Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Кино. Легенды и быль

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Павленок Борис Владимирович / Кино. Легенды и быль - Чтение (стр. 10)
Автор: Павленок Борис Владимирович
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


— Как советский министр относится к сексуальной революции?

Я отбился незамедлительно, ответив в американской грубоватой манере:

— При помощи сексуальной революции можно разрушить кровать, но не социальную систему.

Тусовка поддержала меня смехом, свистом и аплодисментами. А журналисты зауважали и не стали досаждать глупыми вопросами.

Я был постоянным неофициальным куратором польской, чехословацкой и югославской кинематографий, желанным гостем Варшавы, Праги и Белграда...

Поездки бывали не только интересными, но и трудными. Последнюю ночь в Судане, к примеру, пришлось коротать в офисе «Аэрофлота» — сыновья премьера, что называется, «положили глаз» на нашу актрису, и, уехав из гостиницы, мы загостились до отлета домой. «Сынки» наведались-таки в гостиницу и были разочарованы, не застав актрису в номере.

На улицах Сантьяго де Чили наш автомобиль обстреляли из автомата — начинался мятеж. Но и мирные зарубежные будни бывали не всегда мирными.

Однажды меня позвал Ермаш.

— Сорочки чистые есть? — спросил он, протягивая руку для приветствия.

— А куда и когда ехать? Я понимаю, что не в Канны и не в Милан, туда пошлешь Сизова или Баскакова (он был первым заместителем Ермаша), а на фестиваль в Индию ты уезжаешь сам.

Ермаш засмеялся:

— Догадливый ты парень, а не попал в точку, как раз в Индию и поедешь. Лететь завтра. Вот, возьми билеты и паспорт с визой. Я не могу лететь, на днях Пленум ЦК.

— Хоть бы за пару дней предупредил, подготовиться надо.

— А чего там готовиться — купи пару бутылок виски, и готов, у нас в буфете есть.

— Какую картину послали в конкурс?

— «Человек уходит за птицами».

— Час от часу не легче, она у меня в печенках сидит.

— Ну и пусть сидит, а ты без приза не возвращайся.

— Да уж, с ней прорвешься.

— А ты подсуетись, — он протянул руку. — Бывай. И не забудь позвонить Дине, пусть сорочки полегче готовит, там сорок градусов в тени. Поедешь, кстати, в ранге министра, программа заделана под меня.


Картина «Человек уходит за птицами» действительно рождалась нелегко. В основе сценария лежала красивая восточная притча, изукрашенная поэтическими завитушками. Читать — одно наслаждение. Режиссер Али Хамраев, поставивший немало ярких остросюжетных картин, сохранив в режиссерском сценарии красоту слога и все восклицательные знаки, не дал себе труда выстроить более или менее внятно сюжет и конструкцию, прописать диалоги и сцены. Я узнал об этом случайно, когда производственники попробовали разработать лимит затрат на постановку.

— Не можем определить количество и стоимость объектов, сколько и каких потребуется актеров — ролевых и эпизодических, какая массовка потребуется, не известен объем декораций. О, прекрасноликая! О луноподобная! О, услада души моей! И только...

Я позвонил в Ташкент:

— Али! Если хочешь запуститься со своим Мушфики, срочно выезжай и доводи до ума режиссерский сценарий. Хочешь, обговорим предварительно.

Ох, и намучился он со сценарием! Но все же сложил более или менее внятную конструкцию, поубрал изрядно словесных красот, очеловечил речь героев. Картина получилась красивой и романтической сказкой о восторгах любви в пору, когда цветет миндаль. Правда, дотошные редакторы наши отыскали в готовой ленте следы, по крайней мере, восьми модных мировых режиссеров. И вот теперь мне предстояло защищать честь Мушфики — так звали героя фильма — перед въедливыми взорами соперников на международном фестивале.

