Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына (Брак по страсти)

ModernLib.Net / Отечественная проза / Писемский Алексей / Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына (Брак по страсти) - Чтение (стр. 6)
Автор: Писемский Алексей
Жанр: Отечественная проза

 

 


      - Что это вы говорите, Иван Борисыч, зачем мне знать? Я мать!
      - Послушайте, Катерина Архиповна, в подобных вещах нужно выбирать два полюса: или решительно не выдавать дочь, если это невыгодно по вашим понятиям, или выдавать без всякого размышления, а так, потому только, что дочке этого желается.
      - Но мне хочется узнать, что это за человек. Узнайте, Иван Борисыч, и скажите, я вам верю.
      - Премного благодарен за ваше доверие: только я не поеду узнавать.
      - Но как же я узнаю?
      - Это уж ваше дело.
      - Вы сердитесь, Иван Борисыч, но чем же я-то виновата?
      - И я не сержусь, и вы не виноваты, - отвечал он, - но только не поеду.
      - Иван Борисыч!
      - Не поеду-с.
      У старухи покатились сначала слезы, потом она начала даже рыдать.
      - О чем же вы плачете? - спросил толстяк.
      - Все меня оставили; никто не хочет мне помочь, - говорила она, - никто не хочет даже узнать, что это за человек.
      - Да зачем же вам?
      - Как зачем!..
      - Ну, а если я вам скажу, что он мерзавец?
      - Как же это мерзавец?
      - Да так, как обыкновенно бывают мерзавцы.
      - Как вы это так говорите, в таком деле, Иван Борисыч; это, я думаю, на всю жизнь.
      - Ну, не верите и прекрасно; вы оставайтесь при своем убеждении, а я при своем.
      Катерина Архиповна больше не возражала: она догадалась, что Рожнов не мог быть беспристрастным исполнителем ее поручения, и потому тотчас же отправилась домой.
      Толстяк, оставшись один, несколько времени ходил, задумавшись, взад и вперед по комнате.
      - Григорий! - закричал он.
      Явился лакей.
      - Вели сбираться.
      - Куда-с? - спросил тот.
      - В деревню.
      - Вот тебе на... Да зачем-с?
      - А тебе зачем знать, дуралей? - вскрикнул сверх обыкновения рассердившийся барин.
      - Известное дело что мне: да коляска-то еще у кузнеца.
      - Я дам вам у кузнеца, остолопы! Чтоб сегодня же у меня было все готово.
      - Да что вы на меня кричите: спрашивайте с кучеров; мне что? Мое дело сесть да поехать.
      - Ну, не рассуждать! Пошел... собирайтесь.
      Слуга, впрочем, не пошел собираться, а, надев шапку и позвав другого лакея, отправились вместе в трактир.
      Впрочем, как прислуга ни лениво сбиралась, как ни представляла барину тысячу препятствий, но на другой день в одной из московских застав был записан выехавшим: надворный советник Рожнов в К...
      VI
      На другой же день после описанной в предыдущей главе сцены Катерина Архиповна, наконец, решилась послать мужа к Хозарову с тем, чтобы он первоначально осмотрел хорошенько, как молодой человек живет, и, поразузнав стороною о его чине и состоянии, передал бы ему от нее письмо. Страстная мать уже окончательно не в состоянии была бороться с желанием дочери, тем более что Мари все еще ничего не ела и лежала в постели. Послание Катерины Архиповны, если не высказывало полного согласия на предложение моего героя, то в то же время было совершенно написано в другом духе, чем прежнее ее письмо, - это была ласковая, пригласительная записка приехать и переговорить об интересном и важном деле. Целый день был употреблен на отыскание Антона Федотыча, скрывавшегося где-то от семейных неприятностей; наконец, он был найден у трех офицеров, живших на одной квартире. Первоначально он, как водится, получил достодолжный выговор за свое ни с чем несообразное поведение, а потом уже ему было объявлено и самое поручение, которому Антон Федотыч, с своей стороны, очень обрадовался. Пояснив супруге, что он все очень хорошо понял и потому прекрасно обделает это дело, тотчас же отправился к Хозарову и даже отправился, сверх ожидания, по распоряжению Катерины Архиповны на извозчике.
