Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Комитет Тициана

ModernLib.Net / Исторические детективы / Пирс Йен / Комитет Тициана - Чтение (стр. 9)
Автор: Пирс Йен
Жанр: Исторические детективы

 

 


Синьор Бенедетти оказался рыхлым пожилым человеком; когда они вошли, он, по стариковской манере, спал после обеда. Служанка привела его в чувство, крепко встряхнув. Синьор Бенедетти зевнул, проморгался, протер глаза, и женщина, воспользовавшись его просветлением, объяснила, кто эти визитеры, и при этом напомнила, что им было назначено. Потом она помогла старику встать из древнего кожаного кресла, и хозяин, прихрамывая, направился навстречу гостям, бормоча извинения за то, что не подготовился лучше к их появлению.

— Все в порядке, — заверила его Флавия. — С вашей стороны очень любезно, что вы так быстро согласились нас принять.

— Боже мой! Моя милая, юная дама! Я восхищен! Старикам, вроде меня, редко удается приглашать в свой дом таких молодых людей, как вы. Особенно красивых молодых женщин.

«А как насчет симпатичных молодых мужчин? — съязвил про себя Аргайл. — Ну да ладно. Хотя бы комплименты говорит пристойно — не слюнявит рук и без прочих глупостей».

Все сели: Флавия и Аргайл на тонконогий и довольно хлипкий диван — образец современной мебели, — а хозяин в свое куда более основательное кожаное кресло. Гости смотрели, как служанка, которая, как оказалось, совмещала роль сиделки, укутывала Бенедетти теплым шерстяным одеялом. Судя по всему, старику уже перевалило за восемьдесят. Он не слишком хорошо сохранился, но явно заботился о себе. Однако морщинистое, херувимское личико с годами настолько усохло, что стало казаться непомерно огромным лицом младенца. Удобно устроившись, он посмотрел на гостей, ожидая, с чего те начнут.

Флавия объяснила, как была убита Мастерсон в то самое время, когда проявляла интерес к его картине. Старик молча кивал и терпеливо слушал.

— Чрезвычайно прискорбное обстоятельство, — заметил он. — Мастерсон была очаровательной женщиной.

— Значит, вы с ней встречались?

О да, подтвердил он. На прошлой неделе она нанесла ему краткий визит. Его друг Жорж Бралль написал рекомендательное письмо, и он обрадовался, когда она приехала. Да, эта дама весьма заинтересовалась его картинами.

— Я очень горжусь своей маленькой коллекцией, хотя она и не произвела на известный вам комитет особого впечатления. Что ж, тем хуже для них.

— Вы хорошо знаете Бралля?

— Не очень. Когда пару лет назад я решил продать парочку рисунков, Жорж посоветовал официально обратиться в его комитет. Это было, конечно, еще до того, как они там все передрались, а он в знак протеста ушел.

— Они передрались?

— Вроде того. А может быть, и нет. Жорж всегда хорохорился, когда речь заходила о комитете. Считал его чем-то вроде своей собственности. Я уверен: в том, что случилось, большая его вина. Очаровательный человек, но уж очень непростой.

— И вы обратились за советом в комитет?

— Да. А затем ко мне пожаловал Робертс.

— Он сказал вам, что, по его мнению, ваше полотно не принадлежит кисти Тициана?

— Вовсе нет. Дал понять, что это был только предварительный осмотр, и предупредил, что потребуется дальнейшее изучение полотна другими членами комитета. Но по его манере я понял, что он посчитал картину подлинником. И особенно укрепился в этом мнении после того, как посмотрел документальные свидетельства, которые прислал мне Бралль.

Вот это новость! Никто раньше не упоминал ни о каких документальных свидетельствах. Совсем напротив, утверждалось, что таковых нет.

— О чем это вы?

— Жорж, когда вспоминал — а мы не виделись с ним лет десять, — присылал мне кое-какие факты, которые всплывали в ходе его исследований. Ничего особенного: крохи оттуда, крохи отсюда. Он никогда специально не изучал полотно, но если натыкался на что-нибудь интересное, всегда отправлял мне. На мой взгляд, все вместе весьма впечатляет. Вон там, на столе. — Он показал рукой.