К трапу самолета подали огромный, как вагон, «додж» с советским флажком на капоте, при сходе на землю меня щедро «огирляндили», разместили в люксе гостиницы «Акбар». Около двери в номер дежурили три босяка в пожелтевших от грязи белых костюмах, это оказалась правительственная охрана во главе с начальником «ихней девятки». Свалив в угол гирлянды, я перелистал красочно оформленную программу с неуклюжим переводом на русский язык. Но это не помешало обнаружить «мину» — итальянские кинематографисты представили на конкурс картину об ужасах сталинских репрессий. Картина была включена в программу. Значит, кончилось искусство, началась политика, и надо было реагировать быстро и эффективно. В тот же день я обратился с протестом к председателю жюри, понимая бессмысленность этого шага. Как и следовало ожидать, он отослал меня к отборочной комиссии, которая фактически утратила свои полномочия с началом фестиваля. Я понимал это, но рассчитывал, что волна протеста советской делегации достигнет ушей министра информации, шефа международных связей и одного из влиятельнейших лиц в правительстве. Я поручил переводчику сообщить помощнику министра, что завтра с утра намерен посетить его превосходительство. Сам, рискуя нарваться на отказ, разговаривать не стал. Зная, что фестивальные картины будут показываться на коммерческой основе в кинотеатрах, мы вместе с представителем «Совэкспортфильма» Игорем Анохиным решили совершить экскурсию по городу. Вот когда выявились преимущества машины с флажком — перед нами расступались даже коровы, гуляющие по улицам Дели, а худые полицейские на перекрестках вытягивались, рискуя превратиться в струну из жил. Итальянский фильм был повсюду снабжен фасадной рекламой, Мушфики терялся где-то в середине анонсного списка. Не избежал общего азарта и кинотеатр, который мы держали на паях с индийцами. Я сделал выговор Игорю, а он хозяину кинотеатра:

— Чтоб завтра рекламы на фасаде не было! И продажу билетов на итальянцев прекратить! Я собирался перевести тебе деньги, а теперь погожу. Понял, чикидар (товарищ)?

Утром в приемной у министра я узнал, что он будет не раньше, чем в 12 часов.

— Я подожду, — и расположился на облезлом диванчике.

Помощник поморщился, надеясь избавиться от меня, но, поняв, что этого не произойдет, учтиво спросил:

— Чай, кока-кола, виски, коньяк?

О, тут все, как у людей.

— Виски.

— Айс?

Но айс. И ему, — я указал на переводчика, — и себе.

Министра я прождал до трех, он время от времени позванивал, интересуясь, не лопнуло ли у меня терпение, о чем мне регулярно докладывал переводчик, выпускник университета имени Патриса Лумумбы. Наконец, его превосходительство прибыло. Мы где-то пересекались и потому поздоровались, как старые знакомые. Он был симпатичный и интеллигентный человек. Потому я не стал тратить времени на разминку и пригласил его вместе с супругой на отдых в Советский Союз. Он обещал подумать, но сказал, что я, видимо, ожидал его так долго не только за этим. Я изложил свою позицию по поводу включения в программу фильма, противоречащего регламенту фестиваля, где записано, что в программе не должно быть картин, унижающих достоинство других стран-участниц. Советская делегация просит изъять из программы итальянский фильм.

— Программу комплектует отборочная комиссия, и я не могу вмешиваться в ее деятельность, — ответил министр, мило улыбаясь.

— Значит, это промах вашего заместителя, производившего отбор картин. Я извиняюсь, что отнял ваше время. Хочу поставить в известность, что сегодня вечером я собираю пресс-конференцию, где заявлю, что советская делегация покидает фестиваль и сообщу причину.

Я бил наверняка, потому что знал -индийцы мечтают поднять делийский фестиваль до уровня каннского или миланского. Крупный скандал бьы ни к чему. Он пообещал переговорить со своим заместителем и председателем жюри, мои доводы показались ему заслуживающими внимания. Мы расстались, кланяясь, улыбаясь и пожимая друг другу руки. Визит продолжался 12 минут.

