мешочек.
      – Будьте добры, подпишите мне квитанцию. – Ювелир протянул Каролине бумагу и ручку. Она на секунду замешкалась, настолько уже привыкнув к мысли, что с завтрашнего дня будет зваться мадам Мюярон, потом подписалась своим истинным именем. – Счастья вам, мадам. – Дюран проводил ее до двери.
      Опять прозвучала короткая волшебная мелодия. Тепло и яркий свет встретили ее. Бату распахнул перед ней дверцу кареты. Но прежде чем садиться, она вытащила из левой кружевной перчатки маленький листок, на котором записала магазины, рекомендованные ей баронессой Эври.
      – К Шабуасо на набережной Сен-Мишель.
      Лишь к вечеру Каролина вернулась во дворец. Красноватый песчаник фасада словно полыхал изнутри в лучах заходящего солнца. Опираясь на руку Бату, она вышла из кареты, голодная, усталая, но сияющая. Она купила все, что хотела. И даже намного больше. В одном книжном магазине она увидела красивый шкафчик. В течение часа его наполнили книгами. Там была даже последняя публикация Александра фон Гумбольдта о Центральной Америке. Поднимаясь по невысоким ступенькам из песчаника, она пыталась сделать серьезное, равнодушное лицо. Ей, конечно, трудно не выдать себя, но она будет сдерживаться; ей так хотелось посмотреть, какое у него будет выражение, когда он найдет на корабле все эти вещи.
      Слуга открыл и подержал ей дверь. Она вошла в прохладный холл, обставленный на английский манер как просторный салон. В одном из кресел сидела баронесса Эври. Она отложила книгу, которую читала, на столик рядом с собой и опустила лорнет.
      – А вот и вы наконец. Я уже начала беспокоиться, – она указала на кресло напротив себя. – Посидите немного со мной. Я так люблю слушать рассказы о том, что происходит в городе.
      Живые янтарные глаза и пышные светло-рыжие волосы, которые был не в состоянии обуздать крошечный черный бархатный берет, заставляли забыть о морщинах, начерченных временем на этом лице с нежной белой кожей. Вежливость требовала удовлетворить ее просьбу, хотя все в Каролине восставало против этого.
      – Ну и как, вам все удалось сделать, что вы задумали?
      Каролина кивнула.
      – Я вам очень признательна. Месье Дюран был весьма любезен.
      – Да, у него сердце ребенка, и тем не менее он стал миллионером, – она взглянула на Каролину. – Вы, конечно думаете, почему это старая дама задерживает вас своей болтовней! О нет, не отрицайте! Молодые люди теперь не придерживаются этикета. Вы видите только его теневые стороны, его лицемерие. А мы учились улыбаться, даже когда нам хотелось плакать.
      Нетерпение Каролины рассеялось, уступив место странному спокойствию.
      – Но этикет имеет и свою положительную сторону: в иные моменты он способен дать нам душевное равновесие. Это лишь, поверхностные слова, я знаю, но они могут послужить мостом, который проведет нас над пропастью.
      Слова старой дамы падали в душу Каролины, как камни в прозрачную воду. От них словно расходились круги, тревожа спокойную гладь.
      – Пожалуйста, говорите, – не вытерпела она. – Скажите, что произошло?
      Баронесса вынула белый конверт из книги.
      – Вот, это для вас. Я думала, у меня хватит смелости самой сказать вам об этом.
      Держа конверт, Каролина вдруг заметила, что ее руки дрожат. Она прочла письмо дважды, трижды. Но ничего не оставалось, кроме белого листка с какими-то темными, непонятными знаками чужого языка. Лишь постепенно значки стали складываться в слова, слова в обрывки фраз: «Прости меня… Не пытайся разыскивать меня… Во второй раз у меня не хватит сил… единственное, самое верное доказательство моей любви…» Как в густом тумане возникло лицо баронессы. Каролина слегка склонила голову перед старой дамой.
      – Пожалуйста, распорядитесь, чтобы меня разбудили завтра в четыре часа утра. Мне надо в пять быть в гавани. Надеюсь, вы извините меня.
      Как в тумане она поднялась вверх по лестнице, заперла за собой дверь и механическими движениями начала снимать с себя одежду. Развязала ленты шляпы, вынула гребешки из волос, расстегнула пояс платья. Она не отдавала себе отчета, что она делала. В ней не было ни чувств, ни мыслей. Она столкнулось с тем, что было выше ее понимания.
      Легкий ветерок волновал море. Воздух был наполнен громкими командами, пронзительными криками чаек, хлопаньем парусов. Над лесом мачт простиралось небо дивной чистоты. Белоснежные паруса, разноцветные флаги, лабиринт такелажа четко выделялись на мерцающем фоне из воздуха, неба и моря. Вместе с Бату Каролина шагала по молу. Уже издалека она узнала фигуру Зокко, рядом с ним стоял матрос. Он приложил руку к фуражке.
      – Мадам Мюирон?
      Каролина молча кивнула. По огоньку, загоревшемуся в темных глазах Зокко, она поняла, что у того на языке вертится какое-то язвительное замечание, и была бы даже рада, если бы он его высказал и хоть ненадолго отвлек ее от себя самой. Но Зокко промолчал. Он показал рукой на море и на баркас, приближающийся к берегу.
      – Пора бы и месье Мюирону появиться.
      – Мы передумали. Мы не едем.
      Матрос опешил, а потом возмутился:
      – А груз? Все, что вы вчера погрузили на борт. Капитан придет в бешенство.
      Тем временем причалил баркас. Каролина решительно обернулась к циркачу:
      – Груз принадлежит вам.
      – Как? Нам? – Зокко не мог справиться со смущением. – Надеюсь, мы сможем найти ему применение…
      – Думаю, сможете. Передай привет Розарии и Эстрелле. – Она была рада, когда оба мужчины спрыгнули в баркас.
      – В чем дело, – спросил кто-то на баркасе, – мы что, одни едем?
      – Да, – подтвердил матрос, – одни. Ну давай, шевелись! – Он оттолкнулся от берега.
      Каролина осталась стоять на молу. Баркас уходил быстрыми рывками вперед, становился все меньше и меньше. Зокко и матросы едва различимыми точками поднялись по забортному трапу американца. Она видела, как были подняты два больших каменных якоря. Ветер наполнил паруса и надул их. Корабль медленно развернулся и направился в открытое море. Скоро его паруса стали лишь белыми пенящимися гребешками волн, в которых играл ветер, а потом корабль уткнулся в слепящую линию горизонта и слился с ней. А Каролина все стояла и стояла на том же месте, не в силах ни понимать, ни чувствовать. Она даже не заметила, что Бату уже давно пытается привлечь ее внимание. Когда же наконец обернулась, то увидела небрежно прислонившегося к массивной деревянной стойке мола герцога Беломера. Он пошел ей навстречу, поклонился и протянул руку, словно это была самая естественная вещь в мире.
      – Замечательное утро! – Каролина ничего не смогла ответить.
      Голос, который к ней обращался, рука, которая ее вела, доски, легко пружинящие под их шагами, – все было реальным и в то же время нереальным, как корабль, исчезнувший вдалеке. Закрытая карета, запряженная четверкой лошадей, стояла рядом с открытым экипажем баронессы Эври, на котором она приехала. Герцог открыл дверцу. Лишь теперь она посмотрела ему в лицо:
      – Куда мы едем?
      – Куда вы пожелаете!
      – Тогда я прошу вас, отвезите меня в Розамбу.
      Бату уже размещал в расположенном под каретой багажном ящике плоскую корзину, перехваченную широкими кожаными ремнями, и свой морской мешок. На его лице было написано разочарование. Он так радовался морю, это была единственная родина, которую он когда-либо знал.
      Герцог сел в карету и расположился напротив.
      – Задернуть занавески?
      – Пожалуйста, не надо. – Она была признательна ему, когда он не стал задавать ей дальнейших вопросов.