Флавия взяла папку, которую старик нарочно выложил к приходу гостей. Значит, все-таки ясно сознавал, зачем они к нему явились. Она просмотрела содержимое: рекомендательное письмо Бралля, договор на покупку картины от сороковых годов, счета за реставрацию и изготовление рамы. И больше ничего. Она показала папку старику.

— Ах, дурная моя голова! — воскликнул тот. — Я же все передал профессору Робертсу, чтобы тот показал своему коллеге.

— И что-то получилось не так?

— Не знаю. Робертс сказал, что этим будет заниматься другой человек. Тот, кто напишет окончательное заключение. Но оно будет включать и его выводы. Видимо, его коллега нашел доказательства недостаточно убедительными. Должен сказать, я был в недоумении, как и Жорж, когда я сообщил ему о результатах исследования.

— А что по этому поводу думала Мастерсон?

— Этого я тоже не знаю. Она обещала объявить о результатах осмотра позднее, когда завершит работу. Мы не очень долго говорили с ней о делах. Боюсь, что я заболтался. У меня теперь бывает мало гостей, и когда ко мне кто-нибудь приходит, не могу остановиться. Наверное, я ее до смерти утомил своими россказнями. Но она была человеком вежливым, не возражала: сидела и покорно слушала. Даже опоздала на поезд. Очень любезно с ее стороны.

— Значит, она не видела никаких документов?

— Я предложил ей взять копии. Но она ответила, что ей не требуется, — очень меня этим удивила.

— О чем вы разговаривали с профессором Робертсом, когда он к вам приезжал?

Старик задумался и пугающе долго молчал. Наконец кивнул, как бы удерживая собственную мысль.

— Большей частью ни о чем. Я провел его к картине и оставил с ней наедине. Работа заняла у него около часа. Потом я предложил выпить. От обеда Робертс отказался и вскоре уехал. Некоторое время мы обсуждали мое желание продать полотно.

— В каком ключе?

— Ну это естественно. Я выражал надежду, что результаты осмотра окажутся положительными и он вынесет заключение, что полотно подлинное, — я ведь хотел выставить его на продажу. Робертс заверил меня, что сделает все от него зависящее. Он всеми силами старался мне помочь. А когда комитет проголосовал отрицательно, прислал письмо с извинениями: назвал это бюрократическими проволочками и предложил, пока все не утрясется, ссылаться на его личный авторитет. Разумеется, за пятипроцентные комиссионные от продажной цены. Я посчитал такое отношение нормальным. Но потом посоветовался с Жоржем, и тот предложил мне немного подождать, посмотреть, не изменит ли комитет своего мнения. Я согласился и решил повременить: как бы пи было заманчиво предложение Робертса, я никуда не спешил.

Аргайл почувствовал, как у него от удивления отвисает челюсть. Он покосился на Флавию, но та была безмятежно спокойна, и он стерпел — ничего не сказал.

— Не хотите ли взглянуть на знаменитое полотно? — продолжал старик. — Ведь обидно проделать долгий путь и не увидеть шедевра.

Оба энергично закивали. Синьор Бенедетти медленно выбрался из кресла, Флавия подхватила его с одной стороны, Аргайл — с другой. Только после того как его распрямили и он обрел равновесие, старик по-черепашьи, не спеша повел их в комнату, которую называл кабинетом и где держал полотна небольших размеров.

От одного вида помещения у Аргайла вспыхнул в груди пожар. Вот это комната! Изящный лепной потолок, белый мраморный камин, в топке тихо потрескивали поленья, темные дубовые стеллажи с тысячами книг в кожаных переплетах. Свет, тепло, ощущение хорошо устроенного уюта. И картины — несколько дюжин полотен высшего качества. Они были развешаны по-старинному — одно над другим, а не так, как принято теперь: редко и вразброд.