Меня свозили в Тадж-Махал. Итальянцы сняли с конкурса свою картину, благо она была в их программе не единственной; Али Хамраев получил высокую награду — серебряного павлина; директор кинотеатра снял с фасада рекламу опального фильма, но втихую продолжал торговать билетами, наклеив рекламку возле окошечка кассы. Пойманный за руку, он слезно молил не наказывать его, чтобы не ввергнуть в убытки, он и так на грани разорения, а вечером просит пожаловать на свадьбу дочери. Глянув на груду подарков, мы поняли, что разорение ему не грозит — одного из бесчисленных алмазов хватит бедняге, чтобы купить, по меньшей мере, парочку кинотеатров.

Неизгладимый след оставило в памяти участие в берлинском кинофестивале, куда мы вместе с режиссером Ларисой Шепитько привезли ее картину «Восхождение» по повести Василя Быкова «Сотников». Разве можно забыть напряженную тишину зала, когда в финальных кадрах на экране появился осиянный небесным светом лик восходящего на Голгофу партизана, гениально сыгранного молодым Борисом Плотниковым. И финал — покаянное лобзание родной земли предавшим его товарищем — артист Гостюхин ушел дальше замысла режиссера и провел эту сцену на высочайшем трагедийном уровне, на пределе искренности. Лариса смотрела на экран, напряженно сжавшись. Она не могла выйти из этого состояния и в минуты долгой овации, и на старте пресс-конференции, отвечала, будто продолжая бой, начатый ее героями... В паузе я шепнул:

— Лариса, спокойнее, на вас не нападают, вами восхищаются.

Картине единодушно был присужден приз ФИПРЕССИ. И следующую работу — фильм «Матера» она ставила с той же истовостью, глубоко веря в Бога, родную землю и святое предназначение художника. Она была из плеяды великих русских художников, хоть и родилась в Западной Украине.

Ради таких минут стоило сносить и пренебрежение снобов, и тяжелый гнет власти, и работу под ежедневным давлением со всех сторон.


Вот уже и 60 стукнуло. Я заикнулся насчет пенсии, а Ермаш в ответ:

— Поработай еще пару лет. Неудобно получится — в канун сорокалетия Дня Победы Ермаш увольняет ветерана войны...

— Сил нету, да и надоел я творческим работникам. Как только терпят...

— Терпят, говоришь? А сколько поздравлений получил? А цветов — машину загрузили.

— Так это специально, на поминки.

— Типун тебе на язык!

Я ошибся не намного, вскоре мы справляли поминки и по советскому кино, и по советской власти...

Гору приветственных адресов я за один раз унести не смог. Шикарные папки, высший уровень подхалимажа — на Руси это умеют. Если поверить тому, что написано, то получалось, что я, по меньшей мере, гениальный руководитель и, вообще, отец советского кино, ну, вроде, как сейчас Туркменбаши. А подписи — хоть музей автографов устраивай. В общем, самая пора подводить итоги. Я недостоин был громкого славословия. Это мне надо благодарить судьбу за то, что свела она меня с миром кинематографа. Мой труд вовсе не походил на кропотливое радение чиновника. За годы, проведенные на Малом Гнездниковском переулке, я прошел мастер-класс у выдающихся деятелей киноискусства. С каждым из них я совершал движение от литературного сценария через режиссерскую разработку до готовой ленты, вникая в движение мысли мастера, ее непрерывное обогащение, развитие и углубление образов. Григорий Козинцев, Лев Кулиджанов, Сергей Бондарчук, Евгений Матвеев, Лариса Шепитько, Сергей Герасимов, Станислав Ростоцкий, Василий Шукшин, Элем Климов, Марлен Хуциев, Виктор Туров, Иосиф Хейфиц, Реваз Чхеидзе, Сико Долидзе, Иван Пырьев, Глеб Панфилов и многие другие, о ком я уже вспоминал, — идя рядом с ними, углубляясь в их работы, я постигал тайны кинематографического процесса и сложный мир художников экрана. Едва ли кто еще может похвалиться таким «пантеоном» учителей. Не беда, что общение происходило иногда в сложной обстановке. Ангельский характер режиссеру противопоказан, да и я, в силу своего положения в кинематографической иерархии, не мог быть ангелом, к тому же случались срывы, ошибки — кто от них застрахован! Особенно отягощала обязанность доводить до творца чье-то мнение, с которым вовсе не согласен, попадать в положение без вины виноватого.

