Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Хроники брата Кадфаэля (№15) - Исповедь монаха

ModernLib.Ru / Исторические детективы / Питерс Эллис / Исповедь монаха - Чтение (стр. 1)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Исторические детективы
Серия: Хроники брата Кадфаэля

 

 


Эллис Питерс

Исповедь монаха

Глава первая

В тот, 1142 год, морозы ударили рано. Сначала долго тянулась осень — теплая, дождливая, печальная, а потом пришел декабрь и вместе с ним низкие серые тучи и короткие, темные дни, которые неподвижной тяжестью легли на крыши домов, тяжелой дланью сдавили сердце. Даже днем в монастырский скрипторий проникало так мало света, что выводить буквы удавалось с большим трудом и еще труднее было расписывать их красками — нескончаемый, независимо от времени суток, полумрак убивал живую силу цвета.

Знающие люди говорили, что надо ждать обильных снегопадов, и верно: в середине декабря повалил снег, без пурги и вьюги, сплошной неслышной стеной. Он шел несколько дней и ночей, сглаживая неровности, выбеливая все подряд, погребая под своей толщей овечьи отары на холмах и овчарни в долинах, приглушая всякий звук, наметая сугробы у каждой стены, превращая ряды крыш в цепи белых, непроходимых гор, а все пространство между небом и землей — в плотную завесу из огромных, как лилии, кружащихся хлопьев. Когда снегопад наконец прекратился и нагромождения облаков рассеялись, оказалось, что Форгейт наполовину ушел под снег, образовав почти ровную белую поверхность (даже тени были едва заметны), если не считать нескольких высоких строений аббатства, царивших над бесконечной плоской белизной, и таинственный, отраженный свет теперь превращал ночь в день там, где всего за неделю до этого зловещий сумрак превращал день в ночь.

Тот декабрьский снег, что обрушился на всю западную часть страны, не только стал бедствием для деревень, он вызвал жестокий голод в отдаленных селениях, погубил в горах немало пастухов, вместе со всеми их стадами, и надолго остановил всякое передвижение по дорогам. Этот снег повернул ход войны, перетасовал все стратегические карты ее участников и направил колесо истории в иное русло — в новый, 1143, год.

А еще тот снег стал причиной необычайного происшествия в аббатстве святых Петра и Павла и последовавших за ним событий.

Вот уже пять лет между королем Стефаном и его кузиной, императрицей Матильдой, шла борьба за английский престол, и фортуна, раскачиваясь, словно маятник, не раз подносила победный кубок одному из соперников, чтобы, подразнив близким торжеством и не дав испить ни глотка, тут же предложить его другому. И теперь, обрядившись в снеговые зимние одежды, она снова вздумала перевернуть все с ног на голову и, будто по мановению волшебной палочки, выхватила императрицу из рук Стефана в тот самый миг, когда, казалось, железный кулак, сжимавшийся вокруг нее, должен был вот-вот сомкнуться, возвестив наконец триумф короля и окончание войны. Будто и не было пяти лет упорной борьбы — все приходилось начинать сначала! Однако это случилось далеко-далеко, за непроходимыми снегами, в Оксфорде, и прежде чем новости дойдут до Шрусбери, пройдет немало времени.

По сравнению с историческими перипетиями то, что происходило в аббатстве святых Петра и Павла, нельзя расценить иначе как пустячную неприятность. Поначалу все так к этому и отнеслись. Прибывший с поручением от епископа уполномоченный, которому отвели одну из комнат на верхнем этаже странноприимного дома, и без того немало раздосадованный и огорченный тем, что принужден торчать здесь бог знает сколько времени, пока дороги снова расчистятся, был разбужен среди ночи самым пренеприятнейшим образом — откуда-то сверху прямо ему на голову хлынул поток ледяной воды, о чем он, благо голос у него был зычный, в тот же миг возвестил на весь монастырь.

Брат Дэнис, попечитель странноприимного дома, поспешил утешить епископского посланца — перевел в другие покои и уложил в сухую постель, однако не прошло и часа, как стало ясно, что хотя вода больше и не лила с потолка, она продолжала упорно капать, и скоро протечки обнаружились еще в пяти-шести местах, захватив в общей сложности поверхность диаметром в несколько ярдов. Снег, скопившийся на южном скате крыши странноприимного дома, под собственной тяжестью стал постепенно проникать в щели между сланцевыми плитками кровли и даже, по-видимому, несколько из них продавил. Образовались снеговые карманы, которые пришли в соприкосновение с относительно теплым воздухом, поднимавшимся изнутри дома, и тогда, с безмолвным коварством, присущим неодушевленным субстанциям, растаявший снег совершил обряд крещения над епископским эмиссаром. С каждой минутой положение ухудшалось.