— Прекрасно, — пробормотал англичанин. — Абсолютная красота.

Бенедетти благодарно улыбнулся.

— Спасибо. Без ложной скромности скажу: вы абсолютно правы. Здесь мое самое любимое место в мире. Нигде я не чувствую большего счастья, чем в этой комнате. Мне будет жаль ее покидать. Сомневаюсь, чтобы на небесах было нечто подобное, даже если мне посчастливится туда попасть. Кстати, вот и оно. — Дрожащей рукой старик указал на висевшее между окнами полотно, расположенное между фламандским интерьером семнадцатого века и небольшой картиной, о которой навскидку можно было сказать, что это французский пейзаж девятнадцатого столетия.

Абсолютно бесхитростный сюжет. За столом, на котором красовались горы еды и стояло множество бутылок вина и ваза с крупными цветами, восседал человек с крючковатым носом в красно-белом полосатом наряде. Его окружали трое других людей, один из которых был одет на манер монаха. На дальней стене — резное распятие. Руки главного персонажа сложены на животе. Ангелы, как у них нередко водилось, порхали по комнате и трубили в трубы. Абсолютно нормальная сцена повседневной жизни шестнадцатого века. Написана, словно в спешке, грубыми, тяжелыми мазками. Явно набросок какой-то впоследствии законченной картины.

— Ну, Джонатан, давай, это по твоей части. Что ты о нем думаешь?

Аргайл недоуменно смотрел на полотно. Черт побери, какую игру с ним затеяли? Он в смущении помотал головой.

— Ничего не понимаю. — Его спутники с любопытством покосились на него. — Я хотел сказать: не понимаю, как тут можно колебаться. Это полотно, вне всяких сомнений, — набросок к одной из фресок жития святого Антония в Падуе. Не понимаю, какие могут быть сомнения?

— Ты уверен? — На Флавию произвела впечатление его безапелляционность. — Ты все-таки не специалист по Тициану.

— Абсолютно. Судя по всему, он написал набросок сцены к житию святого Антония, но эскиз был отвергнут братией. И тогда Тициан написал другой. Все сходится: пропорции те же, колористика та же, стиль тот же. Как известно, святой Антоний был монахом, как вон тот персонаж. Заметьте, что на всех трех фресках центральное место в сюжете занимает человек в красно-белом костюме. Я уверен, что перед нами «Чудо о трапезе». Не все на свете праведники. Святой Антоний оказался за столом в тот момент, когда хозяин решил отравить одного из своих гостей. Но присутствие Антония лишило яд его пагубной силы. В результате все почувствовали себя виноватыми и покаялись во грехах. В общем, обычное дело.

Бенедетти согласно кивнул.

— Вы очень начитанный молодой человек, — рассыпался он в похвалах, не догадываясь, что все эти сведения Аргайл почерпнул из дешевого путеводителя, который предусмотрительно приобрел накануне. — Вот только маленькая неувязочка: как справедливо заметила доктор Мастерсон, вся суть предания в том, что гость вкушает яд с радостью и при этом славит в своем сердце Господа. А этот человек явно болен. Кроме того, внизу имеется надпись. Думаю, из Книги Иова: «Человек умирает и распадается; отошел, и где он?» [9]. Как-то мало вяжется с идеей чуда спасения.

Аргайл и Флавия пододвинулись ближе и уставились на картину. Старик, без сомнения, говорил дело. Окружавшие центральную фигуру люди, насколько можно было судить, выглядели скорее ликующими, чем преисполненными благоговейного страха. Да и сам гость отнюдь не походил на человека, на которого только что снизошло покровительство Всевышнего. Наоборот, он казался изможденным: худобу мертвенно-бледного лица подчеркивали черные прямые волосы, а заострившийся нос выдавал душевную муку.