Глядя на экран, я не уставал восхищаться нашими актерами. Мы обладали лучшей в мире актерской школой. Они не все умели так ослепительно улыбаться или играть мышцами, как их голливудские коллеги. Но они не играли, не подражали персонажам, рожденным фантазией, как дрессированные обезьяны. Они жили на экране, воссоздавая полнокровные образы своих героев с достоверностью, которая покоряла зрителей. Сидящие в зале узнавали в них себя, своих близких, знакомых. Им верили, подражали, в них влюблялись или ненавидели — все всерьез. Именами героев называли детей. Среди актеров у меня было немало добрых знакомых и приятелей. Наиболее устойчивые и сердечные отношения были со сценаристами, собратьями по литературному цеху. Высшей наградой для себя считал радость зрителя.

Едем домой. Водитель Алексей Иванович, многолетний мой спутник, человек молчаливый и скромный, вдруг заговорил. Да как!

— Вышли мы вчера с женой из кинотеатра. Снег хлопьями падает, тепло, фонари светят. Красота! И на душе хорошо, как праздник. Жена тоже блаженно улыбается. «А ведь эта картина про нашу жизнь, Леша», — говорит и локотком к моему боку жмется... Такой вечер прожили!

Жена Алексея Ивановича, дама интеллигентная, образованная, работала переводчицей в некоей внешнеторговой организации, а смотрели они фильм «Москва слезам не верит». Признание человека далекого от искусства для меня было дороже любого отзыва в печати. Режиссера Владимира Меньшова поливали то кипятком, то ледяной водой. Элита презрительно кривила губы: снял сказочку про социализм. А американская Киноакадемия присудила «Оскара». Вероятно, за добрую улыбку авторов и красоту человеческих отношений.


В 1985 году, в период начавшейся перестройки, я вышел на пенсию и оставил пост заместителя председателя Госкино. Но с кинематографом не расстался — Ермаш предложил мне должность редактора альманаха «Киносценарии».

Жизнь третья. Дорога в никуда?

Судьба — великая шутница. Я сел за компьютер, чтобы начать последнюю и самую трагическую часть рассказа о своей жизни, 9 мая 2003 года, в день, обозначивший высшую точку звездного взлета моего народа — в праздник всенародного торжества и скорби, Праздник Победы над фашистской Германией. Я не подстраивал свою работу, чтобы столкнуть величие и падение Отчизны именно в этот день — так легла карта, независимо от моей воли. Еще вчера, внеся последние поправки в строки воспоминаний о второй моей жизни, я ломал голову над тем, как назвать последнюю часть воспоминаний об историческом катаклизме, быть свидетелем которого сподобила меня жизнь. И лишь сегодня, услышав по радио звуки военных маршей и торжественные голоса дикторов, опомнился — сегодня же День Победы! Клянусь Твоим именем, Господи, что я не подстраивался к этой дате, чтобы заострить драматургию рассказа о своей жизни. Таково было веление судьбы.