      В этот же самый день, часу в четвертом пополудни, Хозаров вбежал так нечаянно и так быстро в нумер Татьяны Ивановны, что она, лежа в это время на своей кровати и начав уже немного засыпать послеобеденным сном, даже испугалась и вскрикнула.
      - Что это, почтеннейшая, вы изволите так бездействовать, тогда как я обделываю великие дела! - вскрикнул он, стаскивая хозяйку за руку с постели.
      Он был, видно, в весьма хорошем расположении духа и, как кажется, немного навеселе.
      - Постойте, проказник, дайте поправиться. Ах, какой вы шалун! Ну, что такое там у вас случилось?
      - Случился случай случайнейший. Во-первых, voyez-vous, madame!* сказал он, вынув из кармана футляр и раскрыв его перед глазами Татьяны Ивановны.
      ______________
      * взгляните, сударыня! (франц.).
      - Ах, какие прекрасные брильянты! Батюшка, ай, батюшка, посмотрите, средний-то с орех... Какие отличнейшие вещи! Где это вы взяли, купили, что ли?
      - Это еще не все, мадам, я вам сказал прежде во-первых, но теперь во-вторых: voyez! - И он вынул из кармана бумажник, в котором было положено с тысячу рублей ассигнациями.
      - Да что вы, проказник этакий, клад, что ли, нашли?
      - Погодите, погодите, терпение, мадам, это еще не все: regardez!* - И он одернул перчатку с руки, на большом пальце которой красовался богатый перстень.
      ______________
      * смотрите! (франц.).
      - Ах, какой отличный солитер{80}! Батюшка, Сергей Петрович, да где вы все эти богатства приобрели?
      - Уж, конечно, не у вашего скота, Ферапонта Григорьича, позаимствовался. Всем этим богатством, что видите, наградила меня заимообразно моя милая фея, моя бесценная Barbe Мамилова.
      - Варвара Александровна? Скажите, какая превосходнейшая женщина!
      - Да-с, найдите-ка другую в нашем свете! С первого слова, только что заикнулся о нужде в трех тысячах, так даже сконфузилась, что нет у ней столько наличных денег; принесла свою шкатулку и отперла. "Берите, говорит, сколько тут есть!" Вот так женщина! Вот так душа! Истинно будешь благоговеть перед ней, потому что она, кажется, то существо, о котором именно можно оказать словами Пушкина: "В ней все гармония, все диво, все выше мира и страстей".
      - Ну, я думаю, и вещи тоже ценные? - сказала Татьяна Ивановна. - Ах, какая прелестная работа! - продолжала она, с любопытством рассматривая баул.
      - Да-с, я вам окажу, что для этой женщины нет слов на языке, чтобы выразить все ее добродетели: мало того, что отсчитала чистыми деньгами тысячу рублей; я бы, без сомнения, и этим удовлетворился, и это было бы для меня величайшее одолжение, так нет, этого мало: принесла еще вещи, говорит: "Возьмите и достаньте себе денег под них; это, я полагаю, говорит, самое лучшее употребление, какое только может женщина сделать из своего украшения". А?.. Как вам покажется? Сколько в этих словах благородства, великодушия! Я, разумеется, намерен ей отплатить тем же и потому тотчас же поехал к маклеру и написал ей в три тысячи вексель; так даже и этого не хотела взять. Я убедил ее только тем, что я человек, и человек смертный, могу умереть и потому за ее великодушие не хочу на тот свет унести черной неблагодарности. Вот какова эта женщина, Татьяна Ивановна!
      - Прекрасная должна быть дама! Вот, как я по всем словам вашим вижу, так, должно быть, предобрейшее она имеет сердце!
      - И говорить нечего, она выше всяких слов! Но постойте, я никогда и нигде не позволял себе забывать людей, сделавших мне какое-либо одолжение: сегодняшнее же первое мое дело будет хоть часть заплатить моей Татьяне Ивановне, и потому не угодно ли вам взять покуда полтораста рублей! - сказал Хозаров. - Примите, почтеннейшая, с моею искреннею благодарностью, продолжал он, подавая хозяйке пачку ассигнаций, и затем первоначально сжал ее руку, а потом поцеловал в щеку.