23

      Солнце еще не достигло зенита, когда карета покинула дорогу на Фонтене и свернула на лесную дорожку. Каролина вопросительно подняла глаза. Герцог улыбнулся.
      – До Розамбу неблизкий путь, кроме того, я давно хотел показать вам Пре-де-Ро.
      Каролина смутно припоминала название поместья на западном побережье, в котором Филипп останавливался, когда бежал в Англию. И как до этого все ее органы чувств обостренно и страстно впитывали в себя картины моря, будто только в бессловесных субстанциях человек может найти ответ и прибежище, так сейчас в ее мозгу запечатлевались картины природы.
      Копыта отбивали по мягкой лесной дороге приглушенный ритм. Через раскидистые кроны сосен мягко просвечивало июльское солнце. На стволах деревьев, на перистом папоротнике, на темно-синих свечках люпинов – повсюду поблескивала паутина, сплетенная из золотого света. Дорога теперь пошла в гору, лес стал редеть и отступил. Они выехали на плоскогорье, на пастбище со светлой, выбеленной морским ветром луговой дерниной. Вдали, там, где изрезанное побережье сбегало к морю, появилась разрушенная цитадель, будто росшая прямо из скалы.
      – Крепость… или что это там? – спросила Каролина.
      Герцог наклонился вперед и высунулся из окна.
      – Лестное определение для старого разбойничьего гнезда, – он опять сел в своем углу. – Да, предки герцогов Беломеров накапливали свое богатство тем же путем, что и английская королева: морским разбоем. Та бухта была ловушкой, – он вытащил из кармана жилета лорнет и поигрывал им. Потом вдруг задумчиво произнес: – Вот уже более ста лет руины разваливаются. Люди за версту обходят их, поговаривают, что иногда ночами оттуда все еще доносится жалобный женский стон. – Он рассмеялся. – Я его еще никогда не слышал. Но одно верно: двое Беломеров, два брата, любили одну и ту же женщину и не могли договориться. Старый семейный недуг… – Он посмотрел на нее и улыбнулся. – Вы хотите дослушать историю до конца? Ну хорошо. Все должна была решить дуэль. Она состоялась в большом зале с тем результатом, что они убили друг друга, а женщина закрылась с двумя трупами в крепости и сошла с ума. Вот и все. Я надеюсь, графиня, от Пре-де-Ро в вашей памяти останется более веселое воспоминание.
      Черная пастушья собака с лаем выскочила им навстречу и провожала их до поросшего ольхой берега реки. Карета прогрохотала по мосту. Еще один поворот – и вот уже показались длинные стены построенного прямоугольником средневекового замка со сверкающими окнами и зелеными ставнями. И только теперь Каролина поняла значение названия «Пре-де-Ро», то есть «Розовый луг»: дом до самой крыши был покрыт вьющейся розой, стен вообще не было видно под ковром темно-зеленой листвы и ярких цветов. Когда они въехали во двор, тут же выбежали лакеи. Герцог выскочил из кареты и повел Каролину в дом. В холле их встретила седая женщина, присевшая в грациозном реверансе.
      – О, вы привезли с собой гостью…
      – Да, Марин, и я обещаю, что сегодня ты получишь самых внимательных и благодарных ценителей твоего поварского искусства. Мы умираем от голода, – герцог повернулся к Каролине: – Я уверен, вы хотите немного освежиться. Я покажу вам ваши комнаты.
      Они поднялись по лестнице из красноватого мрамора. В обитых серым шелком стенах галереи были сделаны ниши и выставлены фигурки, вазы, цветы и фрукты из разноцветного богемского стекла. Каролина остановилась и взяла в руки стеклянное деревце, в усыпанных цветами ветвях которого сидели крошечные птички в золотую крапинку. Герцог показал на несколько пустующих витрин.
      – Самые красивые вещи стоят на полу в ящиках. Вот уже больше года собираюсь их распаковать. Хотя это скорее подошло бы вашим красивым ручкам?
      Похоже, он не ждал ответа. Они вошли в салон, погруженный в мягкий зеленоватый приглушенный свет. На клавесине лежали раскрытые ноты.
      – Для этого я тоже не нахожу времени, – герцог вздохнул. – Я всю жизнь мечтаю о том, чтобы научиться лучше распределять свое время, но для холостяка это, наверное, навсегда останется мечтой.
      Он собирался пойти дальше, как вдруг открылась двустворчатая дверь, и слуга вкатил женщину в инвалидной коляске. Тончайшее шелковое покрывало укутывало ее ноги. Она сидела, напряженно выпрямившись, опершись обеими руками о ручки кресла, и ждала, пока слуга с неподвижным лицом подкатит ее ближе. Каролина вопросительно посмотрела на герцога, но он, похоже, был удивлен не меньше ее.
      – Ты не хочешь представить мне ее, Сирилл? – спросила женщина странным глуховатым голосом.
      Она была еще молода, ее возраст было трудно установить; не время наложило печать на это лицо, а тайное страдание.
      Герцог взял себя в руки. Он показал на Каролину:
      – Графиня Каролина де ля Ромм-Аллери. – Потом кивнул головой в сторону женщины: – А это Мелани…
      – Оставь, Сирилл, если тебе трудно объяснить мое присутствие, – перебила она его. Пара пытливых глаз смотрела на Каролину. – Графиня Аллери. Так вот она какая. Я много слышала о вас. Когда Сирилл здесь, он только о вас и говорит. Если он бывает здесь. Не так ли, Сирилл?
      – Прошу тебя, Мелани!
      – Нет, нет, графиня, вы можете не знать меня, – упрямо продолжала та, – потому что меня не существует. Не так ли, Сирилл? Я уже давно перестала существовать. Но до сих пор по крайней мере это было мое единоличное царство, – с последними словами она дала знак слуге.
      Он повернул кресло и выкатил его, закрыв за собой дверь.
      Герцог больше не проронил ни слова о странной встрече, а она не расспрашивала его. Видимо, он поступил так, как считал нужным.
      Каролина подошла к открытому окну спальни, когда герцог оставил ее одну. Вытащила две золотые булавки, удерживающие на голове шляпу, вынула гребни из волос и потрясла пышной копной. За окном простирался луг, плавно переходивший в низинные пастбища, почти целиком скрывавшие реку. В мареве полуденного зноя развалины разбойничьей крепости были окрашены в цвет жидкого металла. Позади угадывалось море. Она вновь увидела перед собой корабль с надутыми парусами, уходящий в море без нее и без него. Она все еще не могла оправиться от случившегося. Но глухое оцепенение уступило место глубокому спокойствию. С некоторой растерянностью Каролина ощущала, что под этим спокойствием не было отчаяния и негодования. Судьба распорядилась не в ее пользу, но она не чувствовала себя обманутой.
      Каролина сняла дорожный костюм. Она помылась, наслаждаясь прохладой воды, расчесала волосы, чуть-чуть припудрила в более темный тон щеки и лоб. Потом вытащила из дорожной корзины домашнее платье из персикового атласа, купленное вчера в Рошфоре в паре с гармонирующими туфлями и лентой для волос. Надевая платье, она не испытывала горести, а лишь тоже удовольствие от ласкающей, гладкой ткани, что и вчера, когда примеряла его.
      Каролина так пропустила ленту сквозь волосы, что та проглядывала лишь в двух местах, потом немного подушилась орхидейным маслом у корней волос и на сгибах рук. Взяв парчовый мешочек со стола, она оторопела. Там лежал темный блестящий кожаный футляр. Она нерешительно взяла его в руки; возможно ли, чтобы существовало два одинаковых футляра? Каролина открыла крышку. Перед ней лежало бриллиантовое колье, проданное ею вчера Дюрану, – свадебное украшение ее матери, которое по желанию отца однажды должно было стать ее свадебным украшением. Она тихо провела рукой по сверкающим камням. Не понимая, как оно сюда попало, она восприняла это как чудо.
      Марин поставила на стол золотые тарелки с теплыми благоухающими вафлями, а к ним две хрустальные вазочки с фисташковым мороженым и придирчиво окинула все взглядом.
      – Приспустить еще немного маркизы?
      Герцог, прежде чем ответить, взглянул на Каролину.
      – Нет, и так хорошо. Фазан был просто объедение. Как жаль, что я слишком редко бываю здесь.
      Лицо женщины расплылось в улыбке. Сделав реверанс, она укатила столик с грязной посудой.
      Теплый ажурный свет наполнял библиотеку, в эркере которой они сидели. Герцог поднялся и с вазочкой в руке прислонился к подоконнику. Каролина чувствовала на себе его взгляд, а когда посмотрела вверх, улыбались лишь его губы, а глаза оставались серьезными.
      – Эта комната будто сделана специально для вас, – произнес он. – Она делает ваши глаза фиолетовыми, темно-фиолетовыми – как темные аметисты.
      Она подхватила его легкий тон:
      – А вам идут высокие испанские воротники.
      – К сожалению, они вышли из моды. Но я не отступаюсь от своих причуд.
      Всю трапезу Каролина поджидала удобного момента.
      – Я бы хотела поблагодарить вас за колье. Это старинное фамильное украшение. Я должна была надеть его на свою свадьбу.
      Он сел рядом с ней. Решительным и в то же время робким жестом положил ладонь на ее руку.
      – Я воспринимаю это как добрый знак, а вы? Не хочу настаивать, но… – Он замолчал и отодвинулся от нее.
      Дверь в библиотеку открылась, и на своем кресле въехала Мелани.
      – Я уж боялась, что наш литературный час сегодня не состоится, – ее голос был тонким и ломким, как стекло. – Я хотела сообщить тебе о визите. Тебя ожидает некий аббат Герен, – она сделала знак слуге, тот ловко развернул коляску.
      Когда дверь за ними закрылась, Каролине показалось, что Мелани все еще находится в комнате.
      – Я должен вам кое-что объяснить, – произнес герцог. – Слова всегда говорят лишь половину, и тем не менее я попробую. Это было в Англии, шесть лет тому назад, в доме одного друга. Мелани, она чудесно говорит по-французски, хотя сама англичанка, обучала детей французскому. Она была сиротой. Опекун обманным путем лишил ее маленького наследства, муж ее бросил. Все это я знал еще до того, как увидел ее. Я был на ее стороне еще до знакомства с ней.
      Каролина попыталась отмахнуться, но рассказать об этом явно было его внутренней потребностью, он слишком долго носил это в себе.
      – Мелани – не тот тип женщины, который может вскружить мне голову. Но у меня было ощущение, что она нуждается в моей защите. Я привез ее в дом своей бабушки в качестве чтицы. Я брал ее с собой в общество. Делал все, лишь бы доставить ей радость. И во сне я не мог подумать о том, что она это воспримет как-то иначе. Я никогда не давал ей ни малейших надежд, я был слеп к ее чувствам, потому что не любил ее. Когда полтора года назад я решил вернуться во Францию, она была сломлена. С тех пор она парализована. Я не мог оставить ее там одну. Я был с ней у лучших врачей. Ничего не помогло. А теперь я начинаю понимать Мелани. – Произнеся эти слова, герцог зашел за стул Каролины и положил руки ей на плечи. – Нет ничего ужаснее безответной любви. – Он чуть крепче сжал ее плечи. – Я хотел, чтобы вы знали все это. Я свободен, свободен для любви, которая будет взаимной.
      Каролина не отвечала. Этот мужчина, его слова, летний день, врывающийся в окна теплой, яркой и благоухающей струей, овернское вино, сладкой тяжелой мелодией певшее в ее крови, – во всем было что-то волшебное. Она невольно закрыла глаза. Вчера, открыв письмо, которое ей вручила баронесса Эври, она думала, что все чувства умерли в ней. Теперь же она воспринимала свободу, возвращенную ей судьбой, как нечто ценное. Мысль о замужестве никогда не приходила ей в голову. Помолвка с Летерпом была не более чем игрой двух детей.
      Герцог Беломер заглянул в это мечтательное лицо. Он знал ее уже полтора года, и все время она оставалась для него загадкой, но никогда не была столь загадочной, как этим утром в гавани Рошфора, когда она оперлась о его руку и села в его карету. Теперь он уже почти мечтал о том, чтобы увидеть ее слабой, сознаваясь себе однако, что был бы разочарован.
      Каролина встала. С улыбкой она произнесла:
      – Вы ждете ответа?
      – Нет, – серьезно ответил он. – Я не жду ответа, во всяком случае, сейчас.
      Он не хотел завоевывать Каролину, пользуясь ее слабостью; он дождется часа, в который она сама отдастся ему. Иначе он не мог…
      Каролина проснулась от шепота под своим окном. Мягкие сумерки заполнили комнату. Голоса смолкли. Она соскочила с кровати, подбежала к окну и в испуге отпрянула при виде человека, направлявшегося от ее окна к реке вдоль живой изгороди из розовых кустов. Квадратные приподнятые плечи под темной сутаной, деревянная марионеточная походка. Был только один человек, похожий на этого: монсеньор Лоренцо Нери!
      Фигура исчезла в отверстии в изгороди. Никаких сомнений, это был Нери. Каролина быстро натянула на себя одежду, разложенную на банкетке возле кровати, накинула на плечи серо-перламутровую кашемировую шаль. Потом сбежала вниз по лестнице, через холл и садовый павильон, на свежий воздух.
      Она попала в один из хозяйственных дворов, упиравшийся в конюшни. В клетке свора коричневых охотничьих собак с лаем бросалась на решетку. Наконец Каролина нашла калитку, которая вела наружу. Она вышла через нее, узнала спускающийся вниз к реке луг, который она видела из своей комнаты. Трава становилась все более влажной и топкой, камыши все выше. Ненадолго она замерла в нерешительности. Потом обнаружила узкую протоптанную тропинку, которая вывела ее к самой реке. У деревянных мостков покачивалась лодка. Темный след петли на столбике говорил о том, что здесь была привязана и вторая лодка – еще несколько минут назад… Она прыгнула в колыхающуюся лодку, отвязала канат от столбика и оттолкнулась веслом от мостков.
      Чем дальше уносила ее лодка вниз по реке, тем больше ей казалось, что она обозналась. Река извивалась между берегами, становившимися все круче и круче. Сумерки сгущались. Развалины крепости четко выделялись на фоне пламенеющего неба. Удвоив свои усилия, она плыла прямо на мрачные скалистые стены, словно надеялась там получить ответы на свои вопросы.
      Каролина слишком поздно поняла, что река впадала здесь в подземный канал. Она попробовала направить лодку к берегу, но не справилась с усилившимся течением, которое понесло ее в канал. Пригнувшись и вынув весла из воды, она скользила в темноте, неожиданно окружившей ее. Каролина чувствовала, как стучит сердце и шумит в ушах, сама не зная, то ли это ее кровь, то ли шум воды, многократно умноженный под сводами эхом.
      Вспыхнул красноватый отблеск. Канал расширялся, водоворот закрутил лодку, песок заскрипел под килем. Перед ней простиралось открытое море, почти черное под догорающим заревом заходящего солнца. За ее спиной возвышался скалистый крутой берег. Гнезда стрижей лепились в трещинах, из расщелин торчали кусты, серые и голые, как скала, питавшая их. На илистом грунте узкой полоски берега, затянутой зелеными вязкими морскими водорослями, прилив начертил свои узоры. Солнце зашло. И последнее, что увидела Каролина перед надвинувшейся темнотой, был парусник. Слабый свет лился из окон его каюты. Паруса дрябло висели на реях, и корабль очень медленно выходил из бухты, завоевывая морское пространство… Может, этот корабль взял на борт монсеньора Нери? Но как он вообще попал сюда, в Пре-де-Ро, в имение Беломера? Она не могла себе представить, чтобы герцог Беломер знал об этом, он, который открыл ей глаза на то, что священник – орудие в руках Фуше. А Мелани? Теперь она вспомнила, что второй голос под ее окном был женский…
      Чем больше она размышляла, тем необъяснимее и непроницаемее становилось все, как темная вода, которая вдруг превратилась во что-то тяжелое, когда она попыталась грести назад, в подземный канал. Теперь она плыла против течения и лишь с большим трудом продвигалась вперед.
      Она уже была склонна посмеяться над своим приключением, как вдруг жалобный стон над ней заставил ее похолодеть. Она ощупала мокрые скалистые стены и вдруг обнаружила кольцо для причаливания. Подтянув лодку, она с удивлением нащупала выбитые в скале ступеньки. Привязав лодку к кольцу, она одним прыжком перемахнула на узкую лестницу. Шаль соскользнула у нее с плеч, но она этого не заметила. Держась рукой за каменную стену, она стала подниматься по скользким ступенькам. Но вот ход закончился. Перед ней была глухая стена. Она еще раз тщательно ощупала ее. Неожиданно гладкая плита поддалась, сдвинулась в сторону и без единого звука исчезла в стене. Ничто не могло быть более жутким, чем это абсолютное беззвучие.
      Лестница поднималась теперь дальше в противоположном направлении, и казалось, ей не будет конца. У Каролины было ощущение, что она спасается бегством от эха собственных шагов. Наверху затеплился слабый свет. Еще пара ступенек – и она оказалась в какой-то галерее, амфитеатром опоясывающей огромный зал.
      Догоравший огонь в камине излучал тот неверный свет, в котором предметы расплывались и каждую секунду меняли свою форму. Каролина как завороженная смотрела в зал. Два факела, слева и справа от камина, еще дымили под железными колпачками, которыми были затушены. В воздухе витал резкий запах мужских сапог, которые сушили над огнем; совсем недавно здесь были люди.
      Глаза Каролины, уже привыкшие к полумраку, разглядели темные углубления в стене по всей галерее. Это были двери. Она подошла к первой. Уже прикоснулась к дверной ручке, как вдруг замерла. Что она рассчитывала там найти? Разум предостерегал ее, советовал повернуть назад. Но желание разгадать тайну этой подземной крепости в скалах было слишком велико.