— Постойте-ка. Смотри сюда, Флавия. Неужели вот этот с рубильником тебе никого не напоминает? — Аргайл выхватил пачку фотографий и разложил на столе из красного дерева. Получилось очень убедительно. — Вот: абсолютное доказательство. Или почти абсолютное. Гость — тот же самый человек, что убийца-муж на другой фреске. И, кстати, тот же, что на портрете маркизы. Поэтому Мастерсон не стала искать документальных свидетельств — они ей были не нужны. И поэтому она отправилась в Падую. Не знаю, что вы на это скажете, — продолжал он с неожиданной живостью, повернувшись к синьору Бенедетти. — Я работаю агентом лондонских галерей Бирнеса в Италии. Если вы хотите продать полотно, я его беру. Небольшие комиссионные или процент — и я гарантирую, что картина уйдет за очень хорошую цену. И никаких затрат на установление авторства. Учитывая вот эти материалы, полотно не нуждается в освидетельствовании.

Бенедетти немного подумал и кивнул. Он был хоть и стар, но если дело касалось денег, скор на решения. Недаром в здешних местах говорят: банкир на всю жизнь банкир. Таков уж, наверное, воздух Ломбардии.

— Интересное предложение. Но вам придется взять на себя всю документацию и подготовку. Я пошлю вам письмо, в котором уточню свои требования. А вы направьте моему поверенному предварительный текст договора. Гонорар вы получите только в том случае, если полотно будет выставлено на продажу как подлинник Тициана. Это ясно?

Аргайл кивнул, соображая, не слишком ли далеко он зашел, и вместе с тем удивляясь решительности старика. Он в лучшем случае ожидал несколько недель затянувшихся переговоров. И теперь ощущал редкостную уверенность в себе — хотя это и не относилось к картине.

— Согласен. Я уверен, что получу свой гонорар. Нисколько в этом не сомневаюсь.

Рядом тихонько кашлянула Флавия, напоминая, что она никуда не испарилась.

— Извини, что перебиваю. Но ты, кажется, забыл, что мы приехали расследовать убийство, а не заниматься покупкой картин. И еще, я совсем не уверена, что правильно продавать и покупать то, что может послужить уликой.

— Насчет этого не беспокойся, — радостно улыбнулся Аргайл. — Оформление в наши дни занимает так много времени, что, когда начнутся торги, дело уже будет закрыто.

— Нет-нет, молодой человек, так не пойдет — запротестовал Бенедетти. — Я слишком стар для таких сроков. И должен позаботиться о наследниках.

— Расскажите мне еще о Жорже Бралле. Где он живет? — Флавия решила вернуть разговор в более практическое русло.

— На юге Франции. В своем маленьком доме, куда переехал после того, как ушел в отставку. И почти никогда его не покидает. А почему вы спрашиваете?

— Потому что недавно он все-таки его покинул, — покачала головой она. — Рекомендательное письмо Мастерсон было написано из отеля в Санкт-Галлене — это в Швейцарии — именно в тот день, когда там была сама Мастерсон. Для человека, который оставил комитет, Бралль поддерживает с его членами достаточно тесные контакты. Интересно, поведает он нам что-нибудь или нет. Так сказать, просвещенный взгляд со стороны. У вас есть его телефон?

— Боюсь, что вам будет трудно с ним связаться, — виновато ответил Бенедетти. — У него нет телефона; он их никогда не любил, а после того, как ушел на покой, вовсе дал волю своим странностям. Бралль не одобряет двадцатого столетия. У него прекрасный эпистолярный стиль, однако переписка — медленный способ общения.

Он дал им адрес, и Флавия спросила, готов ли Бенедетти заявить все сказанное им официально. Он согласился: почему бы и нет — с удовольствием. И гости покинули его дом. На улице Флавия опять поймала такси и велела шоферу ехать как можно быстрее в ближайший прокат автомобилей.

— Не нравится мне все это, — буркнул Аргайл. — Куда нас несет?

— Во Францию, — ответила Флавия. — Точнее, в Балазук. Думаю, что это деревня в Лангедоке. Около девяти часов езды. Будем там завтра. А обратно в Венецию полетим из Лиона. Суетно, наживем боль в загривке, но ничего не попишешь.