Весть о смерти Брежнева застала меня в командировке в Варшаве. Придя в посольство на траурный сбор и слушая сообщение посла, я почувствовал, что по щеке скатывается слеза. С чего бы это? Когда умер Сталин и плакали тысячи людей, в моей душе не шелохнулось скорбное чувство, хотя я был моложе, наивнее и более открыт для впечатлений бытия, а величие и незаменимость «отца народов», казалось, пропитали даже воздух. Вроде бы сам Бог велел воспечаловаться, но сердце мое оставалось бесчувственным. А тут... Я бывал, порой, близок к «вождям» и знал о них довольно много такого, что начисто снимало ореол святости, которым окутывала их официальная пропаганда. Правда, с годами размягчалась душа, и каждая смерть вызывала сопереживание. Что же касается Брежнева, то неуклюжие попытки вознести его при жизни к горним высям вызывали, скорее, недобрый смех, чем восхищение. А кое-что, как например награждение орденом Победы и целый венок золотых геройских звезд, восторженный вой вокруг литературных упражнений, якобы, написанных им, — все это вызывало возмущение. Но его смерть была предвестием пугающих перемен. Что заместит привычный старческий маразм? Те, кто могли претендовать на партийный престол, мало чем отличались по возрасту от усопшего, а значит, станут «калифами на час» и так же через короткое время уедут из Дома союзов на лафете под звуки трагического марша Шопена. Смена властей означала бесконечную череду перемен, в лучшем случае, бесполезных, чаще, вредных. Несмотря на отдаленность лет, хорошо запомнился кавардак, начавшийся после смерти Сталина и увенчавшийся воцарением «культа без личности». Кто взорвет стоячее болото по смерти Брежнева? Увы, вокруг него осталась пустота.

Советский посол в Польше, мой старый комсомольский друг Станислав Пилатович, когда мы остались вдвоем, спросил:

— С чего ты так расчувствовался?

— Черт его знает... Нехорошее предчувствие. Какой начнется бардак, и так дураки одолели...

Стае махнул рукой:

— Закроем тему...

Я черкнул на листке бумаги: «Думаешь, слушают? Друзья ведь».

Он усмехнулся:

— То-то и то. С врагами отношения ясные, а друг всегда загадка, — и, щелкнув зажигалкой, предал огню мою бумажку. Что он имел в виду, стало известно позднее.


С чего начинается Родина? С вокзального ресторана в Бресте. Едучи из-за рубежа, мы всегда заходили туда съесть тарелку борща, три-четыре штуки оладьев из тертой картошки со сметаной — «драников» на белорусском языке. На этот раз возле буфета грохотал динамик радио, передавали сообщение о пленуме ЦК, на котором избрали Генерального секретаря взамен почившего Брежнева. Им стал Андропов. Когда диктор, зачитывая его биографию, сказал, что в недавнем прошлом он работал председателем Комитета госбезопасности, проходивший мимо нас мужик насмешливо буркнул:

— Вот это самое главное, — и недобро засмеялся.

Не все жители Бреста любили Советскую власть и особенно КГБ.