      Она распахнула дверь – и в испуге отпрянула. Что-то дважды задело ее по щеке. С пронзительным жалобным криком из проема окна вылетела парочка стрижей и упорхнула в ночь. Наполовину сорванный с петель ставень с тихим скрипом покачивался туда-сюда.
      В следующих помещениях она находила то же самое: птиц, испуганно улетавших прочь, влажный соленый запах моря, эхо прилива. Но интуиция не подвела ее: наконец одна из комнат подтвердила ее предположение, что здесь должны быть люди: ветчины и копченые колбасы свисали с потолка. На деревянных полках лежали караваи хлеба, на полу стояли бочонки с вином. В соседнем помещении хранилось оружие: у стены аккуратно составлены ружья, на столе – начищенные до блеска пистолеты, на полу – железные бочки с порохом. Дальше была комната с застеленной белой простыней лежанкой, с медицинскими инструментами и аптекарским шкафчиком, а еще что-то вроде кабинета с целым арсеналом печатей и странной маленькой машиной, напомнившей Каролине пресс для изготовления гравюр на меди.
      Она открыла еще одну дверь – и отшатнулась. Огонь свечи на столе замигал от сквозняка. Здесь явно кто-то только что был. Открытый гримировочный ларец с наклоненным зеркалом и баночки с кремами, рядом неглубокий тигель с воскообразной массой телесного цвета, черный парик на подставке, наклеивающиеся брови. Все как в гримерной театрального актера.
      Слева от стола стояла длинная вешалка, на которой висели униформы, одежда кучера, шляпы, крестьянские костюмы, монашеские рясы. Каролине закралось подозрение, что где-то она все это уже видела. Она взяла свечу со стола и подошла к тяжелому кожаному занавесу, перегораживающему комнату. С внезапной решимостью она резко раздвинула его – и похолодела.
      Перед ней был тот, кто разбудил ее и привел сюда силой злого демона. Пара колючих неподвижных глаз была направлена на нее. На сладострастных и в то же время язвительно сжатых губах застыла улыбка. Каролина ошеломленно разглядывала это лицо. Это и был и не был Нери – она стояла перед поразительно похожей восковой куклой. Ее испугала маска…
      Свеча выпала у Каролины из рук и с шипением погасла на полу. От ее смелости и хладнокровия вдруг не осталось и следа. Она бросилась вон из комнаты, помчалась по галерее, вниз по деревянным ступенькам в зал с камином. Ей казалось, что она должна кричать, наполнить этот дом с привидениями своим голосом, заставить прячущихся здесь людей выйти из укрытий – иначе она сойдет с ума.
      Тут она услышала позади себя какой-то шорох Страх сковал ее тело. В тот же миг она почувствовала на себе чьи-то руки. Она истошно закричала на весь зал. От ужаса у нее подкосились ноги.
      – Каролина, – тихо произнес мужчина за ее спиной. – Вы можете доверять мне.
      Странное превращение произошло с ней. Она хотела обернуться, увидеть его лицо, желая найти подтверждение своей безумной надежде, жарким потоком захлестнувшей ее. Но его руки так крепко держали ее, что она была не в состоянии двигаться.
      – Вам нельзя меня видеть.
      Она дрожала от волнения. Но страха больше не было. Сила его рук казалась ей доброй и нежной. Она вдруг ощутила всем сердцем то, что смутно предполагала: это был он. С того самого дня, когда в Сен-Дизье он спас ее от казака, она ждала его. Она бессознательно искала его в Париже, на Эльбе, во Флоренции, в Розамбу – где бы она ни была, что бы с ней ни случалось, теперь она это знала, она прошла все дороги, чтобы найти его.
      – Ну скажи мне, скажи, что это ты, Жиль… – Она почувствовала, как он подхватил ее и понес.
      Она не знала, где она была, не знала, мужчина ее нес или это она увлекла его за собой, его это были руки, которые уложили ее на кровать и расстегнули ей платье, – или ее. Она лепетала его имя, цеплялась за него, ее голос и руки тоже не принадлежали ей больше, а были лишь дурманом.
      Ее собственное тело непрестанно будило ее в эту ночь, молодое проснувшееся тело, требовавшее мужчины. И как она только могла жить, не зная такого наслаждения? Ей казалось, что она умрет от него. И уже не он один раздувал пожар страсти. Без всякого стеснения вновь и вновь она разжигала его сама…
      Она тихо повернула голову. Но и на этот раз он проснулся раньше ее. Он соскользнул с ложа и зажег в глубине комнаты свечу. Она не испугалась и даже не была удивлена, увидев бархатную маску, почти целиком скрывавшую его лицо. Лишь прижалась головой к его щеке.
      – Почему? – тихо спросила она, не ожидая ответа.
      В этот момент ей казалось, что она узнала и полюбила бы его в любой маске.
      – Я не могу тебе этого сказать… пока не могу. Но время скоро придет, и тогда…
      Она склонилась над ним и рукой закрыла ему рот.
      – Я и так вижу тебя, – прошептала она. – Своими губами, руками, своим телом, сердцем, – ее губы коснулись его волос, шеи.
      Он отпрянул назад, но она уже обнаружила безобразящий шрам: багровую борозду, глубоко пропахавшую затылок. Она почувствовала, что коснулась его тайны, что один вопрос разорвет темную завесу, окружавшую его.
      Она заглянула в его глаза под маской. Но тут его руки обхватили ее тело, а поцелуи погасили все вопросы, все мысли в ней.
      – Дай мне умереть, – прошептала она.
      Позже она проснулась в кресле у камина.
      Огонь потух, но горка пепла все еще излучала тепло. Через две глубокие зарешеченные оконные ниши падал серый тусклый свет. На низкой кожаной банкетке лежала ее одежда. Его не было, он ушел, и она не знала, где он теперь и когда она вновь увидит его. Она откинула покрывало из меха выдры и начала одеваться. Сладкая тяжесть переполняла ее, и она знала, что это любовь.
      Под своим платьем она нашла расческу и зеркало. Она растроганно разглядывала простые предметы. Он думал о ней и положил их сюда. Она расчесала волосы, но в зеркало не смотрелась. Лишь его глазами она хотела видеть себя этим утром, новое существо, созданное им прошедшей ночью.
      В камине она заметила нарисованный на пепле его знак: крест. Присев на корточки, она нежно провела рукой по этому приветствию и вдруг обнаружила под пеплом наполовину обуглившиеся клочки бумаги. Она вытащила их и разложила перед собой на каменной плите, но огонь оставил лишь отдельные буквы, не имеющие смысла.
      Каролина убрала к себе клочки, подумав, что ведь это письмо он держал в руках, его глаза скользили по этим буквам. Она рассеянно смотрела на пепел. Все вопросы вновь всплыли перед ней, и ни на один она не знала ответа, даже на тот, померещился ей Нери или нет, когда она думала, что преследует его…
      На старом месте она нашла лодку, и когда выплыла из подземного канала, на востоке занималась первая заря. Еще были видны звезды, но свет их был неярок, а контуры расплывались, как белые мазки на голубой промокательной бумаге.
      Легкий утренний туман стелился над лугами. Крыши Пре-де-Ро были влажными от росы. Когда она вошла в тихий дом, Каролине почудилось, что она вернулась в свои девические годы в Розамбу, в то самое утро, когда после своего первого приключения она тайком на цыпочках кралась в свою комнату. Дойдя до коридора, в который выходили двери ее комнат, она услышала чьи-то шаги; это была Марин, которая спускалась по узкой деревянной лестнице с верхнего этажа, держа в руках серебряный поднос с чашками, бокалами и чайником. Каролина помедлила. У нее была потребность побыть одной, заснуть, сохранив тепло его объятий, которые она еще ощущала физически, вернуть во сне прошедшую ночь. Но было еще кое-что, невысказанный вопрос, слабая надежда, в которой она не признавалась сама себе, – а вдруг Марин могла дать ответ. Она непринужденно пошла навстречу служанке.
      – Графиня уже на ногах? – Марин удивленно уставилась на нее.
      – Да, мне больше не спалось. Немного погуляла у реки.
      – А все, кто в первый раз в Пре-де-Ро, говорят, что спят здесь особенно хорошо – морской климат… Накрыть вам завтрак тоже в обсерватории?
      – Обсерватория? – Каролина теперь вспомнила, что видела круглую надстройку на башне.
      – Да, – Марин показала на лесенку. – Пару лет назад герцог приказал перестроить под нее колокольню. Он вам еще ее не показывал? Он там проводит целые ночи.
      Интересно, а эту ночь он тоже там провел? Этот вопрос она не посмела задать.
      – Что вы будете пить? Какао, чай, кофе?
      – Чай со сливками и все, что может предложить ваша кухня. Это, наверное, морской воздух действует, но у меня зверский аппетит.
      Марин быстро удалилась по галерее. Каролина посмотрела ей вслед. Она нерешительно подошла к большому овальному зеркалу, висевшему над позолоченной консолью. Это было ее лицо, ее черты, но как они преобразились. Она вспомнила о словах, которые как-то сказал ей герцог Беломер: да, она была сомнамбулой. Она видела и в то же время была слепа, чувствовала и оставалась безучастной. Она шла над пропастью и не спотыкалась, она разжигала страсти и грелась около них, как у огня. А теперь она сама была огонь и бездна.
      Она убрала локон со лба и поспешила вверх по лестнице в обсерваторию.
      Лестница заканчивалась полукруглой, обшитой деревом прихожей, наполненной книгами, атласами и инструментами. Ей показалось, что она слышит голоса, которые стихли, когда она приблизилась к двери.
      Герцог резко обернулся на своем вращающемся высоком табурете, оторвавшись от телескопа, и вопросительно посмотрел на нее.
      – Вам так трудно переносить одиночество, когда я оставляю вас одну?
      Она вдыхала запах лаванды, окружавший герцога, прислушивалась к его голосу, немного жеманной манере произносить слова.
      – Я не думала застать вас здесь. – Она заметила дверь в книжной стенке сбоку.
      Каролина была уверена, что, входя, слышала щелканье замка.
      Она не могла поступить иначе: она подошла и открыла дверь. За дверью стоял Нери. Странно, но она не испытывала ни испуга, ни удивления. Колючие глаза монсеньора Нери под тяжелыми веками блуждали между нею и герцогом. Он попытался улыбнуться.
      – Послушайте, – подал голос герцог. – Я попытаюсь объяснить вам…
      Она отвернулась, не в состоянии больше смотреть в это лицо. Герцог продолжал что-то говорить, но она не обращала на него внимания. Ее разочарование, ее горечь были чересчур велики. Она вышла из обсерватории и спустилась по узкой лестнице. Ей хотелось, чтобы каждый шаг на мили уносил ее от обоих мужчин. Она не желала вести борьбу с призраками. Она хотела все забыть.
      Перед дверью в комнату ее догнал герцог.
      – Графиня, пожалуйста, позвольте мне вам объяснить!
      – Это ваш дом. Вы не обязаны отчитываться передо мной. Я должна попросить прощения, что забылась и открыла потайную дверь.
      – Вы должны выслушать меня, мои причины…
      – У вас найдутся причины, но я не хочу их слышать. Я хочу забыть и никогда больше не вспоминать о кошмаре. Вы сами предостерегали меня от этого мужчины, а теперь я его встречаю у вас. Его, вероятно, зовут аббат Герен?
      – Герен или Нери – имена несущественны. – Герцог подошел к шахматному столу. Взял одну из фигур, выполненную в стиле рококо из расписанного вручную севрского фарфора. – Слон, конь, пешка. Фигуры в большой игре Фуше каждый день надевают новые маски. Он любит игру, двойную, тройную. Обман – его главная и единственная страсть. Он ставит сцены, придумывает реплики для своих масок, а сам остается в тени, за занавесом, в своей стихии.
      – А какую маску носите вы? – спросила Каролина. – Ведь вы тоже втянуты в игру, герцог? Иначе не прятали бы от меня аббата?
      – Я не хотел пугать вас.
      – Это была единственная причина? Или вы на миг утратили контроль над игрой? Вы думаете, и со мной можно играть, как вы играете со всем и всеми? – Она замолчала, растерявшись от превращения, произошедшего в его лице.
      Его глаза вспыхнули огнем, который она впервые видела в нем.
      – Да, я играю, – задумчиво произнес он, будто себе самому. – Это страсть, времяпрепровождение мизантропов. Человек уже не может больше остановиться, и иногда невозможно отличить игру от реальной действительности, – он посмотрел поверх нее. – Только в данном случае речь идет о Франции. Она в руках Фуше. Впервые он получил то, что всегда хотел – неограниченную власть над этой страной.
      – Тогда Франция для всех станет адом. Как она стала под конец для моего отца.
      – Графиня! Попробуйте хоть раз доверять не только чувствам, а послушать.
      Каролина отвернулась.
      – Я не знаю, как вы хотите меня убедить, что тоже не мошенничаете, – тихо проговорила она.
      – Фуше – хозяин в Париже. От него зависит, что случится дальше: будет ли Франция опять королевством или придет второй Наполеон. В настоящий момент в Тюильри с пышностью реставрируются покои императрицы Марии-Луизы и ее сына, римского короля. По приказанию Фуше. Его тайные посредники – в Вене. Фуше – игрок, и сын Наполеона – самый большой козырь в его картах. Его посредники находятся и в Генте, у Людовика XVIII. Фуше знает, что Бурбон дрожит перед этим ребенком и если после двадцатипятилетнего изгнания снова хочет взойти на престол, вынужден будет считаться с Фуше.
      – Никогда! – импульсивно воскликнула Каролина. – Никогда король не протянет руку Фуше, человеку, пославшему на гильотину его брата!
      – Человек, который рвется к власти, может многое забыть. Он облегчит свою совесть у духовника – и потом примет от Фуше присягу. Я поеду с монсеньором Нери в Гент… с посланием для короля.
      Каролина растерянно смотрела на герцога.
      – Вы собираетесь поддержать Фуше? Человека, который истребил всю вашу семью?
      Герцог нахмурился.
      – Нет, вы не можете этого понять! Женщины слепы, когда они ненавидят.
      – Вы не знаете, что такое ненависть.
      – Есть кое-что и похуже: двадцать лет тайной вражды, двадцать лет терпеливого выжидания. Нет, Фуше можно одолеть только его собственным оружием!
      Да слушала ли она вообще его? Какое ей дело до всего этого?
      – Поймите же, почему я вынужден так действовать! – продолжал герцог. – Месть – слишком мало за то, что он сделал моей семье. А вот принудить его, человека, который преодолел тысячу ступенек – всегда терпеливо, всегда бдительно, – принудить его нетерпеливо и слепо шагнуть в бездну… – Только теперь герцог, похоже, заметил, что она не слушает его. – Вы молчите, графиня. Вы всегда молчите… – У него вдруг стал беспомощный вид.
      Жестом, словно он действует против собственной воли, он поправил ей сползшую кашемировую шаль, потом резко отвернулся и ушел.
      Только теперь до ее сознания дошло, что происходило. Герцог Беломер играл по правилам Фуше, в качестве его посредника он поедет в Гент к Людовику XVIII.
      «Он безумец, – подумала она. – Приезжает в Рошфор, забирает меня сюда, в Пре-де-Ро, делает замаскированное предложение и в тот же день принимает Нери! Он знает, что этот человек желал моей смерти. Он входит в союз с моими врагами и потом еще требует, чтобы я его поняла…»
      Понять! Вечно мужчины используют это слово, когда требуют от женщины невозможного. Жизнь могла бы быть такой простой, ясной и красивой, но мужчины усложнили ее, превратили в лабиринт, из которого потом сами не нашли выхода. И почему женщины убегали в ясный, безжизненный миропорядок монастырей, она поняла именно в этот момент, а заодно и то, другое бегство в чувственный угар, в вожделение без любви. Может, действительно жизнь – всего лишь игра и глуп тот, кто ожидает от нее большего…
      Каролина вышла из своей комнаты и быстро направилась в помещение для прислуги. Бату стоял у окна с решеткой, выходившего на внутренний двор, и смотрел, как двое слуг выводят из конюшни четырех лошадей рыжей масти и запрягают их в стоявшую наготове, до блеска начищенную карету.
      Каролина приняла неожиданное решение. Она показала на двор.
      – Мы уезжаем, Бату, с этой каретой, для кого бы она ни готовилась. Принеси багаж из моей комнаты. Побросай в корзину, что лежит вокруг. Я подожду здесь. Поторопись! И будет лучше, если тебя никто не увидит.
      Ничто больше не могло удержать ее в этом доме. Она уйдет без злобы, без обиды, но и без единого слова прощания. Через несколько минут Бату вернулся с дорожной корзиной на спине. На руке он нес легкую розовую пелерину из тафты и накинул ее Каролине на плечи. Она бросила последний взгляд в окно. Лошади запряжены, кучер ждет на козлах. Она кивнула Бату.
      – Нам нужна только карета. Кучер нас не интересует!
      – Славная карета. И лошадки хорошие, – глаза Бату зажглись дерзким огнем.
      В этот момент он опять был пиратом; его тело напряглось, как когда-то перед прыжком на корабль, взятый на абордаж.
      Они вышли во двор. Бату распахнул дверцу, и Каролина уселась в карету. Бату взметнулся на козлы и выхватил из рук кучера поводья.
      – Слезай!
      – Карета для герцога…
      – Знаю. Но править буду я!
      Кучер ошеломленно уставился на негра. Потом вдруг стал звать на помощь. Не выпуская поводья, Бату схватил его под мышки и сбросил с козел. Кнут засвистел по спинам лошадей, и они резвой рысью взяли с места. Карета вылетела со двора. Каролина сидела на заднем сиденье и веселилась, как ребенок, сделавший шалость. Лишь когда они миновали мост, она высунулась из окна. Ее взгляд прошелся по замку Пре-де-Ро и дальше, до руин на крутом побережье.