ГЛАВА 11

Вот уж чего Аргайл хотел избежать всеми силами, так это прогулки в час пик на «альфа-ромео» по итальянскому шоссе с Флавией за рулем. И все же он старался держаться спокойно и собранно — сжался на сиденье и беззвучно читал заупокойную молитву. А Флавия в это время гнала машину с постоянной скоростью сто шестьдесят километров в час, но если не считать ее привычку зажигать бесчисленные сигареты обеими руками, не давала особых поводов для обращения к Господу. Она была очень хорошим водителем. Но Аргайла тревожили другие участники движения.

А еще он радовался тому, как сумел воспользоваться представившейся в Милане возможностью. И Флавия тоже его как будто поддерживала.

— Но ты уверен, что полотно настоящее? — спросила она.

— Печенками чую, — кивнул англичанин.

— Не очень убедительное доказательство.

— Не очень, — согласился он. — Поэтому я рад, что поехал с тобой во Францию. Хочу посмотреть, какие там доказательства накопал Бралль.

— Но отчего он так расхандрился, хотя должен был бы блаженствовать?

Ох уж эти научные баталии.

— Честно скажу, ничего не понимаю. Одни вопросы, вопросы… Известно одно: Мастерсон была убеждена, что полотно подлинное. И я собираюсь сделать ставку на ее суждение. И как теперь выясняется, и на точку зрения Робертса и Бралля. Жаль, что она не сможет нам помочь хотя бы намеком. Меня беспокоит другое: почему Коллман, один из всех, кто занимался картиной, не согласился с мнением остальных. И заявил Бенедетти, будто Робертс считал полотно фальшивкой, хотя сам Робертс говорил и тебе, и хозяину картины другое. И еще: почему Бралль сказал, что Коллман не допустил ошибки?

— А сам-то ты как думаешь?

— Понятия не имею. И наконец: почему Робертс так некрасиво повел себя с Бенедетти?

— Почему? — рассеянно переспросила Флавия, обогнав грузовик и обойдя «БМВ», водителя которого настолько оскорбил ее маневр, что он немедленно пустился в погоню.

— Решил получить куш. Робертс предложил Бенедетти признать подлинность полотна в обмен на процент от продажной цены, когда оно пойдет с молотка. Чудовищно! Разве можно совершать подобные вещи?

— Неужели все настолько серьезно?

— Еще бы! Серьезнее некуда. Настоящая проституция — вот что это такое! Предлагать свое мнение за деньги, притворяясь, что руководствуешься исключительно стремлением отыскать истину! Каково? Что станут думать о комитете, члены которого меняют точку зрения в зависимости от того, сколько готов предложить хозяин полотна. Позор!

Аргайл казался искренне возмущенным, однако, учитывая, чем он сам зарабатывал на жизнь, Флавия решила, что его гнев немного наигранный.

— Это не одно и то же, — натянуто заметил англичанин. — Все понимают, что торговцы картинами занимаются своим ремеслом ради денег. Поэтому им никто не доверяет. Но ученым платит государство за то, чтобы они проявляли беспристрастность. Они не имеют права брать взятки и комиссионные.

— Деньги, — пробормотала Флавия, когда его приступ негодования немного улегся. — Меня постоянно учили: расследуешь убийство — ищи финансовый мотив.

— Не такие уж большие, — предупредил ее Аргайл. — За полотно в лучшем случае могут дать сто пятьдесят тысяч долларов. Не забывай: это всего лишь набросок. Пять процентов от этого — семь с половиной тысяч. Не такая значительная сумма, чтобы из-за нее убивать человека. Видимо, они работали втроем: член-основатель Бралль, Робертс и Коллман.

— А как быть с Мастерсон?

— Коллман выяснил, что она едет в Милан, где может обнаружить свидетельства их махинаций.

— Каким образом?

— Что каким образом?

— Каким образом он выяснил, что она едет в Милан?