      - Что это, бесстыдник какой, как это вам не совестно?.. - сказала, оконфузившись, но с явным удовольствием девица Замшева. - Да постойте еще, повеса этакой, расплачиваться, дайте прежде сосчитаться.
      - Без счетов, почтеннейшая! - воскликнул Хозаров. - Сегодня для меня такой веселый и торжественный день, что я решительно не могу вести никакого рода счетов. Будем жить и веселиться, ненадолго жизнь дана! - произнес он и, вскочив, схватил Татьяну Ивановну и начал с нею вальсировать по комнатам.
      - Перестаньте, проказник этакой! Ай, батюшки, завертели... посмотрите, гребенка выпала, - говорила сорокалетняя девица, делая быстрые туры с ловким танцором.
      - C'est assez, madame, merci, grand merci*, - сказал Хозаров, останавливая и сажая даму на стул.
      ______________
      * Довольно, сударыня, спасибо, большое спасибо (франц.).
      Походя по комнате, он остановился перед хозяйкой.
      - Мне пришла в голову прекрасная идея, - сказал он, - я хочу вашим постояльцам дать маленькую вечеринку.
      - Ой, Сергей Петрович, не советовала бы я вам, - возразила Татьяна Ивановна, - народ-то, знаете, такой все пустой, не вашего сорта люди; да и зачем вам?
      - Нет, очень есть зачем: у меня тут есть особые виды. Вот, например, если я вздумаю увезти Мари, а это очень может случиться, в таком случае эти господа могут оказать мне великую помощь; то есть одни будут свидетелями, другой господин кучером, третий лакеем. Подобные вещи всегда делаются в присутствии благородных людей; а во-вторых, если будет оттуда, для спроса обо мне, какой-нибудь подсыл, то теперь они на меня могут бог знает что наболтать; но, побывав на пирушке, другое дело; тут они увидят, что я живу не по-ихнему, и невольно, знаете, по чувству этакого уважения и даже благодарности отзовутся в пользу мою. Я намерен позвать их всех, кроме этого свиньи, вашего Ферапонта Григорьича.
      - Позовите и его: он хороший человек, только знаете, этакий деревенский, груб немного на словах.
      - Ну, и то дело, - зла не надобно помнить.
      - А музыканта позовете? - спросила Татьяна Ивановна не совсем твердым голосом.
      - Непременно; как же могу я его не позвать? Это было бы, кажется, низко и неблагородно с моей стороны.
      - Он прекрасный человек и вас чрезвычайно любит. Ревнует даже меня к вам.
      - Скажите, какой Отелло, - сказал Хозаров с улыбкой.
      - Вы, мужчины, все таковы... Что же у вас будет на вечеринке?.. Когда думаете, так уж время приготовляться.
      - Да, это правда. Впрочем, я большого не думаю: подать сперва чай, потом сварю жженку, а тут можно подать мороженое и какие-нибудь фрукты.
      - Ой, не годится... совсем не годится... вовсе будет не по гостям вечер. Это ведь хорошо для каких-нибудь модных дам, а этим гораздо будет приличнее велеть приготовить чаю с ромом, да после велеть подать закуску с водкой и винца побольше.
      - Но это будет как-то гадко, пошло... что-то такое купеческое.
      - Вовсе не купеческое, а так, как обыкновенно между мужчинами.
      - Нет, почтеннейшая, между мужчинами другого сорта это бывает не так; но, впрочем, хорошо... будь по-вашему; однако все-таки без шампанского нельзя.
      - Ну, шампанское, конечно, будет очень прилично.
      - Итак, почтеннейшая, первоначально отправляйтесь и возьмите, сколько по вашему соображению нужно будет, вина и извольте готовить чай, а я между тем пойду сзывать братию, и вот еще "стати: свечей возьмите побольше, чтобы освещение было приличное, я терпеть не моту темноты. A propos*: мне пришла в голову счастливая мысль! По всем нумерам таскаться и всякого звать особо скучно, да и не принято в свете, а потому я всем этим господам напишу пригласительные записки, как обыкновенно это делается.