24

      Служанки, достававшие воду из колодца «Четырех времен года», замерли, а мальчишки-савояры, завтракавшие в тени дрожек, тихонько присвистнули сквозь зубы, когда увидели карету с золотым фениксом герцогов Беломер и в ней молодую красивую женщину, совсем одну.
      Когда карета свернула на улицу Варенн, где началась стена, огибающая парк дворца Ромм-Аллери, лошади перешли на шаг. Среди зелени платанов показался фасад, крашенный охрой, и светло-серые мраморные карнизы. Она опять была дома.
      Бату натянул поводья. Каролина сама открыла дверцу и вылезла, подобрав юбки. Она подошла к воротам из кованого железа и нажала на спрятанный в розетке механизм. Три широкие железные скобы раздвинулись. Бату открыл тяжелые створки ворот. Пока он въезжал во двор, Каролина нетерпеливо побежала вперед. Она вытащила ключ из бокового отделения своего мешочка, и тут увидела, прямо над замком, тяжелую квадратную печать с надписью: «Конфисковано. Французская республика. Президент Фуше».
      Ее рука опустилась. Взгляд скользнул по фасаду, по сторонам. Только теперь она заметила, что на посыпанном тонким белым песком пандусе росла сорная трава. С кустов рододендрона на центральной дорожке садовник не срезал увядшие цветы. На клумбах буйно разрослись и цветы, и сорняки.
      Рядом что-то сверкнуло. Бату вытащил из-за пояса короткий кинжал и собирался взломать печать, однако Каролина положила ладонь ему на руку и отрицательно покачала головой. Она не знала, что будет делать, и лишь испытывала ощущение, будто внутри ее начинает вращаться большое колесо. Каким слабым должен был чувствовать себя Фуше, каким неуверенным на своем президентском кресле, если он испытывал страх перед именем Ромм-Аллери! Но именно эта слабость и делала его таким опасным.
      Она убрала ключ и направилась к карете. В мыслях она перебирала людей, которых знала в Париже. Их было много, а по сути, не годился никто. Но она должна была с кем-то поговорить. На ум пришел только один – нотариус отца Цезарь Сорель, который, сколько она помнила, всегда бережно и тщательно управлял состоянием Ромм-Аллери, словно это было его собственное.
      Она повернулась к Бату.
      – На улицу Мазарен, номер 17.
      Служащий конторы провел Каролину в салон.
      – Соблаговолите немного подождать.
      Она поблагодарила. Эта небольшая комната с прохладным воздухом, выцветшей зеленью шелковых обоев и видом в заросший сад была ей приятна после езды по кипящим от жары и шума бульварам в душной, закрытой карете.
      Она хотела было взять газету из резного липового шкафчика, как дверь напротив открылась.
      – Суб югум суаве, – услышала она знакомый голос нотариуса. – Под сладкое ярмо. – Молодой смех ответил ему. – Двадцать миллионов со многим примиряют. К тому же, как говорят, он всегда был нежным супругом.
      Из соседней комнаты вышел молодой человек. Темно-коричневый костюм подчеркивал стройное, почти изящное телосложение высокой фигуры. Но Каролина смотрела только в его лицо, показавшееся ей знакомым, хотя она была уверена, что никогда не встречала этого мужчину. Ровный овал лица, мягкие каштановые волосы, карие глаза, едва заметная улыбка – кого же он ей напоминал? Он разглядывал ее с тем неприкрытым любопытством, которое в Париже могли бы простить только солдату, художнику или итальянцу. Он поклонился, словно извиняясь, и вышел из комнаты. Каролина озадаченно посмотрела ему вслед. Слуга открыл дверь:
      – Графиня де ля Ромм Аллери!
      Цезарь Сорель, седовласый и тучный, восседал в зеленом кожаном кресле за массивным письменным столом, под которым лежал большой кот. В его густой шерсти шестидесятидевятилетний нотариус грел ноги – единственное, чем он спасался от подагры.
      Он поднялся, пошел Каролине навстречу и придвинул ей кресло.
      – Вы ведь видели молодого человека, который только что вышел из моего кабинета?
      Каролина кивнула. Она знала его особенность никогда прямо не переходить к делам и тем не менее была удивлена. Сорель показал на массивную полку красного дерева, на которой лежали документы.
      – Граф Кастеллан и я только что обсудили проект брачного договора – это один из самых странных браков, которые я когда-либо заключал: старый якобинец и молодая дама самых голубых кровей Франции.
      Каролина вопросительно посмотрела в лицо нотариусу.
      – Терпение, графиня, вы сейчас поймете меня. Молодой человек, которого вы только что видели, – будущий шурин герцога Отрантского. Его сестра Габриэла выходит замуж за Фуше, или, скорее, Фуше тратит двадцать миллионов, чтобы наконец целиком принадлежать к «обществу», а Кастелланов эта свадьба спасает от конфискации их владений… Да, вот такие дела в Париже! Я бы с радостью сказал вам: добро пожаловать, я всегда рад видеть вас, но в данный момент мой совет мало чем сможет помочь вам. Вы пришли по поводу конфискации?
      Она кивнула. Она была словно в тумане.
      – Я только что приехала в Париж. Когда я хотела попасть в наш дом…
      – С каждым днем таких становится все больше. Половина моих клиентов уже уехали из Парижа.
      – Но разве нельзя сопротивляться, попытаться подать в суд? Что мне терять?
      Он посмотрел на нее, его глаза с черными мешками под ними были с мутной серой поволокой.
      – Что вам терять? Многое, графиня! У вашего отца шестое чувство на деньги. Даже я, управляющий его финансами, спрашиваю у него совета, когда хочу вложить свои деньги. Он был первым, кто почуял дело с испанскими бонами, первый, кто покупал железнодорожные акции…
      Каролина нетерпеливо слушала. Она не могла понять, куда клонит нотариус.
      – Когда год назад он здесь, в Париже, аннулировал свои счета и депозиты, я не понял его. Как теперь оказывается, он действовал правильно. Фуше кипел от ярости, когда обнаружил, что не сможет ничего прикарманить для банка Франции. Он сам лично потрудился прийти ко мне, но мой несгораемый шкаф тоже оказался пуст… Вы должны были бы предупредить вашего отца. В Розамбу он в безопасности, в стороне от линии огня, но здесь…
      Она подняла глаза. Неужели он действительно не знает? Весть еще не дошла до Парижа?
      – Мой отец мертв, – произнесла она. – Он умер в Розамбу… – она не сразу сообразила, – пять недель тому назад.
      – Извините, графиня.
      Возникло неловкое молчание. Нотариус открыл одну из папок, словно ему надо было уцепиться за что-то осязаемое.
      – Конфискация имущества вашего отца была объявлена, стало быть, Фуше тоже еще не знает… – Он помолчал, потом задумчиво продолжил: – Это многое меняет. Я полагаю, вы знаете, где находятся деньги и бумаги?
      Странные противоречивые чувства боролись в Каролине. Вспомнился вечер перед их бегством из Розамбу: часовня, отец, показывающий ей каменную плиту за алтарем.
      – Думаю, что да, – ответила она.
      – Послушайте меня хорошенько, графиня! Действуйте так, словно вы этого не знаете. Возьмите кредит, я поручусь за вас. И уезжайте из Парижа. Переждите события в Розамбу. Как знать, может, через несколько недель все изменится, и тогда мы получим назад двадцать тысяч франков за лошадей, проданных с аукциона.
      – Моего Месяца продали с молотка! – Каролина даже вскочила. Цифры, акции – все это ей ничего не говорило, но Месяц… Только теперь она поняла, что произошло. Ей принадлежало лишь то, что было на ней. Прочь из Парижа! Она больше даже не имела права стоять там, где стояла. – Почему вы это не предотвратили? Кто продал Месяца? Я должна вернуть его, сколько бы он ни стоил!
      Нотариус поднял взгляд от бумаг. Всю свою жизнь он служил разуму и целесообразности, но любил всегда другое – иррациональное.
      – Я побеспокоюсь об этом, как только будет возможно. В настоящее время у нас связаны руки, и у меня тоже, – он поднялся, взял ее руку. – Не делайте ничего необдуманного! Подождите. Не надейтесь на справедливость – в Париже сейчас важно одно: быть на стороне победителя, – он замолк, однако не выпускал ее руку, как озабоченный отец, который боится произнести одно неверное слово.
      – Благодарю вас, – она улыбнулась. – Я запомню ваши слова. – Шурша юбками, она направилась к двери.
      Как она похожа на своего отца, думал Сорель, провожавший ее взглядом. Когда у других мужество уже на пределе, у нее оно только просыпается.
      Карета катилась по мосту Пон-Неф. Легкий ветерок надул занавески и принес с собой немного затхлый запах Сены, запахи апельсиновых деревьев и мятного лимонада, которым торговали девушки под разноцветными зонтиками. Улица Сент-Онорс, Вандомская площадь, элегантно одетые люди, роскошные витрины. Она была богата, очень богата. Ее отец спас деньги от Фуше, она знала, где они лежали, но для нее они были не состоянием, а свободой. Деньги были оружием, они означали власть. Она постучала в окошечко Бату.
      – В «Палатин».
      И когда через несколько минут владелец отеля «Палатин» назвал ее герцогиней, она поняла, что деньги – еще и волшебная палочка. Она шагала по голубому лугу толстого бельгийского ковра, вдыхала сладкий аромат белых лилий, которым было тесно в сужающихся книзу золотых вазах; пажи в белых костюмах в стиле рококо и посыпанных серебристой пылью париках открыли перед ней двустворчатые двери номера-люкс: ее глазам предстал салон в белых и золотых тонах, на столике стояли охлажденное шампанское и разнообразные паштеты. Безмолвная горничная исчезла с платьями, выгруженными из дорожной корзины, и вскоре принесла их обратно отутюженными. Парикмахер с усталыми глазами и быстрыми, легкими движениями предложил свои услуги.
      Только она осталась одна, как снова постучали в дверь и курьер передал ей узкий конверт, дав понять, что должен ждать ответ. Она вскрыла конверт и увидела герб: золотая колонна, обвитая змеей. Невозможно было выбрать более характерный герб для герцога Отрантского, чем этот. Он просил о встрече на набережной Вольтера. В два часа.
      Она и полдня не пробыла еще в Париже, как он уже знал об этом. У нее в запасе был час. Этого времени хватило бы, чтобы быть далеко от Парижа… Но нет, этой радости она ему не доставит и не убежит от него. Она повернулась к курьеру:
      – Я буду вовремя.
      Она долго в раздумье стояла перед платяным шкафом и пыталась представить себе того Фуше, о котором до этого никогда не думала, мужчину, который собирается жениться на молоденькой девушке. В конце концов она выбрала атласное платье цвета лаванды. Это был верный цвет для серого кабинета на набережной Вольтера. Сверху она набросила чуть более темную накидку того же цвета из тончайших кружев, которая гармонично легла на блестящий атлас, а на шее расцветала слегка обозначенным воротником а-ля Мария Стюарт.
      Шаги служащего шаркали перед ней по лестницам и коридорам, двери открывались и закрывались. Секретари проверяли ее пропуск, ставили на нем печати. Она все дальше углублялась в лабиринт, который Фуше избрал в качестве своей цитадели. Каролина давно уже запуталась, в какой части здания она находится, и совсем перестала ориентироваться. Этот путь через нескончаемые серые коридоры должен был вселить неуверенность даже в того, кто не имел никаких оснований для страха. Отворилась новая дверь, высокие потолки, темные закрытые шкафы, пыльный серый свет.
      – Месье президент! – прошипел за ней служащий.
      Она стояла перед Фуше.
      Она заставила себя молча присесть в реверансе. Подняв голову, она наткнулась на два холодных рыбьих глаза на бесцветном лице. Ядовитая улыбочка играла на его губах. Он указал на стул с высокой спинкой.
      – Как это говорится? Раскаявшийся грешник вдвойне дорог…
      Она прибегла к обычной женской уловке и потупила глаза. Лишь снова совладав с собой, Каролина подняла голову. И как только она могла надеяться, что этому человеку свойственно хоть что-то человеческое!
      – С радостью вижу, что недооценил вас, графиня. Признаюсь, я не рассчитывал на то, что вы последуете моему вызову.
      – Я сочла это приглашением.
      Улыбка опять промелькнула на его лице, словно вмурованном в высокий жесткий воротник. Оно было похоже на зловещее самостоятельное существо, которому вовсе не нужно тело.
      – Если вы так хотите, пусть будет приглашение. Сразу скажу вам, я сожалею, что вы нашли опечатанным свой дом. Вы остановились в «Палатине»?
      Она кивнула.
      – Перейдем сразу к делу, – он вытащил из папки лист бумаги. Его тонкие пальцы почти нежно погладили пергамент. – Я ненавижу насилие там, где оно не нужно. Мне не так уж важно действительно привести этот приговор в исполнение, тем более что… – Он протянул ей лист.
      Каролина держала в руках смертный приговор отца, подписанный Фуше. Бумага выскользнула у нее и улетела на пол. Она нагнулась за ней. Секунду боролась с искушением порвать ее, швырнуть клочки Фуше в лицо и крикнуть ему: «Ты уже убил его!» Сама удивившись, откуда у нее нашлась сила воли, она положила лист на стол. Лишь руки ее дрожали.
      – Что я могу сделать для спасения отца? – В душе она ликовала, как легко у нее с языка сорвалась ложь.
      Фуше опять положил приговор в папку. Его глаза, приученные все отмечать и ничего не выдавать, пытливо прошлись по ее лицу, обстучали его, будто резцом по камню.
      – Женщины всегда были моими лучшими помощницами, – произнес он наконец. – И в этом случае мне, быть может, в силах помочь только женщина – там, где не справилось столько мужчин. – Он сел. – Существует один человек, который уравновесил бы жизнь вашего отца. И раз уж он однажды так чудесно спас его, тогда в Винсенне, почему бы не сделать это во второй раз? Он очень важен мне, этот человек. За него я бы отдал даже больше, чем только жизнь вашего отца.
      – Вы говорите загадками, – сказала Каролина. – Вам придется хотя бы назвать мне его имя.
      – Его имя? Жиль де Ламар. Оно известно всем. Я хочу знать, кто скрывается за этим именем!
      – И вы считаете, я смогла бы… – Она пыталась выдержать все его пронзительные взгляды.
      – Интуиция подсказывает мне, что да. Или, если желаете, тот факт, что он помог вашему отцу, что ваши счеты с Тибо он оплатил убийством! Оба эти раза я был уверен, что поймал его. Дважды он рисковал – ради вас. И если меня не подводит чутье, он сделал бы это снова. – Фуше поднялся из-за письменного стола. Отодвинул немного свой стул и марионеточным движением руки показал на папку. – У вас есть выбор. И никакой двойной игры! Надеюсь, вы избавите от этого и себя, и меня. Еще до того, как вы вошли в дом господина Сореля, я знал, что вы в Париже. И в будущем мне тоже будет известен каждый ваш шаг…
      Она не знала, зачем пошла к Фуше, лишь послушалась внутреннего голоса. Вот и теперь, снова оказавшись на улице, ослепленная ярким дневным светом, она шла к своей карете и понятия не имела, что будет делать.
      Бату открыл дверцу кареты и выдвинул лесенку.
      – К мосту Пон-Неф, – шепнула она ему. – Подъезжай близко-близко к закрытым дрожкам. Я хочу незаметно пересесть. Потом верни карету во дворец герцога. Мне она больше не нужна, – она сунула ему золотую монету в руку. – Потом ты свободен на сегодня.
      Дверца захлопнулась за ней. Карета выкатилась со двора на набережную Вольтера. Через заднее окно Каролина заметила открытый двухколесный экипаж с длинношеим мужчиной в зеленой клетчатой куртке, который поехал за ними. Она сделала знак Бату, и тот понял ее. На Пон-Неф он со своей четверкой втерся в самую густую толчею, и Каролина смогла незаметно пересесть на дрожки. Она задвинула занавески и попросила кучера немного подождать. Лишь удостоверившись, что экипаж с длинношеим поехал вслед за пустой каретой герцога, она назвала кучеру адрес одного известного мастера, делающего парики, – на набережной Ля-Турнель.
      Она знала, что отныне любой ее шаг мог решить не только ее судьбу, но и судьбу Жиля. То, о чем она страстно мечтала – чтобы он подал ей какой-нибудь знак, – могло теперь стать для них роковым.
      Уставшая, голодная, но довольная собой, вернулась она в «Палатин». В двух коробках, которые слуга нес за ней, лежали вещи, с помощью которых она собиралась так преображаться, чтобы шпики Фуше не смогли узнать ее, и даже этот длинношеий в зеленой клетчатой куртке, который сидел теперь в холле отеля и притворялся, что захвачен игрой в домино. Каролина умышленно прошла близко от него, и когда он вскинул глаза, вызывающе улыбнулась.
      Она заказала себе в номер ужин из перепелиных яиц, фаршированных трюфелями, запеченной корюшки, швейцарское вино и парфэ «Мазарен», однако отослала официанта, который хотел обслуживать ее. Каролина заперла дверь, сняла одежду, задвинула тяжелые темно-синие бархатные портьеры и расстелила широкую кровать с балдахином. Потом напустила в ванну воды, придвинула столик с кушаньями к ванне и стала ужинать, сидя в теплой, благоухающей ароматической солью воде, что обожала делать еще с детства. Теплая вода, еда, вино – все ее тело пронизывало блаженство. Нагая и еще влажная от купания, она юркнула в белые простыни. Лежа поперек кровати, слегка подтянув ноги и обняв руками подушку, она заснула в тот же миг…
      Проснулась Каролина в той же позе. Сквозь задвинутые портьеры тихо и сонно, как далекий прибой, проникали звуки ночного Парижа.
      Она на ощупь зажгла на столике керосиновую лампу из розового кварца. Часы показывали половину десятого. Каролина отбросила покрывало. Пройдясь по ласкающему ворсу ковра, зажгла остальные лампы. В салоне она развязала две еще не распакованные коробки и разложила платья, парики и маски. Потом села за туалетный столик. При свете лампы, особенно ярком благодаря двум стеклянным шарам, наполненным водой, она подколола волосы, загримировала лицо и надушилась. Потом подошла к окну и выглянула на улицу. По залитому светом бульвару проносились кареты, фланировали ночные гуляки. Откуда-то доносилось тихое звучание скрипок и смешивалось с гудением бульвара. Ее ничто не могло удержать. Она взяла белокурый парик, надела его перед зеркалом на голову и заколола шпильками. Быстрыми движениями застегнула легкий корсет и натянула шелковые чулки, потом надела белое платье, набросила на плечи домино розовой стороной наверх и застегнула его под самый подбородок. Немного подумав, Каролина спрятала лицо под серебристо-белой атласной маской, отделанной стразами. Погасила свет и вышла в коридор. Заперев за собой дверь, она спрятала ключ. Медленно спустилась по лестнице. Шпик все еще сидел за своим столиком в центре холла, серый от усталости, и играл в домино сам с собой. На этот раз он ее не узнал. Двустворчатые двери распахнулись перед ней. Она вышла и вдохнула свежий, ласкающий ночной воздух. У нее было такое ощущение, словно она вступает на вращающуюся поверхность карусели, которая уносит ее с собой.