— Откуда мне знать? — Аргайл легкомысленно отмахнулся от столь пустячного вопроса. — Я строю догадки. А факты — твоя епархия. Итак, он удрал из оперы, зарезал Мастерсон, а затем незаметно прошмыгнул обратно. Или все то же самое проделал Робертс.

— А кто умыкнул картины у синьоры Пианты? — охладила его пыл Флавия. — Ты рассуждаешь так, словно играешь в угадайку, а не расследуешь убийство.

Аргайл запнулся; и ему стало тем более обидно, потому что он только-только вошел во вкус и начинал сам себе нравиться.

— Ничего, в свое время я найду объяснение.

Поездка была долгой, слишком долгой, чтобы постоянно разговаривать. К тому же они успели намаяться еще до того, как тронулись в путь. Потом им пришлось остановиться на ужин, и к границе Франции путешественники добрались почти в полночь. По другую сторону кордона за руль сел Аргайл и повел машину намного спокойнее, но через некоторое время свернул на обочину и остановился.

— В чем дело? — встрепенулась Флавия, когда он заглушил мотор.

— Надо поспать. Я выдохся. Ехать еще долго, но если мы продолжим путь, то будем на месте в пять, а это слишком рано. Так что лучше выспаться.

Это было разумное решение. Флавия откинула спинку сиденья, закуталась в материнское пальто и воспользовалась советом своего спутника. Они оказались довольно высоко в горах. Снаружи было прохладно, и Аргайл почувствовал, как остывает машина. Его начала колотить дрожь. Ну почему они не остановились в гостинице? Нет, он не собирался всю ночь слушать, как клацают собственные зубы! Как можно осторожнее он тоже заполз под пальто.

— Что ты делаешь? — полусонно пробормотала Флавия.

— Руководствуюсь основами техники выживания, — отозвался он, слегка перемещаясь, чтобы ручка ручного тормоза не упиралась в спину. — Раздел «Сохранение тепла в организме». Спокойной ночи.


Они стояли на дороге не меньше четырех часов — хотя и спали, но при этом прекрасно сознавали, что «альфа-ромео» не лучший вариант для ночлега. А потом рассветный хор и неутолимая страсть Флавии к кофе пробудили их ото сна и погнали в дорогу — искать кафе.

Дальше путешествие протекало спокойно: как и следовало ожидать, утром в субботу на дороге было мало машин, они почти не разговаривали и, меняясь за рулем, провели в дороге еще пять часов. Вконец измотались и чувствовали, как затекло все тело, когда вскоре после обеда Флавия заметила сделанный краской и почти заросший травой указатель, который сообщал, что историческая деревня Балазук располагается слева всего в 3, 8 километра по узкой боковой дороге.

— Слава Богу! — проговорила она, когда вновь севший за руль Аргайл свернул на ответвление.

— А что мы предпримем, когда приедем туда? — спросил англичанин. — Жорж Бралль, Балазук — не очень конкретный адрес.

— Я думаю, для начала отыщем бар, — ответила Флавия, складывая карту и всматриваясь в раскинувшиеся по обе стороны дороги каменистые холмы. Ее поразил суровый пейзаж: последние два часа она все время водила носом по карте и еще не успела освоиться с переменой ландшафта.

— Впечатляет? — Аргайл ехал по узкой петлявшей по дну каньона дороге. — Господи, помилуй!

Деревня возникла внезапно, когда они преодолели очередной поворот. Она словно росла на камнях круто обрывавшегося к реке утеса и представляла собой потрясающее зрелище: вряд ли в ней нашлось хотя бы единственное здание, построенное позднее Средневековья.

— Подходяще, — великодушно одобрила Флавия. — Не хуже Тосканы.

Начало получилось не очень удачным: какой бы привлекательной на вид ни показалась деревня, у нее был большой недостаток — ее единственный бар не работал. И вокруг не чувствовалось никакой активности. Впереди раскинулась единственная пустая улица с множеством ответвлений — таких узких, что туда не сунешься на машине, и ни одного человека.