Андропов начал с закручивания гаек. По магазинам в рабочее время побежали опричники, отлавливая тех, кто, оставив на служебном столе бумажки, отправился по своим делам. В тронной речи было намечено очень много полезного. Но человек предполагает, а Бог располагает. Минул год, а то и меньше, и повезли на лафете из Колонного зала на Красную площадь под музыку Шопена только вошедшего во вкус власти Генерального секретаря. Не выдержали почки. На его место поставили древнего канцеляриста Черненко. Этого подвела любовь к рыбке. Говорили, что, поехав на курорт, отправился с местными кадрами на рыбалку. Ловили, Думаю, на «самодур» — длинную леску с дюжиной крючков, наживленных цветной шерстяной ниткой. Процесс излюбленного номенклатурой способа ловли был несложен — сиди в лодочке и только успевай опускать и вытаскивать снасть да снимать глупую пикшу или ставридку. Тут же на бережку ее присаливали и коптили — божественная еда. Но прошел слух, что рыбкой угостил кто-то из друзей, отведал Константин Устинович гостинца горячего копчения и вернулся в Москву кандидатом на музыкальный лафет. Заходили кругами возле него кандидаты на престол. Помню показанную по телевидению сцену вручения больному удостоверения депутата Верховного Совета СССР. Рвавшийся к власти секретарь Московского горкома партии Владимир Гришин всячески изображал оптимизм, а Черненко, которого кое-как привели в вертикальное положение, не мог руку поднять, чтобы взять красную книжицу. И снова тащат по Охотному ряду лафет, украшенный цветами, и снова ждем вождя. А выбирать-то, вроде, не из кого... Были толковые мужики — Мазуров, Шелепин, но их уже безвозвратно отставили еще при жизни Леонида Ильича, как говорили, за «небрежность». Толковый промышленник Долгих и кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК Белоруссии Машеров еще «не дозрели». Близко к трону вертелся протеже «серого кардинала» Михаила Суслова, его земляк, бывший секретарь Ставропольского крайкома партии Горбачев, известный среди жаждавших минеральных вод и грязей Миша-«конверт». Но о нем никто всерьез и не думал. А расклад сил на заседании Политбюро оказался таким — кого-то услали в командировку, кто-то приболел, — что решили выйти на пленум с кандидатурой Горбачева. Я слышал, будто бы предложение внес Андрей Громыко, отсекший сразу притязания Гришина. Лучше бы у него отсох язык в эту минуту...

Признаюсь в тяжком грехе: поначалу меня это назначение обрадовало. Слава богу, остановили очередь подернутых плесенью отцов отечества, к власти пришел молодой и энергичный человек. Я вблизи видел его, только изредка бывая на заседаниях секретариата. Немного смущало, что был он многоречив и громкоголос, но выступал по делу, горячо и убежденно, не боялся пойти наперекор. В тронной речи пообещал он того, чего желали не только творческие работники, но и мы, бюрократы высокого ранга — свободу, перестройку работы государственного механизма, ускорение развития. Стоял он на белой трибуне, украшенной цветами, молодой, обаятельный, в светлом костюме. И на душе светлело: наконец-то освободимся от повседневной опеки, давящего гнета беспрерывных указаний, подчас противоречивых и бестолковых. Была, правда, одна загадка, которую никто не пытался разгадать: странный визит секретаря ЦК КПСС к лидеру английских консерваторов леди Тэтчер и переговоры в формате один на один. Такого прежде не бывало. Итоги визита никак не комментировались. Наверное, была какая-то государственная необходимость. Незадолго перед тем председателю Верховного Совета Николаю Викторовичу Подгорному надоело, видимо, сидеть да вручать ордена Брежневу, и он рванул в международный вояж к африканцам. Поездка была недолгой и результативной: президент[6], не зная тонкостей дипломатии, крепко наследил, поссорившись почти со всеми друзьями. На ближайшей сессии Верховного Совета окончилась его карьера. Политбюро не прощало самодеятельности. Так что саммит Горбачева, очевидно, не противоречил линии партии. Но, заглядывая вперед, думаю, что он использовал тет-а-тет с английской леди, чтобы получить какие-то далеко идущие авансы. Для чаепитий у железной леди хватало партнеров. Однако сомнения сомнениями, а факт был налицо — Горбачев стал первым человеком в государстве..

Не понадобилось много времени, чтобы понять: мы получили в вожди Союза пустышку. Практических дел по «перестройке» и «ускорению» не последовало, если не считать антиалкогольной кампании. Поддержанный вторым секретарем ЦК Егором Кузьмичем Лигачевым, по слухам, выходцем из старообрядческой семьи, генсек дал команду рушить спиртзаводы и вырубать виноградники. Следствием явилось разливанное море самопального питья и обвал государственного бюджета. Но это, как и другие практические вопросы экономики и государственного строительства, похоже, мало волновало вождя коммунистов. Я помню только бесконечные речи и ни одной продуманной акции по подъему производства. Перестройку просто-напросто заболтали, а дела в промышленности и сельском хозяйстве шли все хуже и хуже. В магазинах опустели полки, а очереди опоясали прилегающие к торговым точкам территории. Генсек обратился к опытным партийным кадрам с призывом дать свои соображения по совершенствованию и демократизации управления. На этот крючок попался мой старый товарищ Станислав Пилатович. О его судьбе рассказала мне бывший заместитель председателя Совета министров республики Нина Снежкова.