25

      Музыка и смех встретили ее, когда она вошла в украшенные фонариками аркады Пале-Рояля. В ярких полуприкрытых шатрах сидели пары, которые и часу не знали друг друга. Вокруг фонтана в центре сада была оборудована танцевальная площадка. Каролина стала наблюдать за танцующими, как вдруг почувствовала возле себя руку мужчины, шуршащий шелк его сюртука. Она его моментально узнала – рядом с ней стоял тот самый молодой человек, которого она утром встретила у Сореля, граф Кастеллан, будущий шурин Фуше. В первый момент она отказывалась верить, что случай мог так неожиданно свести их здесь. Но он вовсе не обращал на нее внимания, а все время кого-то высматривал поверх танцующих пар. Потом их взгляды встретились. Улыбка заиграла в его карих с зеленью глазах. В них было почти то же откровенное бесстыдство, с которым он разглядывал ее сегодня утром.
      – Совсем одна ночью?
      – Раз ночь так хороша!
      Он предложил ей свою руку.
      – Тогда давайте танцевать.
      Они вышли на площадку и начали танцевать, но она чувствовала, что мысли его витают где-то в другом месте. Его взгляды снова ощупывали толпившихся у подиума, словно искали кого-то. Каролина остановилась посреди танца.
      – Я не знаю, чем заняты ваши мысли, но только не танцем.
      Он по-мальчишески залился краской.
      – Как вы догадались?
      Она подняла веер и раскрыла его, чтобы спрятать свою улыбку.
      – Может, потому что сама думаю о другом.
      Он удивленно посмотрел на нее.
      – Простите, – вытащив визитную карточку, он с поклоном протянул ее Каролине. – Кастеллан – Маджастр. Мои имена все стоят там. Их слишком много, я никогда не смогу их запомнить, – он опять огляделся. – Я ищу свою сестру.
      Ей приходилось сдерживать себя, чтобы не проговориться, не выдать, что она знает о нем больше, чем он мог предположить. Ей в голову пришла смелая идея.
      – Она часто удирает? Может, я смогу вам помочь найти ее?
      Он опустил голову. В нем что-то изменилось, он смутился и стал вдруг каким-то неуверенным.
      – А к чему, собственно, эта маска? – спросил он.
      – Может, у меня тоже строгий брат.
      Он облегченно рассмеялся.
      – Думаю, вас послало мне само небо.
      Они вышли из Пале-Рояля. Обитая медью карета отделилась от бульварной сутолоки, подхватила их, перевезла по мосту Понт-о-Шанж на остров Сите, а потом покатила по узким улочкам в тени собора Нотр-Дам. Граф Кастеллан, похоже, ехал вполне определенным путем, как будто не в первый раз искал там свою сестру. Булыжные мостовые становились все уже, темные дома с островерхими крышами подступали все ближе.
      Про остров Сите говорят, что это сердце Парижа, но Каролине казалось, что они углубляются в его чрево. Валь-д'Амур был районом, о котором она хотя и слышала, но никогда не отважилась бы попасть туда одна. Предположение, что графиня Кастеллан могла предаваться утехам в таком квартале, лишь усиливало любопытство Каролины. Они вышли из экипажа и стали подниматься по слегка забирающему вверх переулку; неожиданно внимание Каролины привлекла мощная фигура нубийца. Он стоял в тени арки, тяжелые блестящие украшения покрывали его руки. Кастеллан с отвращением пожал плечами.
      – Пойдемте дальше! Это зрелище не для вас! – Но Каролина не обращала на него внимания.
      Она прижалась лицом к большому стеклу, через которое могла видеть погруженное в красноватый блеклый свет помещение. Вокруг черной колонны в середине комнаты, оставив лишь узкий проход, стояли покрытые звериными шкурами низкие оттоманки. На них сидели вплотную друг к другу женщины, некоторые полуобнаженные; это были старые, увядшие женщины, ярко накрашенные и увешанные украшениями. Все взгляды были устремлены на колонну, к которой из темной глубины подвели негра. Молодой, сильный, мускулистый, стоял он перед ними с завязанными глазами и совершенно голый. Какая-то женщина с рыжими крашеными волосами и бледным, напоминающим мумию лицом, в котором живыми казались только подведенные глаза, подошла к нему и ощупала его тело. Потом вторая, третья. Они что-то выкрикивали, голос в глубине отвечал, и вдруг Каролина поняла, что там происходило: они предлагали денежные суммы за негра… В минуту все было закончено, негра увели, и другой занял его место. Каролина отвернулась. Она почувствовала, как краснеет под взглядом Кастеллана.
      – Я не знала, что существует такое, – запинаясь, пробормотала она. – Они продают их с молотка?
      Он посмотрел на нее полуукоризненно-полуоблегченно.
      – Я уж боялся, что вам это нравится. Да, они продают их на час, на ночь. Это называется негритянский бал. Пошли дальше. Такая женщина, как вы, не должна знать об этом!
      В Каролине проснулось упрямство.
      – Но вы же именно здесь ищете свою сестру. Не похоже, чтобы она вела монастырский образ жизни.
      – Да что там монастырь! Там они только входят во вкус запретного. – Он замолчал.
      Они отправились дальше. Улица стала шире, чувствовалась близость Сены. Перед одним домом Кастеллан остановился. Ниже и ухоженнее других, он стоял несколько в глубине открытого сада. Четыре изящные колонны и острый фронтон образовывали портал. В темноте Каролина не могла разобрать, что было изображено на рельефе фронтона – видны были лишь буквы из блестящего оникса: Сафо. Граф опередил ее и быстро подошел к порталу. В тот же момент дверь открылась, послышались смех, музыка; две женщины, тесно обнявшись, вышли наружу, и дверь снова захлопнулась. Кастеллан побежал за ними и тихо заговорил. Потом он вернулся назад и в нерешительности остановился перед Каролиной. Теперь, около этого дома, когда она узнала причину его смущенности, она не могла не улыбнуться.
      – Так вот почему я была для вас подарком неба.
      Он схватил ее за руку.
      – Вы можете оказать мне огромную услугу. Не знаю, как мне вам это объяснить… – Он заставил себя посмотреть Каролине прямо в лицо. – Она скоро выходит замуж, и если станет известно, что она здесь, в этом доме…
      – Она не интересуется мужчинами, – не стесняясь, сказала Каролина. – Так и надо было сразу сказать. Я приведу ее. Как я ее узнаю?
      – В ее шкафу отсутствовал черный бархатный костюм. У нее светло-каштановые волосы. Вне дома она обычно носит их распущенными по плечам. Вы наверняка узнаете ее. Мы очень похожи друг на друга.
      Каролина уверенно зашагала к дому, ее шелковое домино, волочившееся по земле, тихонько шуршало, подошвы туфель из козьей кожи словно сами скользили по сырому густому газону сада, зеленым поясом опоясывавшему дом. Пока все было забавным приключением, в которое она случайно оказалась впутанной, таким же неправдоподобным, как и эта ночь.
      На ее стук открылась дверь в прихожую. Из глубоких складок черной драпировки на стенах проступали чаши, излучающие мягкий свет. В следующей комнате танцевали женщины, делая едва заметные движения и тесно прижавшись друг к другу. Волосы их были распущены, ноги босы, груди обнажены. Переплетаясь прядями и задевая друг друга голыми ногами, они раскачивались в ритме тамбуринов.
      Каролина стояла в дверях и с любопытством и насмешкой наблюдала за странным действом. Вот в поле ее зрения появилась по-мальчишески худая фигурка с длинными волосами в черном бархатном костюме. Это, наверное, и есть Габриэла. Сначала она стояла спиной, но вот она медленно повернулась, и Каролина замерла. В первый миг она пыталась внушить себе, что все-таки обозналась. Но сомневаться не приходилось – это была Верена.
      Габриэла, вероятно, почувствовала на себе взгляд незнакомки и посмотрела в ее сторону. Каролина была рада, что ее лицо скрывала маска и что густые искусственные ресницы не позволяли разглядеть даже глаза. Монахиня Верена – Габриэла де Кастеллан? Будущая жена Фуше, герцога Отрантского! У Каролины вдруг возникло чувство, будто она скользит по гладкой ледяной поверхности. Она еще могла вернуться. Она еще не узнана, не совершила ошибки.
      Габриэла, похоже, была единственной неодурманенной среди всех этих сомнамбулических танцовщиц. С улыбкой, в которой смешивалось вожделение с нетерпением, она обнимала пышную белокожую красавицу, на которой было белое муслиновое платье в складку. Широкие золотые бретели перекрещивались и заставляли торчать вверх обнаженные, накрашенные хной груди. Каролина приняла наконец решение: она близко подошла к танцующим и сделала знак Габриэле. Та перестала танцевать и что-то прошептала своей партнерше. Каролина узнала в ней знаменитую актрису. Медленно, словно просыпаясь, она открыла глаза и ревниво посмотрела на Каролину. Габриэла подошла к Каролине.
      – Спасибо тебе, – шепнула она. – Ты меня от нее спасла. Но почему столько таинственности? К чему эта маска? Ты меня интригуешь.
      Габриэла потащила за собой Каролину к одной из ниш в стене, совершенно не видных за портьерами и вазами с пышными композициями из искусственных цветов. Габриэла задернула занавеску.
      Каролина хотела снять маску, но Габриэла опередила ее.
      – Дай мне! – Ее тонкие руки осторожно развязали маску. Глаза широко раскрылись. – Ах ты, ведьма! Ах ты, чертовка! Не поверила мне, поменяла бокалы, мне за это пришлось тогда жестоко поплатиться. Тебе придется многое искупать! – Однако ее глаза, восхищенно разглядывавшие Каролину, говорили, что гнев ее не слишком серьезен. – Ты стала еще красивее, – она придвинулась к ней. – Но почему маска, почему парик? Они тоже держат тебя взаперти?
      – Я тебе все объясню. Но не здесь. Давай уйдем отсюда.
      Тень пробежала по лицу Габриэлы.
      – Тебя послал мой брат? Он знает, что мы знакомы?
      – Нет. Я сама не знала, что Габриэла и Верена…
      – Знаешь, что они хотят меня выдать замуж? Меня! – Она засмеялась. – Сначала упрятывают в монастырь, а теперь я – спасение всех Кастелланов! Давно вы друг друга знаете?
      – Не больше часа. Он искал тебя в Пале-Рояле, мы встретились совершенно случайно. Пожалуйста, не говори ему, что мы знакомы. И не называй ему моего имени!
      – Я твоего имени так и не узнала.
      – Каролина…
      – Каролина де ля Ромм-Аллери? – Каролина снова надела маску.
      Они вышли из ниши, быстро протиснулись среди танцующих и вышли наружу. Граф Кастеллан стоял возле кареты. Габриэла засмеялась.
      – Ты только посмотри на его лицо – будто священник, изгоняющий бесов. Ну, дорогой братец, что ты можешь предложить нам, кроме почетного конвоя?
      Граф взял сестру за руку.
      – Ты обещала мне… – Он не успел договорить.
      Дверь виллы Сафо распахнулась, из нее выскочила белокурая актриса и огляделась по сторонам.
      – Скорее! – Габриэла затолкала брата в карету.
      Каролина последовала за ними. Габриэла хотела закрыть дверцу, но актриса остановила ее умоляющим жестом. Она молча протянула Габриэле маленький, обшитый бисером мешочек. Потом сама закрыла дверцу.
      Лошади тронулись с места. Габриэла удобно расположилась на мягких бархатных сиденьях с вышитой крепостью – гербом Кастелланов.
      – Была бы она хоть актрисой получше, – вздохнула она. – Ее прощальные сцены откровенно плохи.
      Дом Кастелланов лежал на острове Сен-Луи, дремлющем посреди кипящего, сумбурного города; у его берегов Сена находила время журчать мелодичнее, даже в самые знойные дни ветерок словно прикрывал солнце своим несущим прохладу опахалом, а часы имели свой собственный ход.
      Кастеллан молча проводил обеих девушек до дверей в комнаты Габриэлы. Он явно весьма неохотно оставлял их одних.
      – Здесь твое задание заканчивается, – заявила Габриэла.
      Она со смехом захлопнула дверь перед носом брата.
      Несмотря на теплую летнюю ночь, во всех четырех смежных друг с другом комнатах горели камины: в салоне, библиотеке, будуаре и оклеенной шелком спальне в конце анфилады. Каролине невольно вспомнилась голая келья из грубо отесанного камня, где они впервые встретились меньше года тому назад. Габриэла подошла к ярко пылающему камину.
      – В одном я поклялась себе в монастыре: никогда больше не мерзнуть. – Она сняла черный бархатный жакет и бросила его на широкую кровать.
      Серебряное облако свободно ниспадающего балдахина и струящиеся хитросплетения из гирлянд были филигранно выполненными вольерами, в которых на тончайших проволочках раскачивались искусственные птички, словно прыгая по серебряным веточкам.
      – Нравится? Все находят это слишком экстравагантным! Но я больше люблю искусственное, чем живое. Я бы предпочла иметь искусственного слугу. – Она подняла взгляд. – Единственное, что меня примиряет с этой безумной свадьбой, – ее полная абсурдность. И потом: те несколько раз, что я видела герцога, он все время напоминал мне одну из пугающих марионеток Липена.
      – Может, он вовсе и не такой, каким ты себе его представляешь?
      – Ты имеешь в виду, не марионетка? Положись на меня, я из него ее сделаю. В том, что касается моих желаний, свадьба меня не изменит. Ты его знаешь? Ваша фамилия тоже в его списке?
      Каролина кивнула.
      – Да, мы в его списке. Но не только это. Это именно он приказал привезти меня во Флоренцию, в монастырь. Помнишь, как мы подслушивали разговор одного человека? Он приезжал по его заданию.
      – Им все время нужно сознание превосходства над нами, нашей полной зависимости… – Габриэла медленно расстегивала покрывающие половину предплечья манжеты фиолетовой шелковой блузки.
      – Ты уже скоро выходишь за него замуж? – Сердце Каролины забилось быстрее.
      Ей пришла в голову соблазнительная мысль – использовать Габриэлу как орудие своей мести Фуше.
      – Они впятером шьют свадебное платье.
      – А свидетели?
      – А, какая разница! Может, тебя предложить?
      – У меня есть идея получше. Как насчет короля в качестве свидетеля? Ты могла бы потребовать это у герцога.
      Обе женщины были совершенно чужими друг другу, скорее противоположностями, как огонь и вода, и тем не менее между ними существовало взаимопонимание без слов.
      – Мне кажется, и на этот раз нас свел счастливый случай, – улыбнулась Габриэла. – Король в роли свидетеля? Думаю, что я понимаю тебя…
      Она наконец вызволила все пуговицы из шелковых петель. С легким шуршанием сбросила блузку, проворными руками сняла панталоны. Под ними у нее оказалось только черное шелковое трико, такое маленькое и тонкое, что сквозь него отчетливо были видны очертания грудей, пупок, каждая жилка на теле. Она откинула дверцу шкафчика и подошла с двумя наполненными бокалами к камину. Один она протянула Каролине. Пряная ледяная сладость разлилась во рту Каролины, превратившись в глотке в легкое жжение.
      Габриэла опустилась на пол у ее ног и понизила голос до ласкового шепота.
      – Я хочу тебя. Я хотела бы показать тебе, что женщина может принести другой женщине гораздо больше счастья, чем любой мужчина. Потому что она лучше знает, как чувствует женщина, потому что у нее те же желания – и все это без опасности, одно удовольствие. Ты улыбаешься? О чем ты думаешь?
      – Тебе когда-нибудь мешало то, что думают другие?
      – Нет, никогда! Тебе ведь тоже нет, не правда ли?
      Каролина кивнула. Да, в этом было все дело: они обе были свободными, пусть каждая по-своему, но обе никому не подчинялись. Поэтому в это мгновение между ними не возникло никакой неловкости.
      – И я наверняка еще часто буду пытаться, – проговорила Габриэла. – Я хочу разбудить твое любопытство. Большинство людей похожи на неправильно собранные машины. Посмотри на меня! Только у очень немногих все подходит другу к другу. Ты одна из таких. Я это сразу почувствовала, еще тогда, в монастыре. Теперь все еще усилилось. Может ли любовь творить такое с людьми?
      Каролина смотрела мимо нее в огонь. Еще несколько минут назад она спрашивала себя, что она тут делает, думала, что эта Габриэла никогда не сможет понять ее – и вдруг она задела самые сокровенные струны ее души.
      – Кто он? – услышала она голос Габриэлы.
      Каролина была поражена прозорливостью этой женщины, ее даром проникать в душу другого.
      – Я знаю его – и не знаю. Я знаю его имя – Жиль де Ламар, но о нем самом знаю меньше, чем другие. Да, я это делаю ради него. Поэтому Фуше никогда не должен узнать, что мы знакомы с тобой!
      – Он его враг?
      – Самый большой. Я была у Фуше. Он предложил мне жизнь моего отца – за жизнь де Ламара. Он считает, что я предам его.
      – Хорошо, что я это теперь знаю. Все, что я услышу, отныне будешь знать и ты.
      Каролина никогда не видела Габриэлу такой серьезной. Она поднялась и взяла Каролину за руку. Отодвинув штору, они вышли на каменный балкон.
      – Там внизу, видишь ступени, ведущие к Сене? Рядом в стене вход для лодок. – Она закрыла балконную дверь. – Наш дом – третий после моста Турнель. Ты можешь оставаться здесь. Здесь тебя никто не найдет:
      – А твой брат?
      – Ничего не узнает, а если даже узнает, то будет молчать. Хотя он и не сознается, но в глубине души он ненавидит герцога даже больше, чем я.