      ______________
      * Кстати (франц.).
      - Что же, можно и так, - сказала Татьяна Ивановна. - Ах, Сергей Петрович, как я вот посмотрю на вас, живали вы, видно, в богатстве, видали вы людей.
      - Да, почтеннейшая моя, живал и видал людей, да и опять так заживу... Однако скажите мне имена и фамилии этих господ: на адресе надобно будет означить имена их и фамилии.
      - А как их фамилии-то. В первом нумере: сибарит - Виктор Прохорыч Казаненко; во втором - Семен Дмитрич Мазеневский; в третьем... этого вы знаете, - Ферапонт Григорьевич Телятин; в четвертом уж и позабыла, да! Черноволосый - Разумник Антиохыч Рушевич, а белокурый - Эспер Аркадьич Нумизмацкий. Но, впрочем, лучше бы вы не приглашали их... неприятный такой народ.
      - Нельзя, почтеннейшая, этого между порядочными людьми не принято: если приглашать, так приглашать всех. Дальше?..
      - Да что дальше?.. Этот, я думаю, не придет... больной человек.
      - Но все-таки, как его?..
      - Клементий, кажется, Иваныч или Кузьмич, должно быть, Иваныч.
      - Ну, положим, Иваныч, а фамилия?
      - Фамилия - Сидоров.
      - Ну, Сидоров так Сидоров. Прощайте, почтеннейшая, хлопочите и приготовляйте, - проговорил Хозаров и, соображаясь с составленным реестром, придя в свой нумер, начал писать пригласительные билеты, утвердившие заключение Татьяны Ивановны касательно знания светской жизни, знания, которым бесспорно владел мой герой. Во-первых, эти билеты, как повелевает приличие света, были все одинакового содержания, а во-вторых, они были написаны самым кратким, но правильным и удобопонятным языком, именно:
      "Сергей Петрович Хозаров покорнейше просит вас пожаловать к нему, сего же числа, на холостую пирушку, в семь часов вечера". На обороте были написаны, как водится, имена и фамилии приглашаемых. Такого рода распоряжение Хозарова, исполненное тонкой, светской вежливости, произвело на его сожильцов довольно странное и весьма разнообразное впечатление. Сибарит, прочитав пригласительную записку, сначала очень обрадовался. Ему уже заранее начал представляться холостой вечер с винами, с ужином, но вдруг задумался, потому что всякому хозяину недостаточно было пригласить сибарита, но ему надобно было вместе с тем прислать гостю сюртук, галстук и некоторые другие принадлежности мужского костюма. Позови Хозаров так, просто, не по билетам, сибарит к нему рискнул бы отправиться в своем единственном друге - шинели. Но этот вечер должен быть хотя и холостой, но парадный. Всю свою надежду гость возложил на Татьяну Ивановну и решился покорнейше просить ее доставить ему от Хозарова приличный костюм и таким образом дать ему возможность быть на вечере.
      Секретный милашка Татьяны Ивановны - музыкант, по скромности характера, на своем лице, покрытом угрями, не выразил никакого чувства по прочтении пригласительного билета, а только лаконически ответил: "Приду", и принялся писать ноты. Ферапонт Григорьич, получив приглашение, расхохотался. "А... каков в Москве народец, - начал он рассуждать сам с собой, - вчера денег просил взаймы, а сегодня вечер дает... Ну, мотыга же, видно! Еще не мошенник ли какой-нибудь? Нет, брат, не надуешь, не пойду: пожалуй, и в карман залезут".
      - Ванька! Не слыхал ли ты, что такое у этого франта?
      - Бал дает, сказывала хозяйка... Меня звали служить; полтинник, говорят, дадут-с, - отвечал возившийся около чемодана Ванька.
      - Ну, так что ж? Ступай, дурак, коли ты будешь, так и я схожу, - сказал Ферапонт Григорьич. - Да смотри у меня не зевай; посматривай на меня, и как мигну тебе, так не выдавай!
      - Зачем выдавать, - отвечал лакей.