Вскоре после нашей с Пилатовичем встречи в Варшаве, в день восшествия на партийный престол Горбачева, он получил приказ явиться в Москву к Суслову[7]. Три дня просидел в приемной у него, но так и не был допущен к особе. В МИДе ему сообщили, что по требованию главы польского государства он отставлен от должности. Пан-товарищ Герек выразил неудовольствие излишней осведомленностью советского посла — видя нарастание антирусских настроений в Польше, Пилатович послал аналитическую записку в Москву, и кто-то подробно информировал об этом пана-товарища. Тот потребовал убрать слишком настырного посла. Пилатовича вывели из кадров МИДа и уволили, что называется, без выходного пособия. Отсидев бесплодно в приемной «серого кардинала», уехал в Минск. Возвращаясь на родину, он не питал радужных надежд. Его любил партийный актив республики за честность, прямоту, уважительность в общении с людьми и демократичность. При выборах первого секретаря ЦК Белоруссии, после отъезда Мазурова в Москву, он котировался на этот пост наравне с Машеровым. Пленум при незначительном перевесе голосов избрал Машерова: ты помоложе, Стас, и еще успеешь порулить. Но Стас счел за благо покинуть пределы родной республики, понимая, что двум медведям в одной берлоге не ужиться. И вот теперь приходилось возвращаться. Должность ему подобрали не обидную — первый заместитель председателя Совета министров. Ему бы отсидеться в тиши, но, не привыкший есть свой хлеб даром, Стас активно взялся за работу, не поняв, что в республике есть только один человек, которому дано судить, что такое хорошо, что плохо. Окончилось тем, чем и должно было. При обсуждении одного из вопросов на бюро ЦК его точка зрения не совпала с позицией хозяина, и это было не впервой. Вышел бурный разговор, после которого Стас тут же написал прошение об отставке и вышел с заседания бюро пенсионером. Затаиться бы на даче, но партком ЦК, следуя предложению Горбачева собрать партийную мудрость воедино, попросил: «Напиши, Станислав, свои соображения, ты человек мудрый». Он отослал в Москву прожект, опираясь, естественно, на опыт республики. Записка вернулась в Минск на «реагирование», как заурядная жалоба пенсионера с просьбой «принять меры». Меры были приняты. Машеров пригласил старого товарища — в комсомоле работали вместе — и сказал:

— Если ты еще будешь писать на меня доносы, исключим из партии, со всеми вытекающими последствиями.

Вернувшись на дачу, Станислав выстрелил в себя из охотничьего ружья. Двое суток врачи боролись за его жизнь, говорят, он очень не хотел умирать. Как живой стоит передо мной облик красавца-брюнета, белолицего и сероглазого, с внимательным взглядом, неторопливой, негромкой речью, товарища чуткого и справедливого.

Машеров ненадолго пережил его. Я еще работал, и мы с женой поехали на лечение в Карловы Вары. Очень обрадовались, встретив там друзей юности — первого секретаря Витебского обкома партии Сергея Шабашова и его жену Нину, а также супругу Машерова, очаровательную и скромную женщину Полину Андреевну, которую тоже знали с юных лет. Петр Миронович приехать не смог — шла уборочная кампания, а он любил сам приглядеть за всем. Осенняя пора в Карловых Варах неповторима золотом увядших кленов, тишиной прозрачного леса, безлюдьем серпантинных троп, и мы часами бродили по невысоким горам. В тот день все впятером после прогулки подходили к корпусу и увидели у входа сотрудника охраны Машерова и медицинскую сестру. Полина Андреевна рванулась вперед и вскрикнула:

— Что-то с Петром случилось!