26

      Белый попугай семенил по травке в саду, на крыше и выкрикивал обрывки итальянских фраз. Его голос имел глуховатый, почти человеческий тембр. Но Каролина прислушивалась к другому – к жужжанию, наполнявшему это первое августа с самого раннего утра. Сначала это было лишь в самом доме: деловая беготня горничных, портних, парикмахеров, наряжавших Габриэлу к свадьбе. Потом это стало накатывать и извне, неслышно, неосязаемо и тем не менее гнетуще, как будто маленькие облачка с черными каемками, торопливо проносившиеся по небу, были роями шершней. Первый звон колоколов собора Нотр-Дам давно стих, последняя карета с гостями укатила. Дом был пуст, не осталось ни одного слуги, ни одной горничной. Ни одной лошади не стояло в конюшнях, ни одного экипажа в каретных сараях. Каролина задумчиво наблюдала, как попугай клевал из темной руки Бату изюм и маленькие кусочки дыни. Под широкополой шляпой лицо Бату было совсем черным. Он был одет в костюм кастеллановской челяди, в золотое с черным. Она бы с трудом узнала его, если бы встретила в таком виде.
      Каролина сама себя не понимала. Что, собственно, останавливало ее? Осторожность? В день, когда весь Париж был на ногах? Разумеется, это был день триумфа Фуше; из всех его головокружительных трюков этот был самым отчаянным: пригласить Бурбона свидетелем на свою свадьбу! Но разве она не хотела этого сама? Не рассчитывала ли она, что это будет одновременно его первым шагом в пропасть? Каролина обратилась к Бату:
      – Мы можем через десять минут быть в Нотр-Дам?
      Бату выпрямился, его зубы блеснули в улыбке.
      – Через семь, графиня, – казалось, он только и ждал этого момента.
      Косяк мелкой рыбешки рассыпался в разные стороны, когда Бату вытолкнул из подземного подвала на воду барку с балдахином над сиденьем. Течение тут же подхватило их и понесло вдоль парапета набережной.
      Вскоре впереди замаячил темный массив Нотр-Дам, справа – черный от людей мост Луи. Сильными ударами весел Бату подогнал барку в тень от моста. Появился узкий, закрытый вьющимися растениями причал.
      – А ты неплохо ориентируешься! – Каролина натянула ниже плотную черную вуаль.
      – У меня было достаточно времени разведать путь. – Бату привязал барку.
      Они молча пошли по проходу, заканчивавшемуся мрачными сводами, это была крипта – склеп под монастырским алтарем. Каролина различила каменный алтарный стол, купель, ниши с саркофагами, чан со свежеразведенным строительным раствором, инструмент каменщиков, которые здесь работали, пару винных бутылок и остатки трапезы. Издалека донеслись звуки играющего вступление органа. Они пролезли через отверстие в стене, и невнятное бормотание вдруг усилилось. Бату с гордой улыбкой оглянулся:
      – Сейчас будем на месте.
      На нее дохнуло холодом камня, вокруг был сумрачный лес из стоек и опор. Каролина помедлила секунду. В нескольких шагах от нее стояли церковные скамьи аристократии, на богато украшенных резьбой боковых стенках красовались гербы. Ее сердце взволнованно забилось, когда она увидела герб Ромм-Аллери. Однако она осталась стоять в тени трехэтажной трибуны, построенной в боковом нефе для любопытных.
      Со своего места ей был хорошо виден алтарь. Габриэла стояла на коленях на алтарных ступеньках, омываемая серебряной парчой своего шлейфа. Фуше – на другой стороне, весь в черном, закрыв лицо руками. Немного ниже стояло королевское семейство, герцоги и принцессы, герцоги Орлеанские, графы Артуа – высшая знать. Жесткие одеяния делали их на первый взгляд безжизненными, будто изваянными из того же камня, что и собор, вставшими из могильных плит королей.
      Звуки фанфар грянули на весь храм. Лейб-гвардия, шпалерами выстроившаяся вдоль центрального прохода, всколыхнулась. Вступил орган. В собор вошел король. Процессия медленно продвигалась вперед, подстраиваясь под шаг этого короля, раньше слишком часто расточавшего улыбки, что не вязалось с таинственной аурой страха и милости, необходимой народу, чтобы он смог полюбить государя. Но в эту минуту его лицо оставалось серьезным и неприступным. Каролина с удовлетворением отметила это. Это не был человек, забывший смерть своего брата, и милость, которую он сейчас оказывал Фуше, была в действительности смертным приговором.
      Каролина увидела достаточно для себя. Она уже хотела уходить, как вдруг рядом с ней возник какой-то шум. Любопытствующие неохотно пропустили человека в темной сутане, пробиравшегося к скамейкам аристократии. То, что она испытала, узнав Нери, не было страхом. Он почти коснулся се, однако не заметил. Он подошел к женщине, сидевшей с опущенной вуалью на крайнем месте одной из скамеек для знати. Нери тронул ее за плечо, и когда та повернула голову, Каролина узнала Мелани…
      Мелани и Нери – мысли Каролины путались, но все же она и сейчас сохраняла хладнокровие и выдержку. Она села на пустое место позади неравной пары. Нери склонился к Мелани.
      – Вы были правы, – зашептал Нери. – Теперь у меня есть доказательство. Поздравляю! Это будет лучшим свадебным подарком Фуше…
      Следующие слова потонули в ликующем крещендо органа. Король дошел до алтаря. Вместе с ним все опустились на колени. Голова Мелани исчезла за спинкой скамьи. Нери преклонил колено и перекрестился.
      Каролина закрыла глаза. Вокруг нее стояло бормотание – все подхватили молитву, начатую королем. Но она слышала только слова Нери, многократным эхом повторяющиеся внутри нее. Что они означали? Она должна узнать, что он выведал.
      Молитва кончилась. Все опять поднялись. Каролина посмотрела на Нери, но он исчез. Она оглянулась. Бату тоже нигде не было видно. Страшное подозрение закралось ей в душу…
      Она догнала его только в конце темного прохода, перед лестницей, которая вела в склеп под алтарем. С невозмутимостью охотника, который несет домой подстреленную дичь, он тащил безжизненное тело. Каролина с ужасом взглянула в искаженное лицо Нери, задушенного Бату. Одна рука волочилась по земле.
      – Что ты наделал? – с трудом смогла выговорить она.
      – То, в чем поклялся себе в Пьомбино… – Он говорил с наивной жестокостью ребенка. – Он хотел убить меня, и он хотел убить вас! Однажды должен был прийти и его час… Никто этого не заметил, даже он сам.
      Было бессмысленно спорить с Бату. Он бы ничего не понял, и это бы ничего не изменило. Нери был мертв, ушел вместе со своей тайной. Нет, сейчас ему никак нельзя было умирать, его сведения могли бы понадобиться ей.
      Бату положил труп на пол в склепе. Железной палкой он поддел крышку саркофага, которую подправляли каменщики. Вытащил оттуда свинцовый гроб и деревянную решетку, на которой он покоился. Вопросительно взглянул на Каролину:
      – Обыскать его сначала?
      – Оставь его, – шикнула на него Каролина. – Важно только то, что было у него в голове.
      Бату положил мертвеца в саркофаг, накрыл деревянной решеткой, поставил сверху свинцовый гроб и закрыл все плитой. Потом придирчиво обошел вокруг саркофага.
      – Никто его не найдет.
      Он стоял перед ней. Она видела его руки, его лицо. Он убил, как солдат убивает врага, и теперь ожидал похвалы. Он был верным слугой и отдал бы за нее жизнь, но в этот момент она не нашла для него доброго слова.
      – Поезжай обратно на барке и не выходи из дому.
      – А вы, графиня?
      – Делай, что я тебе сказала! – Она отвернулась.
      Не отдавая себе отчета, каким-то образом она вдруг оказалась в сутолоке на площади перед храмом. Все диалекты Франции смешались здесь. В будке торговали вином в разлив. Женщины толпились вокруг прилавка с шелковыми платками. Оживленнее всего было за длинным столом, стоявшим рядом с входом в монастырь. Там сидели нищие в ожидании дармовой кормежки.
      Мужчина, не вписывавшийся в эту группу, Фальстаф в лохмотьях, перебирал струны лютни и с грацией толстяка раскачивался в такт напеваемой мелодии. Орущий хор тут же замолк, как только он завел громкую песню:
 
Пейте, друзья!
В последний раз.
Ешьте прощальный обед.
И даже если забудут все,
От кары ему не уйти вовек,
Пока существует один человек:
Жиль де Ламар, который везде и нигде!
 
      Каролина встала как вкопанная. Хор нищих подхватил припев. Она уже хотела пробиться к певцу, как песня вдруг оборвалась и нищие повскакивали с лавок. Послышались здравицы, в воздух полетели цветы, герольды затрубили на всю площадь. Двери собора открылись, и появилась свадебная процессия: алебардисты, пажи, мальчики, певшие на клиросе, новобрачные, король под своим сине-золотым балдахином, аристократия. Щурясь на солнце, они вышли на яркий свет.
      Быть может, собственное настроение Каролины было тому причиной, но веселье, сопровождавшее свадебный поезд, показалось ей искусственным, неискренним, а радостная атмосфера – такой жуткой и неуместной, словно она присутствовала на месте казни.
      Людской поток подхватил ее. Еще раз промелькнули каменное лицо короля, серьезные черты Габриэлы, непроницаемая улыбка Фуше. Но единственным живым и реальным остался в памяти певец. Его голос продолжал звучать у нее в ушах, наполняя счастьем и одновременно какой-то нелепой ревностью: похоже, все знали Жиля, даже парижские нищие.
      На всем лежала печать знойного лета, усыпляющего мысли и волю. Каролина не пыталась сопротивляться, радуясь любому поводу, позволявшему ей забыть свой плен, в котором была повинна она сама.
      Со дня свадьбы Габриэлы прошло четыре дня. Каждый день после обеда к Каролине приходил ее брат, и они играли в ломбер, старинную испанскую карточную игру. Однако она постоянно ждала вестей от Габриэлы, и вот наконец сегодня доложили о приезде горничной герцогини Отрантской.
      Она вошла с улыбкой на губах, в серо-розовом переливающемся платье. Присела перед Каролиной в глубоком реверансе и протянула ей маленький розовый конвертик. На карточке было написано: «Пожалуйста, следуй за Мадлон. Мне надо о многом тебе рассказать. Габриэла».
      Лишь сидя в карете с гербом герцога Отрантского, Каролина осознала, какой безрассудно смелый поступок она совершает. Но она упивалась опасностью. Когда карета, сделав большой крюк, объехала дом на улице Церутти и остановилась на узкой улочке перед низким, встроенным в каменную ограду домом садовника, ее эйфория не угасла. Напротив, пелена таинственности, долгий путь по пустым коридорам, темным узким лестницам для прислуги лишь раззадоривали ее. На полукруглой площадке Мадлон остановилась и трижды постучала в дверь. Обе створки бесшумно отворились внутрь; две белые руки протянулись навстречу Каролине и втащили ее через порог.
      Габриэла провела Каролину в салон, поражающий воображение своими изысканными красками: сочный абрикосовый и красновато-золотой, а сверху – голубизна потолочной росписи. Каролина была ослеплена.
      – Ну как, нравится? Я это назвала «Восход солнца над Олимпом». Что ты хочешь? Кофе? Мороженое?
      – Да, собственно, ничего. – Каролине не терпелось услышать рассказ Габриэлы.
      – И как это мой строгий братец только выпустил тебя! Он охраняет тебя так же неустанно, как честь и наследство Кастелланов. Женоненавистник в роли трубадура – и как тебе это удается? Чем ты завоевываешь мужчин? Своей улыбкой? Молчанием?
      Каролина невольно улыбнулась.
      – Я об этом никогда не задумывалась.
      – Иногда я тебе завидую, – вздохнула Габриэла. – Ты роковая женщина, хотя ничего для этого не делаешь и сама того не желаешь. Как бы я хотела быть такой, – она засмеялась и взяла подругу под руку. – Пошли, о таких вещах лучше всего рассказывать на месте событий.
      Они вошли в спальню. Ноги утопали в мехе звериной шкуры по щиколотку. Через серебротканые кружева занавесок проникал ажурный свет; с потолка, подобно венцу из светил, свисали лампы, горевшие даже теперь, среди бела дня, и распространявшие благовонный аромат. Дурашливо взвизгнув, Габриэла плюхнулась на постель и потянула за шнурок, свисающий с потолка. Шелк на стенах и потолке с шелестом раздвинулся, открыв широкие зеркала с огранкой. Габриэла обхватила руками коленки.
      – Я обо всем подумала. И все было разыграно как по нотам. Мадлон, горничная, которая тебя сюда привезла, просто невероятна… Мой герцог даже не стал протестовать, когда в его объятиях оказалась фальшивая невеста. Это было великолепно, я подзадоривала обоих и чувствовала себя так уверенно, что даже не знаю, как это все-таки свершилось. Думаю, мне было просто невмоготу и далее оставаться только в роли наблюдательницы. Меня захватило. Я хотела стать его Ватерлоо, а вышло, что он стал моим… У него сила кентавра. – Без всякого перехода, с той же умиротворенной, томной улыбкой она продолжила: – Он ест у меня из рук. Я и не подозревала, как может быть велика сила женщины над мужчиной, если она завоевала его чувства, – она запнулась, – и насколько уязвимой становится она сама.
      Они вернулись в салон. Габриэла подошла к изящному секретеру с позолоченными накладками. Открыв потайной ящичек, она вынула оттуда два паспорта.
      – Вот смотри! Я их сегодня утром обнаружила на его столе – Каролина взяла в руки паспорта и принялась изучать многочисленные печати и подписи.
      – Два заграничных паспорта – для герцога и для меня. А помимо этого я нашла деньги и упоминания итальянских и немецких банков.
      Все это очень похоже на бегство. И вот еще что: со вчерашнего вечера не гаснет огонь в его камине. Ему возами доставляют документы с набережной Вольтера. Он вырывает досье, сжигает их, а потом наклеивает новые номера на папки и в таком виде отправляет обратно в министерство. Похоже, он чего-то боится, – сделав некоторое усилие над собой, она продолжила: – Он кричал во сне. Мне было жутко и одновременно жалко его.
      За дверью послышались шаги. Габриэла схватила Каролину за руку.
      – Пошли, он не должен видеть тебя здесь. – Она потащила подругу в соседнюю библиотеку, стены которой были задрапированы черным шелком.
      Габриэла потянулась к полке справа от камина. Неожиданно и совершенно беззвучно открылась дверь.
      Свеча в руке Каролины затрепетала на сквозняке.
      – Как ты это обнаружила? – Каролина невольно перешла на шепот.
      – Он сам мне ее показал. Как-то я искала его тут, в библиотеке. Я знала, что он должен быть здесь, он каждый день запирается на час.
      – А куда ведет этот ход?
      – В подвал соседнего дома, который он снял и который давно пустует. Пошли! Там ты еще больше увидишь.
      Каменные ступеньки уходили круто вниз, потом проход свернул, и они оказались перед массивной железной решеткой, глубоко уходящей в каменный свод. Еще пара ступенек – и они стояли в большом подземелье. Свет закопченной лампы, фитиль которой плавал в мутном масле, освещал грубо отесанные камни стен. В центре подземелья Каролина увидела гильотину, начищенную до блеска, будто ее только что подготовили к очередной казни. Каролина смотрела на гильотину широко раскрытыми глазами. Зачем держать ее у себя в подземелье? Фуше приковал себя к ней, как каторжник к галере! Эта гильотина была жуткой тенью, осеняющей его жизнь, кошмаром его ночей. Каролина с содроганием подошла поближе. На деревянной скамеечке, на которую приговоренные становились коленями, было выжжено: «Лион, 1793». Да ведь это тот самый год и тот самый город, где была страшная бойня по приказу Фуше!
      Из темной ниши под лестницей донесся стон. Каролину настолько сковал страх, что она не могла сдвинуться с места, когда с соломенного тюфяка поднялась приземистая мужская фигура и направилась к ней. Его длинные спутанные волосы и борода были белесыми, многолетние грязь и пот настолько въелись в грубую рубаху, что она стала бурого цвета, как запекшаяся кровь.
      Каролина отпрянула, но мужчина был напуган еще больше. Его глаза блуждали тупо и беспокойно. Он замахал руками в воздухе, обороняясь от невидимых врагов.
      – Нет, нет! Еще не время палача! На сегодня и так хватит… – Он закачался, и опустившись на колени, затрясся в судорожных рыданиях без слез – старый человек, преследуемый призраками.
      Какая-то сила подвела Каролину к нему. Он поднял голову. На секунду показалось, что путы гипнотического плена слабеют. В исковерканных страшным ремеслом чертах его лица, в безумных глазах вспыхнуло что-то человеческое.
      – Говори! – приказала Каролина.
      Она видела, что внутри у него идет тяжкая борьба, и уже верила, что он может заговорить, сбросить тайные оковы, терзавшие его душу. Следуя своей интуиции, она повторила:
      – Говори! Это тебя освободит!
      – Освободит…
      Его отвыкшие говорить губы исторгли искаженное слово; какое-то время он вслушивался в его звучание, но потом лицо его вновь погасло. Он поднялся с колен и, не обращая внимания на женщин, взял свои тряпки и начал полировать ими широкое сверкающее лезвие гильотины.
      Не в состоянии произнести ни слова, они пошли дальше. Возле низкой двери они остановились. Это был выход на улицу из соседнего с дворцом Фуше дома. Габриэла приоткрыла дверь. Снаружи ждал экипаж.
      – Теперь ты понимаешь, – на прощание сказала Габриэла, – что я имела в виду, когда говорила, что мне его жалко…
      – Да, – кивнула Каролина. – Он всегда был победителем, всех обыграл, всех пережил, но одно недоступно и ему – победить призраков.