Утром после службы было устроено срочное совещание по поводу того, что можно и должно предпринять в сложившихся обстоятельствах. С одной стороны, работать на крыше в такую погоду было не только малоприятно, но и просто опасно, а с другой, если дотянуть починку до оттепели, в доме начнется настоящий потоп и масштабы бедствия, покуда ограниченные, будут тогда гораздо серьезнее.

Некоторые из братьев раньше работали на постройке служебных помещений, примыкающих снаружи к монастырской стене — разных амбаров, сараев, конюшен, а брат Конрадин, которого ребенком отдали в обучение монахам, сызмальства постигал строительное дело под началом французских братьев в Сэ, откуда и был призван графом — основателем Шрусберийского аббатства, дабы возглавить постройку этой новой обители. Конрадин и сейчас был еще не стар и здоров как бык, и во всем, что касалось строений, последнее слово по праву было за ним. Когда он увидел, каких размеров достигла протечка в станноприимном доме, он решительно заявил, что откладывать работу на потом негоже, иначе как бы им не пришлось перекрывать половину южного ската крыши. Лес у них в запасе был, сланцевая плитка тоже, да и свинцовые плиты имелись. Южный скат нависал над дренажной канавой, прорытой от мельничной протоки и сейчас скованной льдом, но тем не менее поставить леса было делом нехитрым. Конечно, померзнуть им придется основательно — шутка ли сказать, торчать на крыше, сперва сгребая горы снега, чтобы уменьшить зловредную тяжесть, а после заменяя поломанные и сдвинутые с места сланцевые плитки и заделывая поврежденные свинцовые листы. Однако, если работать по очереди, часто сменяясь, и в продолжение всего дня иметь возможность отогреваться в помещении, где разрешено будет жечь огонь с утра до вечера — покуда длится работа, с этой задачей справиться можно.

Аббат Радульфус послушал и кивнул массивной головой, как всегда мгновенно вникнув в суть дела и тут же приняв решение:

— Все ясно. Приступайте!

Едва снегопад прекратился и небо разъяснилось, упрямые жители Форгейта, как следует укутавшись и вооружившись лопатами, метлами и граблями, выбрались из домов и начали дружно расчищать проход к главной дороге и прорывать в сугробах путь к мосту и городским воротам, за которыми не менее упрямые горожане вели, без сомнения, такую же решительную борьбу с неприятелем в белых одеждах. Морозы держались еще долго, незаметно, день за днем будто слизывая мягкие, пушистые края сугробов и мало-помалу уменьшая груз снежной толщи. На тот момент, когда некоторые из основных дорог стали более или менее проходимыми и по ним начали с трудом пробираться первые путники, подгоняемые либо безрассудством, либо жестокой необходимостью, монахи под водительством брата Конрадина поставили леса и укрепили на скате крыши лестницы и уже все по очереди лазили наверх и подставляли себя беспощадной стуже — осторожно освобождали кровлю от непомерной тяжести снега, чтобы добраться до поврежденной свинцовой обкладки и поломанных плиток сланца. Вдоль скованной льдом дренажной канавы выросла гряда беспорядочно наваленных друг на друга бесформенных снежных куч, а один из братьев, то ли не расслышав, то ли не придав значения раздавшемуся сверху крику «Берегись!», в один миг оказался погребенным под обрушившейся на него снежной лавиной, так что пришлось его срочно откапывать и направлять в «обогревательную», чтобы он мог там отогреться и отдышаться.

К этому времени сообщение между замком Форгейт и городом было уже налажено, и важные новости из Винчестера, несмотря на все препятствия и задержки, за несколько дней до Рождества докатились до Шрусбери и стали известны замковому гарнизону и шерифу.