Я на всякий случай придержал ее за локоть. Охранник громко возвестил (Полина в молодости утратила слух):

— Полина Андреевна, мы привезли вам скорбную весть — Петр Миронович погиб.

Она разом сникла и, прижав голову к моему плечу, проговорила, не обращаясь ни к кому:

— Всю партизанку я не отходила от него ни на шаг, берегла, как могла... А тут... Первый раз я поехала без него на отдых, бросила одного. И вот... — Она пыталась удержать слезы, но они хлынули разом, женщины повели ее в помещение.

Подробности рассказал мне капитан из «девятки» и Сергей Шабашов, ездивший на похороны. Воскресным утром Машеров поехал по колхозам проверить, как идет уборка картофеля. Бронированная «чайка» была в ремонте, и он отправился на обычной. Машины сопровождения белого цвета — он не любил «канареек» автоинспекции — шли с большой разбежкой. Неподалеку от Орши первая машина отогнала к обочине «ЗИС» с прицепом и пассажирский автобус, затем помчалась дальше. Шофер грузовика, решив, что дорогу требовала белая машина, стал выворачивать к середине шоссе, и «чайка» Машерова врубилась почти в бензобак грузовика. Скорость была под 140 километров, а водителю за 60 лет, и он не успел среагировать на помеху. Погибли трое — Машеров, водитель и сотрудник охраны. Суд не нашел злого умысла или неправомерных действий со стороны водителя грузовика. Полина Андреевна просила не судить строго колхозника, отца троих детей. Потом, в разгуле перестроечных страстей пошли слухи, что смерть Машерова — дело рук спецслужб. Думаю, что это была просто дань моде времени, когда чекистов винили во всех грехах. Машеров никому не переходил дорогу и никому не мешал. Белоруссия его любила, как никого ни до, ни после. На похороны шли толпами, пешком за сотни километров. Присутствие ЦК КПСС было на уровне вторых лиц.

Горбачева, ясное дело, горе белорусского народа не касалось. Он раскручивал перестройку, или, вернее, себя на волне перестройки. Его влекли заоблачные выси, вселенский масштаб и стремление въехать в историю человечества на белом коне. С пылом и страстью неумного старшеклассника он возгласил: «Давайте дружить!» Это «ноу-хау» преподносилось миру, как великое откровение, образец нового политического мышления. «Новое мышление» должно было положить предел войнам и распрям, а также всяческим классовым, расовым и национальным противоречиям. Кочуя из страны в страну, новоявленный «мессия» раздавал улыбки и авансы. Рядом с ним неизменно маячил исполненный державной озабоченности постный лик «первой леди», Раисы Максимовны. Перед объективами телекамер она норовила стать так, чтобы быть всегда чуть-чуть впереди «Миши», а вскорости выявилось, что Политбюро обрело в ее лице самого главного консультанта и советчика. Россия, особенно ее женская часть, дружно возненавидела «первую леди». Бабий глаз сразу разобрал, кто в государственной спарке является ведущим, а кто ведомым. Мир посмеивался наивности и бесплодности призыва к «новому мышлению», но охотно аплодировал советскому лидеру, ибо, разглагольствуя об общечеловеческих ценностях, он с завидным постоянством предавал интересы России, транжирил ее богатства. И не бескорыстно. В конвертах и чеках потекли сотни тысяч долларов — гонорары за прочитанные лекции, авансы за будущие книги. Самой крупной «взяткой» стала Нобелевская премия мира, что-то около миллиона долларов. Поощряя развязанную в прессе травлю прежнего руководства за «привилегии», чета Горбачевых заказала построить роскошную дачу в Крыму, сметная стоимость которой определялась примерно в 40 миллионов рублей (доллар в то время оценивался в 60 копеек).


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12