27

      В веренице карет, возвращавшихся с карнавального гуляния из Люксембургского сада, коляска пересекла Пон-Неф, на котором в этот час била ключом парижская жизнь: здесь царили роскошь и нищета, добродетель и порок, окутанные сиянием и запахами уходящего дня.
      Как и всякий раз после преодоленной опасности, у Каролины было такое чувство, будто от неукротимой жажды жизни у нее вырастают крылья.
      У Кретьена Троке она полчаса выбирала из двух сотен сортов духов флакончик индийского бальзама из орхидей. У Бернаскони она купила марципан с фисташками. В конце концов Каролина зашла в салон мадам Ольчевской, перчатки и пять дочерей которой особенно полюбились парижанам после того, как пятнадцатилетняя Бронка при всех залепила звонкую пощечину герцогу Талейрану, когда он попытался проверить, действительно ли ее талия так хрупка, как позволяет заключить простое школьное платье.
      Белокурая девушка провела Каролину через две ступеньки в просторный примерочный салон.
      – Разрешите? – Она положила руку Каролины на бархатную подушечку и взяла из фарфоровой корзинки на столе шелковую мерную ленту.
      Еще не услышав его голоса, Каролина увидела в зеркале отражение герцога Беломера. Поигрывая меж двух пальцев тросточкой с золочеными рифлениями, он подошел ближе. Легкое лавандовое облачко обдало ее.
      – Вы позволите мне вмешаться? – обратился он к продавщице. – Прочь эту варварскую мерную ленту! Как вы собираетесь соответствовать этой дивной ручке? Вам следует изготовить образец из козьей кожи.
      Продавщица торопливо вышла. Каролина только теперь взглянула на герцога. Непринужденно, словно не могло быть ничего более естественного, чем их встреча в магазине, она сказала:
      – Я всегда покупала себе готовые перчатки.
      Продавщица вернулась с неким подобием чертежной доски, на которой был натянут кусок козьей кожи. Каролине пришлось положить на нее расправленные ладони, а продавщица обвела мелом контуры и записала себе объем запястья и длину предплечья. Герцог целиком вошел в роль одержимого модой щеголя; Каролине даже показалось, что он переигрывает, лишь бы уйти от вопросов. В конце концов он заказал ей дюжину коротких, дюжину полудлинных перчаток и дюжину перчаток три четверти из тончайших, как паутина, кружев цвета шампанского.
      Он с улыбкой посмотрел на нее.
      – Мне кажется, я когда-то обещал сделать вас самой элегантной женщиной Парижа. Я повторяю свое предложение…
      – Вы говорили – не Парижа, а Франции!
      – Дьявол! Вы меня даже слушали!
      Они вышли на улицу и он показал на свою карету.
      – Садитесь.
      Она опустилась рядом с ним на заднее сиденье, немного смущенная своей неожиданной и необъяснимой сговорчивостью.
      – Где, черт побери, вы скрываетесь? Я решил, что вы уехали из Парижа. Вот уже два дня я разыскиваю вас и таскаю с собой то, что должен отдать вам. – Он вытащил из сюртука пергамент и с шуршанием развернул его. – Конфискация вашего имущества и вашего дома отменена. Король лично распорядился об этом и передал мне официальный документ.
      Она не мигая смотрела на королевский документ в своих руках, не в состоянии сказать ничего.
      – Неужели вы всерьез полагали, что я поехал в Гент ради забавы, или по глупости, или потому что Фуше посадил мне на шею своего шпиона? На этот раз Фуше запутался в собственных сетях. Его игра проиграна. Проволока, на которой он танцует, становится все тоньше и ненадежнее. На него еще какое-то время посмотрят…
      Слова герцога оторвали ее от собственных мыслей. На один миг ей захотелось рассказать ему о том, что произошло в Нотр-Дам. У нее было ощущение, что он должен это знать, в том числе и то, что Мелани была в сговоре с Нери; слова, сказанные им… Но она подавила свое желание.
      – Но самую лучшую шутку Фуше сыграл с собой сам, – продолжал герцог. – Пригласить Бурбона свидетелем на свадьбу! Дьявол, это все равно как если бы я послал к вам сватом Жиля де Ламара. – Она чувствовала на себе его взгляд, он помедлил, но потом стал рассказывать дальше, словно не мог молчать: – Если бы вы это видели! Король бушевал, услышав наглое требование Фуше. Мне целую ночь пришлось его уговаривать, пока он не успокоился. А потом вдруг ему эта затея показалась даже забавной, так сказать, последняя трапеза приговоренного к смерти. А то, что сейчас еще произойдет, придаст мужества всем врагам Фуше. Он будет падать со ступеньки на ступеньку, терять одну должность за другой, и за каждую из этих ступенек он будет цепляться, сдирая ногти в кровь. Ибо одного Фуше не умеет, никогда не умел: добровольно отказываться от власти.
      Он говорил с таким жаром, что задел ее за живое.
      – Почему вы не говорили так в Пре-де-Ро? Тогда я бы вам поверила.
      – Я так же говорил, но вы не слушали меня! – Он засмеялся, но как-то натянуто. – Вероятно, уже обдумывали, как удрать на моей карете, – он явно пытался вернуться к легкому, шутливому тону. – Но теперь вам стоит послушать меня. Думаю, это вас заинтересует. В Рояле завтра состоится праздник, карнавал. Я уверен, что на улице Варенн для вас уже лежит приглашение. Мне, кстати, тоже оказана честь присутствовать при том, как Жиль де Ламар откроет свое забрало…
      Ее сердце на секунду замерло, э потом сознание затуманилось, чувства горячим потоком нахлынули на нее и закружили хороводом.
      – Что вы сказали? – Она не заметила, что карета остановилась перед дворцом Ромм-Аллери и герцог Беломер вел ее под руку. – Разве вы мне не сказали однажды, что его вовсе не существует, что он – плод досужих вымыслов?
      – Я полагаю, что соперникам многое дозволяется, – он посмотрел на нее с загадочным выражением, скрывавшим его лицо словно маска. – Смею ли я надеяться, что мне будет оказана честь сопровождать вас завтра на праздник? – Он протянул ей документ и связку ключей.
      Каролина кивнула. Она импульсивно схватила его за руку.
      – Я не умею благодарить, во всяком случае – словами.
      У него вырвался смешок.
      – Слов мне было бы мало. Поймите меня наконец: этот вечер – мой последний шанс. Я хочу хотя бы на равных бороться с этим фантомом. Итак, до завтра.
      Лишь услышав шум отъезжающей кареты, Каролина поняла, что она совсем одна в доме. Она зажгла все огни, открыла окна, и светлая летняя ночь заструила в комнаты свой мягкий свет. В полумраке проступили очертания мраморных бюстов в нишах, картин на стенах, мебели. Но Каролина не замечала этих предметов. Она лишь снова видела полыхающее ночное небо над Розамбу и опять испытала тот смертельный ужас. Все началось именно той ночью, восемнадцать месяцев назад. Кошмар обрушился на нее как смерч, подхватил и закружил, а когда он немного отступал, она всегда убегала сюда, в этот дом, всякий раз надеясь, что теперь все пойдет хорошо.
      Она не осмеливалась думать об этом дальше.
      Постепенно дом начал просыпаться и оживать. Огонь свечей заставил вновь сиять краски, и вещи задышали. Но даже в знакомой мелодии часов Каролине мерещилось скрытое предостережение – не дать себя обмануть на этот раз, не утрачивать бдительности. Ноги сами привели ее в библиотеку. С подсвечником в руках она прошла вдоль полок. Лион, 1793. Гильотина! Тот же год, тот же город.
      Ее взгляд остановился на красных сафьяновых корешках: годовые подшивки «Монитера», которые отец отдал переплести. Она вынула том за 1793 год и начала его листать. Пробежала страницы с броскими революционными заголовками, и вот они, напечатанные мелким шрифтом, бесконечные списки казненных.
      А вот и Лион. Сообщение о «первом уроке», преподанном Фуше мятежным гражданам шелкового города, о том дне, когда он установил чудовищное господство своей гильотины, жертвами которой предстояло стать десяткам тысяч людей.
      Она поставила том на место и вынула следующий. Январь, февраль, март… По-прежнему мелко напечатанные имена, как иссякающий кровавый поток. И вот 5 апреля 1794 года – всего лишь два имени, два приговора, две последние жертвы, чьи головы покатились в корзину: палач и его подручный! Она захлопнула том. Да, это типично для Фуше: устранить свидетелей своих злодеяний; навсегда заставить замолчать палача, сделавшего свое дело…
      Лионский палач? Мужчина из подземелья зримо предстал перед ней. Может, это он и был? Что, если Фуше подарил ему жизнь, чтобы иметь безвольное орудие?
      Она задвинула том обратно на полку и вышла из библиотеки. Едва ли она узнала больше. Лишь ее предчувствия обрели новую пищу да еще более яростной стала ненависть.
      Неожиданный порыв ветра дунул из камина и скосил высокое пламя двух десятков свечей. Трехстворчатое зеркало, только что ярко освещенное, перед которым сидела Каролина, погрузилось в темноту.
      Антуан, причесывавший ее к карнавалу, остановился.
      – Нам придется взять немного канифоли с лаком, чтобы прическа держалась.
      Каролина кивнула с отсутствующим видом. Праздник начинался в восемь. Но она поклялась себе появиться там только в половине девятого. Она себя знала: если окажется там, ждать уже будет не в силах. Она этого просто не перенесет. Пусть он ждет. Пусть его глаза ищут ее, хотя бы этот единственный раз.
      Кончиками пальцев парикмахер вынул локон, едва касаясь, прошелся кисточкой по волосам, подул на них, чтобы канифоль с лаком, придающие жесткость локонам, скорее засыхала. Из холла донеслись голоса, шаги приблизились к двери. Постучав, появился Бату.
      – Герцог Беломер, – доложил он.
      – Проведи его в салон.
      Каролина еще немного посидела, разглядывая свое отражение. Глаза показались ей сегодня темнее, чем обычно. Теплый матовый оттенок, который ее кожа приобрела под солнцем в саду на крыше, подчеркивал великолепие ее платья. Она продела в уши бриллиантовые подвески, натянула перчатки и надела на левую руку бриллиантовый браслет. Она не выбрала маску для сегодняшнего праздника, ей показалось это абсурдным. И, тем не менее, рассматривая себя в зеркале, она пришла к заключению, что весь этот блеск только для того и служит, чтобы скрыть ее истинную суть. Каролина направилась к двери. За окном сверкнула зарница. Муслиновые шторы сильным ветром задуло в комнату. Каролина почувствовала странную слабость.
      С накинутой на плечи серебристо-серой пелериной и полумаской на лице он стоял в глубине салона. Он еще не заметил ее появления, и Каролина невольно замерла в дверях. В полумраке его фигура напоминала статую. Каждый раз, когда она его видела, ее охватывало волнение от вызывающей красоты этого мужчины. Он подошел к ней и поднес к губам ее руку.
      – Сегодня целый день я видел вас в мыслях и мог поспорить, что вы будете в красном. И вдруг это черное!
      Через маску она чувствовала на себе его взгляд, не в силах уклониться от него.
      – Вы нальете нам? – Она показала на серебряный бочонок с приготовленным шампанским.
      – А я думал, вы умираете от нетерпения поскорее попасть на праздник, – он наполнил бокалы и протянул ей один. – Ответьте мне на один вопрос, – сказал он. – Что так привлекает вас в этом Жиле де Ламаре? Вы не знаете даже его лица. Он может оказаться уродом. Сейчас он в ореоле бесстрашия. Но подумайте, все это сегодня вечером вместе с тайной спадет с него, как костюм. И тогда он будет всего лишь мужчиной, как любой другой. Может, оригинал, может, посредственность, а может, человек, который никогда не успокоится, у которого двойная жизнь стала второй натурой. Вы и в самом деле продумали все это?
      Повисла тишина. Нет, он не оскорбил ее. И, тем не менее, она ничего не могла ответить. Никогда в жизни она не стала бы говорить с мужчиной о своих чувствах к другому. Не из скрытности, а зная волшебную силу молчания.
      – На это нет ответа, – произнесла она. – А тот, что существует, скрыт здесь, – она повернула к нему свое лицо. – Ведь я иду не на свадьбу, а на карнавал – к тому же под вашей защитой.
      Он как-то странно посмотрел на нее.
      – Нет, Каролина, я не могу вас защищать, больше не могу. Если в вашу жизнь входит Жиль де Ламар, меня больше не будет.
      Он впервые назвал ее по имени.
      Они молча осушили бокалы. Он подал ей руку, в этот момент распахнулась дверь, и влетел один из людей герцога. Герцог наморщил лоб.
      – В чем дело, Сульпиц?
      – Мисс Мелани сильно упала! Врач уже у нее. Она требует вас.
      – Упала?
      Врач говорит, что это опасно для жизни.
      – Какой врач?
      – Я его не знаю. Мисс Мелани его сама позвала.
      Герцог сделал знак слуге.
      – Подожди на улице. Я сейчас приду.
      Дверь закрылась.
      «Она вовсе не упала, это всего лишь ее ревность, – подумалось Каролине. – Она знает, что он со мной идет на праздник».
      Ее словно осенило, однако она даже не подозревала, насколько страшнее правда. Ее подмывало задержать его.
      – Я весьма сожалею, – произнес он. – Вам придется ехать без меня.
      – А если бы ваш слуга не застал вас?
      Он удивился и даже не сразу понял ее.
      – Вам жаль, что я ухожу? – не сразу спросил он. Его лицо вспыхнуло. – Впервые вы хотите удержать меня. Ничего более прекрасного вы не могли сказать. – Его руки обняли ее плечи, лицо склонилось к ней. Но он выпустил ее так же неожиданно, как и притянул к себе. – Тем не менее, я вовремя приду на праздник.
      Когда он вышел из салона, она мгновение постояла неподвижно, а потом бросилась вслед за ним, не в силах противостоять властному зову. Однако она увидела лишь развевающуюся пелерину, услышала стук захлопывающейся дверцы и цокот копыт.
      Смущенная и обескураженная, стояла она у портала своего дома. И уже собралась было спуститься по ступенькам вниз, как вдруг из темноты тенью выскользнул незнакомец.
      Широкий плащ скрывал его фигуру. Когда он вошел в круг света, отбрасываемого высоким бронзовым канделябром, она подумала, что перед ней привидение.
      Ее глаза широко раскрылись при виде этого восставшего из мертвых. Мужественное, загорелое лицо… Серьезные темные миндалевидные глаза… Жестокий и в то же время нежный, чувственный рот – это мог быть лишь один человек на свете: корсар, Норман Стерн!
      Если бы она нуждалась в подтверждении, что это не плод ее воображения, то таковым могло стать поведение Бату, вышедшего в этот момент из дома. Он сначала отпрянул назад, а потом с воплем бросился в ноги незнакомцу, схватил его за руку и поцеловал. Слова, которые он при этом бормотал, были обычной англо-испанской пиратской тарабарщиной. Потом он встал и с сияющими глазами показал на Каролину.
      – Я хорошо оберегал ее, господин… – Незнакомец нетерпеливо остановил его.
      – Ты Бату, верно? Но я не твой господин. Твой хозяин мертв, – голос был точно такой же, с металлом и в то же время нежный. Он сделал шаг в сторону Каролины и склонил перед ней голову. – Вот уже полгода я повсюду разыскиваю вас. Я Рамон Стерн, брат Нормана.
      Лишь теперь, при ярком свете ламп, Каролина разглядела то, что скрывала темнота: нищету этого человека, отчаянно пытавшегося сохранить былой блеск.
      – Вы помните шкатулку, которую прихватили с собой с острова? Там должна быть Библия. Семейная Библия Стернов. Где она?
      – Какая Библия?
      – Вы хотите сказать, что у вас ее больше нет?
      На мгновение Каролине показалось, что он сейчас бросится на нее. Но он лишь стоял с беспомощным видом, а только что бывшее спокойным лицо исказилось отчаянием, гневом и бессилием.
      – Я знаю, что вы забрали шкатулку. И я знаю, что там была Библия. Она должна быть у вас! Вспомните!
      Бату, не сводивший глаз с Рамона Стерна, кивнул.
      – Мы вытащили ее из преисподней, графиня.
      Каролина тоже вспомнила шкатулку, в которой были обращение Королевского флота, печать, офицерский диплом и Библия.
      – Да, я припоминаю.
      – Она еще у вас? У вас ее никто не требовал?
      – Нет, никто. Это я точно помню. Но мне надо подумать. – Если шкатулка все еще была у нее, то она может быть только в Розамбу. Она не хотела лишать его последней надежды. – Извините, но сейчас я очень спешу. – У Каролины было большое желание предложить ему свое гостеприимство, но при виде его гордой и неприступной осанки, даже в оборванной одежде, она побоялась оскорбить его этим. – Придите снова завтра.
      – Я приду завтра вечером, – согласился он. – Если позволите. И не забудьте, речь идет не только о наследстве моего брата. Речь идет о моей жизни и обо всех, кто уже поплатился за это жизнью. Только никому не рассказывайте. Никому!
      Он растворился в темноте. На Каролину нахлынули картины прошлого; однако она еще не подозревала, какую власть это прошлое скоро возымеет над ее собственной судьбой.
      Она повернулась к Бату.
      – Накидку, скорее! – Шурша черным шелком, она быстро пошла к карете.