      - Схожу... ничего, схожу... и посмотрю, что там такое, - говорил Ферапонт Григорьич. - Этакие, подумаешь, на свете есть ухарские головы! Вчера без копейки был, а сегодня вечер дает, и бог его знает где взял: может быть, кого-нибудь ограбил?..
      Две неопределенные личности тоже не обратили должного внимания на приглашение, по крайней мере в первую минуту его получения. Это, может быть, произошло вследствие того, что черноволосый, остававшийся прежде почти в постоянном выигрыше, на этот раз за ремизился, а потому очень разгорячился. Белокурый, в надежде выиграть, тоже разгорячился.
      По окончании пульки они, хотя довольно односложно, но переговорили о вечере.
      - Это зовут, - сказал черноволосый.
      - Да, - отвечал белокурый.
      - Будут ли картишки-то? - заметил черноволосый.
      - Я думаю... только ты смотри, делай пальцами-то этак знаки.
      - Известное дело, - не маленький, понимаю немного игру-то. Ты пойдешь в пальто?
      - В пальто.
      - Ну, ладно, а я во фраке.
      Радушнее всех принял приглашение танцевальный учитель: несмотря на сильную ломоту, которую чувствовал во всем теле, он, прочитав записку, тотчас же вскочил с одра болезни и начал напевать известный куплет:
      Кума шен, кума крест;
      Кума дальше от комоду;
      Кума чашки разобьешь,
      выделывая в то же время мастерские па из французской кадрили. Но дух его, стремящийся к рассеянию, недолго торжествовал над болеющим телом. Ревматизм от сильного движения разыгрался: учитель повалился на постель и начал первоначально охать, потом стонать и, наконец, заплакал.
      Почтеннейшая Татьяна Ивановна, не ограничивая свои заботы хозяйственными приготовлениями, успела обежать все нумера и всем объявить, что у Хозарова будет приятельская пирушка, потому что он скоро женится на миллионерке и потому хочет всех своих знакомых угостить. Сибариту достала сюртук; даже в Ферапонте Григорьиче успела поселить совершенно другое мнение о Хозарове; а милашке-музыканту, не знаю почему, сочла за нужное весьма подробно объяснить, сколько и какого именно рода приготовлено винных питий. На лице, покрытом угрями, появилось самое приятное выражение. Между тем хозяин, задумавшись, сидел в своем нумере.
      Ему было грустно, что у него такая дрянная квартира, а потому он не может дать вечера своим знакомым дамам, как делывал это несколько раз в полку.
      Настоящую же пирушку он затевал так, без всякого особого удовольствия, потому только, что привык жить хорошо и, почувствовав в кармане деньги, хотел показать себя этой дряни в настоящем свете.
      Татьяна Ивановна просто совершала чудеса: зная наклонности своего милашки иметь все в порядочном виде, она достала где-то подсвечники из накладного серебра и серебряную сахарницу; у Ферапонта Григорьича выпросила, на свое собственное имя, совершенно новенький судок для водки и у одной знакомой достала гирную и прекрасную скатерть и дюжины полторы салфеток.
      В восемь часов все было готово. Хозаров принимал всех в легоньком пальто, как надобно ожидать от светского человека, был очень вежлив к гостям. Сибариту, одетому в его собственный сюртук, он сжал дружески обе руки, с музыкантом даже поцеловался; Ферапонту Григорьичу, поблагодаря за лакея, как и следует, оказал исключительное почтение и тотчас же просил его сесть на диван. У каждой из неопределенных личностей пожал по руке с прибавлением: "Очень рад вас видеть, господа!" Что касается до гостей, то Ферапонт Григорьич сохранял какую-то насмешливую мину и был очень важен; музыкант немного дик: поздоровавшись с хозяином, он тотчас же уселся в угол; две неопределенные личности, одна в теплом пальто, а другая во фраке бутылочного цвета, были таинственны; сибарит весел и только немного женировался тем, что хозяйский сюртук был не совсем впору и сильно тянул его руки назад. Ванька в сопровождении Татьяны Ивановны внес чай со стаканами, между которыми уже красовалась бутылка с ромом.
      - Прямо пригласите пуншем, - шепнула Хозарову Татьяна Ивановна, знавшая лучше его наклонности своих жильцов.