— Такое впечатление, что здесь никто не живет со времен Средневековья, — хмыкнул Аргайл. — Что станем делать? Покричим и посмотрим, что из этого выйдет?

Они перегнулись через парапет и взглянули на обрыв. Флавия немного помедлила, подошла к первому попавшемуся дому и нажала кнопку звонка. Никакого ответа. Та же история во втором и в третьем домах.

— Неужели все их превратили в пристанища для туристов? Вот так проблема! — расстроилась она. — Но должен же здесь хоть кто-нибудь быть!

В это время откуда-то, с другого края долины послышался тихий звук мотора. Он приближался, прошло немного времени, и примерно в миле от них из-за поворота показался маленький желтый фургончик. Аргайл прищурился на машину и с облегчением воскликнул:

— Почтальон! Направляется к нам! Скоро все наши мытарства останутся позади!

Они не сводили глаз с крохотной машины: фургон одолел серпантин, проехал мост, остановился у одного из домов, выгрузил почту, потом в сотне ярдов — у другого, скрылся из вида, появился опять. Проезжая мимо их машины с миланским номером, шофер притормозил и уставился на такое явно невиданное в их краях явление. Аргайл махнул ему рукой, и у них потек бесконечный разговор. Он закончился тем, что англичанин показал в одну сторону, почтальон помотал головой и ткнул пальцем в другую. Наконец Аргайл вернулся с пачкой писем в руке.

— Ну что там?

— Небольшие трудности. Туда не проехать — придется идти пешком. Почтальон попросил, коль скоро мы направляемся в ту сторону, разнести по домам письма.

— А Бралль там?

— Он не знает. Не видел его дней десять. Но кажется, в этом нет ничего необычного. Ну потопали.

Переулок вел от центра деревни вверх по склону в настоящую глухомань. Вид открывался такой, что захватывало дух, и у Флавии в самом деле перехватило дыхание, но скорее не от окружавших красот, а от того, что она не привыкла лазить по горам.

— Не хватает только, чтобы после всего этого его не оказалось дома. Ты уверен, что мы идем, куда нужно?

Аргайл молча кивнул: говорить он не мог, иначе Флавия сразу бы поняла, что он тоже запыхался.

— Должно быть, где-нибудь тут. — Когда они взобрались на вершину холма, он показал рукой на пару домов, приютившихся на самом обрыве.

Первый оказался не тем: на воротах красовалась табличка с другим именем. Аргайл бросил несколько конвертов в почтовый ящик, и они продолжали путь. Зато ворота второго бронзовыми буквами извещали прохожих, что за ними проживал именно Жорж Бралль.

Некогда проживал. Никто бы не рискнул предположить, что хозяин и сейчас был на месте. Крепко скроенный каменный дом безмолвствовал и не подавал признаков присутствия человека.

— Боже! Неужели все наше долгое, утомительное путешествие впустую?

— Сейчас зайдем и посмотрим, — буркнула Флавия. — Черт бы побрал этого придурка: надо же — отказаться от телефона!

Они громко и безнадежно стучали в ворота, не особенно надеясь, что им кто-то откроет. Никто и не открыл. Гости обошли дом и стукнули в ставни. Тот же результат. Аргайл совершенно вышел из себя, а Флавия сморщилась, словно была готова расплакаться.

— Подожди расстраиваться, — попытался успокоить ее англичанин. — Может, он отлучился на утренний моцион.

— После ленча? И закрыл на окнах ставни? Ни малейшего шанса. Его нет дома.

Флавия села на камень у дороги, чтобы уж если переживать, то с удобствами. А Аргайл решил в последний раз убедиться, что в доме нет ни одной живой души, — он успел заметить, что не все окна забраны ставней. На одном маленьком окошке — скорее всего в ванной — ставней вообще не было. В голову пришла шальная мысль. «Неужели решусь?» — подумал он. А с другой стороны, Флавия так сильно расстроилась… Неужели лучше торчать здесь целый день и ждать, не объявится ли все-таки Бралль?