28

      На площади перед театром уже не было ни одного человека, но по морю экипажей было видно, что на праздник приглашено пол-Парижа. Подобрав юбки, Каролина поднялась по ступенькам театра, ярко освещенным трепещущими на ветру смоляными факелами. По обе стороны стояли мужчины в алых плащах, черных сапогах до бедер, блестящих нагрудных панцирях и черных масках.
      Двери перед ней распахнулись. Под звон колокольчиков средневековых шутовских колпаков она прошла в отгороженное от зала красным занавесом фойе. Фигура в черном домино и узконосой венецианской маске подошла к ней.
      – Мадам? – Каролина протянула ему свой пригласительный билет. Он склонился над списком, лежавшим рядом на столе. – Ложа номер один, графиня, – из корзины была извлечена черная полумаска, которую, как лорнет, можно держать за ручку перед глазами. – На этом празднике все должны быть в масках, – он говорил вполголоса и, как показалось Каролине, изменив его. Потом потянул за шнур, и словно подхваченный невидимыми руками, занавес открылся и снова сомкнулся за ней.
      Каролина вошла в зал и оказалась в пестрой шумной толпе, заполнившей партер, из которого убрали стулья. Она окунулась в какофонию красок и звуков. Каролина поднесла к лицу маску и принялась рассматривать публику. Как и она, все бесцельно слонялись по залу: блещущие пышным великолепием и жалкие в своем убожестве, красивые и уродливые; казалось, здесь собрались все сословия, чуждые друг другу, и тем не менее всех их связывал человек, вмешавшийся в их судьбу. К Каролине подошла женщина в светлом воздушном одеянии, похожем на нежный весенний цветок. Каролина попыталась проникнуть сквозь серебряную маску, скрывавшую ее лицо, но рассмотрела лишь пару смеющихся глаз.
      – Терпение, графиня, – шепнула незнакомка.
      Прежде чем Каролина успела что-то спросить, та исчезла.
      Каролине вдруг стали невыносимы люди, окружавшие ее. Она вышла из партера и отыскала свою ложу, оказавшуюся пустой. Каролина села в одно из кресел. Ее взгляд скользнул по ярусам и на секунду задержался на тяжелой, ярко-синей парче занавеса с вытканным золотом фениксом. Феникс! Но не успела она это осмыслить, как услышала приближающиеся к ложе шаги. Бархатная портьера раздвинулась. Ее рука с полумаской упала на колени.
      – Я так и подумал, что найду вас здесь…
      Все вокруг нее поплыло. Ее страх был чересчур велик, чтобы она могла скрыть его. Глаза Фуше, не опушенные ресницами, горели лихорадочным огнем.
      – Только не говорите, что эта встреча неожиданна для вас! Разве мы оба не надеемся выйти к одной и той же цели? Вы ведь позволите присесть к вам? Вы же понимаете, его триумф был бы неполным, не будь при этом меня… А, начинается.
      За сценой раздался звонкий удар гонга. В театре стало тихо. Занавес раздвинулся. Мутный зеленоватый свет раннего утра разлился по сцене. На заднике была изображена базарная площадь в Лионе. В центре возвышалась гильотина. Рядом неподвижно замер палач. Вся площадь была заполнена двуликими фигурами – жуткий, застывший балет. Каролина не сразу поняла, что это были всего лишь марионетки на невидимых проволочках. Из глубины сцены вышел мужчина.
 
Смотрите – вот гильотина из Лиона,
Ни с кем не знала она пардона.
Две тыщи голов покатились в корзину,
Фуше устроил эту лавину.
И даже если забудут все,
От кары ему не уйти вовек,
Пока существует один человек:
Жиль де Ламар, который везде и нигде!
Его он тоже мечтал убить.
Кровью его белый снег окропить.
Но он для жизни был рожден
И вот уже женщиной освобожден
Мадам Гильотина его пожалела,
Фуше она тайком нагрела.
И даже если забудут все,
От кары ему не уйти вовек,
Пока существует один человек:
Жиль де Ламар, который везде и нигде!
С тех пор он отметину носит на шее,
С годами она никак не бледнеет.
Все, что любил он, Фуше успел погубить,
Всей жизни смысл – ему отомстить.
И даже если забудут все,
От кары ему не уйти вовек,
Пока существует один человек:
Жиль де Ламар, который везде и нигде!
 
      Каролина невольно посмотрела в лицо Фуше. Его тяжелые веки были опущены. Когда он заговорил, в голосе проскальзывали легкие иронические нотки.
      – Как видите, я должен быть польщен – этот праздник не в последнюю очередь инсценирован в мою честь, – он наклонился к ней. – Кстати, вы не находите, что Вийон написал бы стихи получше?
      Нет, это был не тот Фуше, напротив которого она стояла две недели назад в его кабинете на набережной Вольтера. Тогда вся власть была сосредоточена в его руках, а теперь в нем было что-то от раненого зверя. Она не осмеливалась задуматься, который из двух опаснее.
      Голос певца прервал ее мысли:
 
– Может, это тот красавчик в шелке?
– Мушкетер, монах иль кучер?
– Крестьянка, щеголь иль слуга?
– В тысяче масок он борется за наши права.
– Ищейки герцога по следу бегут,
– Но ничего, кроме креста, не найдут.
 
      Каролина слишком поздно заметила фигуры, проникшие в ложу, и услышала чей-то шепот.
      Кто-то схватил ее за запястья и заломил руки за спину. Кляп задушил ее крик.
      – Взяли его? – услышала она голос Фуше.
      Ему ответил хриплый мужской голос:
      – Да, попался в ловушку.
      Потом ее оглушил удар, от адской боли она провалилась в бездну…
      Когда к Каролине вернулось сознание, она оказалась со связанными за спиной руками в маленьком экипаже без окон, быстро катившем по ночным улицам. Кляпа во рту больше не было, хотя разъедающий привкус горел на губах.
      Она была не одна, рядом кто-то прерывисто дышал, словно загнанный зверь. Он внушал ей безграничный страх. Интуиция подсказала, что ее охранял сам Фуше, и тут же послышался его голос.
      – О, вы вернулись к нам! Это меня весьма радует. Было бы прискорбно, если бы вы не смогли с тем же вниманием следить за вторым актом, с каким следили за первым. Ибо теперь начинается трагедия – в порядке исключения после комедии.
      Между пальцев она нащупала конец веревки. Плотно сжала ладони, и не туго стянутый узел сполз ниже. Если бы у нее было достаточно времени, ей бы удалось развязать его.
      – Куда вы меня везете? – спросила она как можно спокойнее.
      – Разве вы забыли, что у вас свидание? – Он тихо засмеялся, словно ветер зашуршал сухой листвой. – Я сам привезу вас к нему. Как видите, было роковой ошибкой торжествовать раньше времени.
      Узел подался и начал развязываться, однако она остановилась.
      – К нему?
      – Вы, женщины, вечно рветесь играть с огнем, но горе вам, когда приходится расплачиваться настоящими шрамами! Да, я привезу вас к нему. Вы ведь слышали в театре. Тогда он ушел от мадам Гильотины, и с тех пор она только и ждет этого часа.
      Каролине показалось, что она теряет сознание. Жиль предан. Жиль в руках у Фуше!
      – Я себе это представлял иначе, – услышала она его голос. – Мое честолюбие немного уязвлено тем, что всем мы обязаны женщине.
      – Женщине?
      – Да. Той, которая настолько не в силах отдать вам Жиля де Ламара, что предпочитает видеть его мертвым: Мелани!
      Экипаж остановился. Дверцу открыли снаружи, внутрь проник луч света.
      – Выходите! – Слова Фуше походили на шипение змеи.
      Она узнала фасад дома на улице Церутти. Все окна были темны. Каролина бросила беспомощный взгляд вниз по улице, но она была совершенно безлюдна. Двое мужчин, набросившихся на нее в ложе, под руки вели ее вперед, к заброшенному дому около дворца Фуше, к той самой двери, у которой они прощались с Габриэлой. Ее втолкнули в узкий затхлый коридор.
      Как в тумане она увидела перед собой железную решетку, ступеньки, каменные стены, знакомого палача с безумными выплаканными глазами, но мужества взглянуть туда, где возвышалась гильотина, у нее не было. Она стояла с низко опущенной головой.
      – Надеюсь, я отгадал ваше последнее желание, – с сарказмом произнес Фуше. – Если уж Парижу так и не суждено узнать, кто был на самом деле знаменитый Жиль де Ламар, пусть узнает это хотя бы графиня Ромм-Аллери.
      Фуше рывком поднял ей подбородок. Она заставила себя посмотреть на гильотину. Да, это был он, ее Жиль. Он стоял на коленях на эшафоте, со связанными руками и ногами, с черной повязкой на глазах, белая рубашка была расстегнута, а шея оголена – она увидела знакомый багровый шрам, пересекающий затылок. Каролина хотела броситься к нему, но Фуше свирепо оттолкнул ее назад. Как безумный, он вырвал бриллиантовые серьги из ее ушей. Она не почувствовала боли в разорванных мочках, не заметила капающей на плечи крови. Фуше швырнул бриллианты палачу.
      – Вот тебе вознаграждение! А теперь за работу!
      Но палач не двинулся с места. Он стоял, не сводя широко раскрытых глаз с. Каролины. Она в это время растягивала последний узел на запястьях. Фуше злобно толкнул палача.
      – Ну давай, чего ты ждешь! Или мне самому это сделать? – Из груди палача вдруг вырвался странный звук.
      Можно было подумать, что панцирь, в который было заковано его тело, раскалывается пополам и наружу вырывается освобожденное существо, оживленное сверхъестественными силами. Его глаза вспыхнули невиданной ненавистью, и с поднятыми руками он пошел на Фуше…
      Тот отпрянул в немом ужасе перед тварью, восставшей против него. Перепуганный до смерти, он бросился вверх по лестнице, палач за ним.
      Каролина не видела всего этого. Она подбежала к гильотине. Дрожащими руками торопливо развязала веревки и потянулась к повязке на глазах Жиля де Ламара.
      – Можно мне ее сегодня снять?
      Он кивнул.
      – Только не испугайся…
      Она услышала его голос, и вдруг руки ее бессильно опустились. Боже, как слепа она была! Еще вчера, еще час назад! Как она не догадалась?! И как отпустила его к Мелани, хотя предчувствовала что-то недоброе. Ведь одно ее слово могло предотвратить весь этот кошмар.
      – Ты боишься? – тихо спросил он. – Боишься правды?
      – Просто у меня дрожат руки, – выдохнула она.
      Но и его руки тоже нервно подрагивали. Наконец повязка была сброшена. Перед ней стоял герцог Беломер.
      – Я боялся больше, чем ты. Ведь один из нас должен был потерять тебя.
      Его глаза серьезно смотрели на нее. Она знала эти глаза, знала каждую черточку его лица, и все же по-настоящему никогда не видела его. Потому что всегда он был заслонен другим образом, более желанным для нее.
      Он схватил ее за руку, и они выбрались из подземелья. Не теряя времени, он увлек Каролину в темный переулок, и они побежали от этого страшного дома. Навстречу новой жизни и новым приключениям.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16