      Хозаров сделал гримасу.
      - Господа, прошу начинать с пунша, - сказал он. - Я человек холостой; у меня чай дурной, но ром должен быть порядочный. Ферапонт Григорьич, сделайте одолжение.
      - Нет-с, благодарю; я не пью пуншу, - отвечал Ферапонт Григорьич. "Нет, брат, не надуешь, - думал он сам про себя, - ты, пожалуй, напоишь, да и обделаешь. Этакий здесь народец, - продолжал рассуждать сам с собою помещик, осматривая гостей, - какие у всех рожи-то нечеловеческие: образина на образине! Хозяин лучше всех с лица: хват малый; только, должно быть, страшная плутина!" Другие гости не отказались, подобно Ферапонту Григорьичу; они все сделали себе по пуншу и принялись пить.
      Хозаров, как человек порядочного тона, начал чувствовать скуку в подобном обществе; с досады на себя, что ни с того ни с сего затеял подобный глупый зов, он и сам решился пить и спросил себе пуншу. Чрез несколько минут стаканы были пусты, по окончании которых почти у всех явилось желание покурить. Довольно полный комплект хозяйских чубуков мгновенно был разобран, и комната в несколько минут наполнилась непроницаемым дымом. Между тем распорядительная Татьяна Ивановна поднесла гостям новый пунш, который тоже был принят всеми, и даже Ферапонт Григорьич соблазнился и решился выпить с ромашкой. Сам хозяин тоже не отставал от гостей. Разговор оживился.
      Черноволосая личность подошла к Хозарову и просила составить для него и для беловолосого приятеля партию в преферанс. Хозаров, с своей стороны, был готов, но только не отыскалось третьего партнера. Сибарит начал ходить по комнате и мурлыкать какую-то песню. Ферапонт Григорьич тоже оживился и, подозвав к себе своего Ваньку, велел подать себе еще пуншу. Но неусыпная девица Замшева видела и замечала все: она сама, в собственных руках, поднесла старому милашке стакан с крепчайшим пуншем, оделя таковым же и прочую компанию. Все сделались неимоверно живы и веселы; все закурили и заговорили, даже музыкант начал что-то нашептывать на ухо Татьяне Ивановне. Хозаров тоже заметно подгулял.
      - Господа! - сказал он, вставая с своего места. - Я вам очень обязан за сегодняшнее посещение и надеюсь, что с этого дня могу вас считать своими товарищами.
      - Идет! - отвечал Ферапонт Григорьич, уже окончательно переменивший свое мнение о Хозарове.
      - Конечно, можете, - отвечали все в один голос.
      - Господа! Я, может быть, на днях буду иметь нужду в вашей помощи, потому что думаю увезти девушку, и вас, как товарищей, буду просить помочь мне.
      - Браво!.. - закричал сибарит, оканчивая уже третий стакан.
      - Я готов, - заметил разговорившийся музыкант, который, по расположению Татьяны Ивановны, справлялся уже с пятым стаканом.
      - Пожалуй, - проговорили вместе две неопределенные личности.
      - Ну, знаете, я бы и готов, но ведь, мне быть... - сказал Ферапонт Григорьич.
      - Я не смею вас и беспокоить. Вы женатый человек, а все женатые для меня священные особы: они неприкосновенны! Но дело в том, что я в одну прекрасную лунную ночь... - На этом слове Хозаров остановился, потому что в комнату вбежала Татьяна Ивановна.
      - Антон Федотыч, - сказала она.
      - Бога ради, господа, ни слова о том, что я говорил! Это отец моей невесты.
      Едва успел проговорить эти слова хозяин, как в дверях нумера, сквозь табачный дым, обрисовалась колоссальная фигура Антона Федотыча.
      - Фу! Как накурено, - сказал гость, - видно, что кавалерийская компания. Здравия желаем, - проговорил он, подходя к хозяину. - Мое почтение, господа, - продолжал он, раскланиваясь с гостями. - Очень рад, что имел удовольствие застать вас дома и, как вижу, в таком приятном обществе.