Больше не раздумывая, Аргайл нашел опору для рук и ног, подтянулся и полез вверх. И только когда его голова приблизилась к окну, он огляделся и понял, что натворил: одно неверное движение — и неминуем полет с пятнадцати, если не больше, футов на торчащие внизу камни. Хорошо, если удастся удержаться на узкой полоске рядом с домом, а скорее всего он сорвется с уступа и покатится вниз с обрыва. Аргайл замер. Но, подумав, понял, что спускаться на землю опаснее, чем продолжать путь наверх. Дюйм за дюймом он двигался к цели, еще не решив, что будет делать, когда поравняется с окном.

Оно оказалось запертым, но настолько разболтанным, что не потребовало навыков опытного взломщика. Аргайл никогда не славился талантами громилы, но все-таки открыл его без видимых повреждений. Просунулся в проем, но когда оказался наполовину внутри, запаниковал, потерял равновесие и рухнул головой в биде. За грохотом падения последовала относительная тишина: незваный гость, охая, поднимался с пола и соображал, все ли кости на месте и прежней длины.

— Месье Бралль! — окликнул он на случай, если старик спал и теперь проснулся после его неожиданного появления. — Вы здесь?

Никакого ответа. Аргайл открыл дверь ванной и осторожно вышел в коридор. В доме царила полная тишина. Не было сомнений, что он принадлежал пожилому человеку — об этом свидетельствовали характерные запахи плесени и гниения. Аргайл щелкнул выключателем — под потолком загорелся свет. Хороший признак: если хозяева уезжают надолго, они выключают рубильник. Он нашел лестницу и спустился вниз.

Из коридора на обе стороны открывалось несколько дверей. Аргайл толкнул дверь слева — за ней оказалась столовая и в глубине виднелась кухня. Ни там, ни там ни малейших признаков жизни. Следующая комната служила гостиной. Она тоже была пустой, но запах в ней ощущался сильнее. Из нее дверь вела в кабинет, где и обнаружился источник раздражителя обоняния.

— Ух! — в ужасе выдохнул Аргайл. Жорж Бралль — по крайней мере Аргайл, которому вовсе не хотелось разглядывать детали, решил, что это именно он, — сидел на стуле. Старик навалился грудью на стол и, судя по всему, не первый день находился в таком положении, совершенно не двигаясь. Иными словами, был мертв и быстро разлагался.

Аргайла потрясло не то, что он увидел труп — хотя он отнюдь не привык к такого рода зрелищам, — не то, что смерть была скорее всего насильственной, хотя он еще не понял ее причины. Его ошеломил глянцевый зеленоватый оттенок покойного, всесокрушающий запах и объевшиеся, лениво жужжащие трупные мухи. Аргайл отступил на два шага, быстро повернулся и отправил в угол все, что оставалось в желудке от завтрака.

Это напряжение лишило его сил, и он, стараясь прийти в себя и отворачиваясь от Бралля, присел на диван. Теперь его мучило смущение, хотя, здраво рассуждая, в сложившихся обстоятельствах его реакция была вполне естественной. Всякого бы стошнило, уговаривал он себя, ковыляя в ту сторону, где, как смутно помнил, находился туалет.

А потом, сознавая, что и так уничтожил в доме достаточно улик, направился к передней двери, чтобы присоединиться к Флавии. Дверь оказалась закрытой на ключ, но не на засов, а самого ключа не было. А задняя дверь была заперта на замок и на задвижку. Аргайл немного поразмышлял об этом и пошел открывать большое окно в столовой, после чего распахнул ставни и таким путем выбрался наружу.

Флавия все еще сидела на камне и размышляла о тяготах жизни, но, увидев, каким способом эвакуировался из дома её компаньон, искренне изумилась, а заметив его бледность, не на шутку встревожилась.

— Бралль там, — сообщил ей Аргайл. — Мертвый.

— И он тоже? — Новость ее, конечно, удивила, однако не настолько, как англичанина. — Убит или скончался естественной смертью? Ведь ему все-таки за восемьдесят.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13