      - Очень рад, мой драгоценнейший Антон Федотыч, - проговорил хозяин. Прошу садиться. Не прикажете ли трубки... пуншу?
      - Трубки и пуншу, то есть того и другого... можно-с... - произнес Ступицын. - Извините, - прибавил он, немного задев музыканта, который с большим любопытством осматривал нового гостя и вертелся около него.
      - Иван! Трубки и пуншу сюда! - сказал хозяин. - Позвольте мне вам представить: Ферапонт Григорьич Телятин!.. Антон Федотыч Ступицын!.. проговорил хозяин, желая познакомить двух помещиков.
      - Очень приятно, - сказал Ступицын.
      - Весьма рад вашему знакомству, - отвечал Телятин; и оба они поместились на диване.
      Антону Федотычу сейчас были предоставлены и трубка и пунш; но он на этот раз был несколько странен, потому что, вместо того чтобы приняться за пунш и войти в разговоры с Ферапонтом Григорьичем, он встал, кивнул как-то таинственно головою хозяину и вышел из комнаты. Хозаров, разумеется, тотчас же последовал за ним.
      - Извините меня, - сказал Ступицын, - я имею к вам маленький секрет: я слышал - на днях вы делали честь моей младшей дочери, и жена моя ничего вам не сказала окончательного. Я, конечно, как только узнал, тотчас все это решил. Теперь она сама пишет к вам и просит вас завтрашний день пожаловать к нам... - С этими словами Ступицын подал Хозарову записку Катерины Архиповны, который, прочитав ее, бросился обнимать будущего тестя.
      - Вам бы надобно было действовать не так, - говорил Ступицын, - вам бы прямо тогда же сказать мне; я бы сделал это сейчас; но ведь, знаете, они женщины, очень мнительны, боятся и сомневаются во всяких пустяках.
      - Антон Федотыч! - начал с чувством Хозаров. - Я не могу теперь вам выразить, как я счастлив и как одолжен вами; а могу только просить вас выпить у меня шампанского. Сегодня я этим господам делаю вечерок; хочется их немного потешить: нельзя!.. Люди очень добрые, но бедные... Живут без всякого почти развлечения... наша почти обязанность - людей с состоянием доставлять удовольствия этим беднякам.
      - Я тоже такого характера, - отвечал Ступицын, - и мне очень приятно, что мы сходимся с вами в этом отношении. Бог даст, со временем мы будем затевать этакие, знаете, маленькие пирушки; это, по моему мнению, очень приятно.
      - Послушайте, Антон Федотыч, я сегодня так счастлив, так счастлив, что даже ничего не понимаю. Пойдемте!.. Я надеюсь, что вы у меня будете пить.
      - Выпьем-с, потому что я в жизнь мою еще не отказывал ни в чем моим знакомым; но только наперед ваше честное слово: Катерина Архиповна велела непременно просить вас завтрашний день откушать у нас. Будете?
      - Буду, конечно, буду. Неужели же вы думаете, что я не буду? Меня зовут в рай, а я не пойду... Это было бы сумасшествие с моей стороны.
      Будущий тесть и зять еще раз поцеловались и вошли в нумер.
      - Шампанского!.. - закричал Хозаров.
      - Наперед бы водки, - заметил Ступицын, принимаясь за свой стакан пуншу.
      - Ах, да... Татьяна Ивановна!.. Почтеннейшая!.. Пожалуйте нам водки!
      Водка и закуска, конечно, были давно уже приготовлены, и приготовлены самым порядочным образом: кроме того, что закуска состояла из колбасы, сельдей, сыру, миног, к ней поданы были еще роскошное блюдо сосисок под капустою и полдюжины жареных голубей. Антон Федотыч первый принялся за водку; пожелав всем гостям всякого счастья в мире, он залпом выпил две рюмки водки, затем рюмку вина, еще рюмку вина и потом, освежившись рюмкою водки, принялся за раскошное блюдо с сосисками. Прочие гости тоже не положили охулки на руку. Два графина водки, четыре бутылки вина, колбаса, сельди и все прочее мгновенно было уничтожено. Очередь, наконец, дошла и до шампанского. Хозаров распорядился первоначально только на три бутылки вдовы Клико, но, разгулявшись, велел принести еще полдюжины. Антон Федотыч разговорился донельзя и, познакомившись на короткую ногу со всеми и рассказав каждому что-нибудь интересное про себя, объявил, что у него на днях будет особенный случай и что он тогда поставит себе в непременную обязанность просить всех господ пожаловать к нему откушать, надеясь угостить их удивительною белорыбицею, купленною чрез одного давнишнего его комиссионера в самом устье Волги. Окончание вечера было очень весело: все пели хором; музыкант единогласно был избран в регенты. Сибарит и Татьяна Ивановна тянули дисканта; две неопределенные личности пели тенором; хозяин изображал альта; Антон Федотыч и Ферапонт Григорьич, равным образом как и сам регент, держали баса. Пели первоначально: "В старину живали деды"{91}, потом "Лучинушку" и, наконец: "Мы живем среди полей и лесов дремучих"{91}; все это не совсем удавалось хору, который, однако, весьма хорошо поладил на старинной, но прекрасной песне: "В темном лесе, в темном лесе" и проч. Антон Федотыч начал отпускать удивительные штуки; не ограничиваясь тем, что пил со всеми очередную, он схватил целую бутылку шампанского и взялся ее выпить, не переводя духа, залпом - и действительно всю почти вытянул мгновенно; но на самом уже конце поперхнулся, фыркнул на всю честную компанию, пошатнулся и почти без памяти упал на диван. К Татьяне Ивановне все были необыкновенно вежливы: даже черноволосая личность начала с нею заигрывать; но ревнивый музыкант остановил его и чуть было не сочинил истории. Гости разошлись часу в пятом. Антон Федотыч прежде всех уснул на диване. Все вообще были очень довольны: даже Ферапонт Григорьич ушел в самом миротворном расположении духа и, при прощании, целовался со всеми.
      VII
      Как ни подгулял Антон Федотыч, но, озабоченный поручением Катерины Архиповны, проснулся гораздо ранее своего хозяина и начал ломать свою голову, какую бы выдумать перед женой благовидную причину, вследствие которой он не ночевал дома. Но, увы! Голова Антона Федотыча имела то несчастное свойство человеческих голов, что после всякой приятельской пирушки не только не в состоянии была ничего порядочного изобресть, но даже с толком отвечать на вопросы. Долго Антон Федотыч делал усилие, чтобы заставить вместилище разума мыслить, но оно не повиновалось и только болело во всевозможных углах.
      "Что будет, то будет", - подумал Ступицын и, приведя, сколько возможно, свою наружность в приличный вид, отправился держать ответ перед супругой.
      Катерина Архиповна была в сильном беспокойстве и страшном ожесточении против мужа, который, вместо того чтобы по ее приказанию отдать Хозарову письмо и разведать аккуратнее, как тот живет, есть ли у него состояние, какой у него чин, - не только ничего этого не сделал, но даже и сам куда-то пропал. Ощущаемое ею беспокойство тем было сильнее, что и Мари, знавшая, куда и зачем послан папенька, ожидала его возвращения с большим нетерпением и даже всю ночь, бедненькая, не спала и заснула только к утру.
      Часу в девятом Антон Федотыч, наконец, явился и, предчувствуя неминуемую грозу, хотел приласкаться к Катерине Архиповне и подошел было к ее руке, но рука была отдернута.
      - Это что такое значит? Откуда вы изволили пожаловать?.. Боже мой! Что это у вас за лицо? Посмотрите, пожалуйста, в зеркало, какова ваша физиономия.
      - Что физиономия?.. - спросил Ступицын.
      - Да то физиономия; совершенно, как у мужика после праздника. Пили, что ли, вы всю ночь?
      - Ничего физиономия.
      - Вот прекрасно - ничего... весь опух... и ничего!
      - Я угорел, - отвечал невпопад Ступицын.
      - Он угорел; скажите, ради бога, он угорел!.. Где же это вы изволили угореть? Где вы ночевали-то? Отчего вы домой не пришли?
      - Угорел...
      - Да что вы такое говорите! Мне кажется, вы ничего не понимаете; я вас спрашиваю, где вы ночевали?

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10