Вернувшись из города, Хью Берингар первым делом поспешил к аббату Радульфусу, чтобы поведать ему, как разворачиваются события в государстве. В стране, обескровленной пятилетней братоубийственной войной, светским властям и Церкви надлежало действовать заодно, и там, где шериф и аббат умели прийти к согласию, им удавалось обеспечить относительное спокойствие и порядок на вверенных им землях и избавить население от самых тяжких потрясений смутного времени. Хью хранил верность королю Стефану, служил ему верой и правдой, но еще преданнее служил он людям, которые здесь жили. Он бы с радостью встретил — а нынешняя осень и зима давали к тому все основания — весть о победе короля, но его главная забота была в том, чтобы, когда пробьет час победы, вручить суверену графство хоть до какой-то степени благополучное, неразоренное и даже благоденствующее.

Выйдя от аббата, Хью отправился на поиски брата Кадфаэля. Он обнаружил старого друга в его рабочем сарайчике на краю небольшого сада, где летом росли целебные травы, — тот деловито помешивал какое-то булькающее на огне зелье. Хлопот зимой как всегда было хоть отбавляй: кашель, простуда, отмороженные пальцы на руках и ногах — только успевай пополнять запасы снадобий в монастырском лазарете. Хорошо еще, что благодаря вечно раскаленной жаровне работать в дощатом сарайчике было все же теплее, чем, например, в скриптории, где часами корпели над манускриптами писцы и художники.

Хью толкнул дверь, и на старого монаха дохнуло с улицы холодным воздухом. Кадфаэль сразу заметил, что его молодой друг чем-то взбудоражен, хотя будь на его месте кто-то другой, он вряд ли сумел бы уловить в лице Берингара какие-либо признаки волнения. Но от Кадфаэля не укрылась досадливая порывистость движений и наспех оброненное приветствие, а посему он прекратил помешивать отвар и внимательно посмотрел в лицо молодого шерифа, сразу отметив возбужденный блеск его черных глаз и нервное подергивание щеки.

— Все псу под хвост! — с ходу выпалил Хью. — С чего начали, к тому приехали.

Кадфаэль не стал расспрашивать его, что да как — зачем? Хью и сам ему все расскажет. Тем более что лицо и голос Берингара выдавали не только досаду и горечь разочарования, но и сдерживаемый смех и даже, может быть, скрытое одобрение — чего тут было больше, трудно сказать. Хью с размаху плюхнулся на лавку возле стены и обреченно свесил руки между колен.

— Нынче утром с юга через заносы к нам прорвался гонец, — сказал он, подняв глаза на озабоченное лицо друга. — Пташка-то упорхнула! Вырвалась, представь себе, и полетела в Уоллингфорд, где ее дожидается братец. А король остался ни с чем. Прямо из-под носа ушла! Он ведь ее, можно сказать, в руках держал, так она возьми и между пальцами прошмыгни! Постой-ка, постой-ка, — Хью широко раскрыл глаза, будто его осенила внезапная догадка, — уж не нарочно ли он дал ей уйти, когда оставалось только затянуть петлю? Очень на него похоже. бог свидетель, он всем сердцем рвался заполучить ее, но когда дошло до дела, мог и спасовать — ведь окажись императрица у него в руках, ему пришлось бы решать ее судьбу! Да, хотел бы я спросить его, верно я угадал или нет, только жаль, не придется! — сказал он с ухмылкой.

— Если я правильно понял, — осторожно начал брат Кадфаэль, глядя на него поверх жаровни, — императрице удалось-таки сбежать из Оксфорда? Это при том, что королевские войска взяли ее в кольцо и припасы в замке истощились настолько, что ей грозила голодная смерть, — так, кажется, нам сказывали? Тогда каким же чудом она увернулась, хоть изворотливости ей и не занимать? Может, скажешь, у нее выросли крылья, и она по воздуху пронеслась над войсками прямиком в Уоллингфорд? Не пешком же Матильда прошла через все осадные рвы и валы, пусть даже ей удалось улизнуть из замка так, что никто не хватился?

— Хочешь верь, хочешь нет, она сбежала, Кадфаэль! Улизнула и все тут! Тайком выбралась из замка и где-то как-то пробралась через кордоны Стефана. Все теряются в догадках, но, судя по всему, она на веревке спустилась по задней стене башни, прямо к реке, — она и еще двое-трое ее людей. Вряд ли их было больше. Все укутанные в белое, чтоб сливаться со снегом. А тогда как раз и сверху валил снег, опять же им на руку. Ну, а дальше перешли по льду реку и еще миль шесть брели до Абингтона: это теперь наверняка известно, потому что там они взяли лошадей и поскакали себе в Уоллингфорд. Нет, какая женщина, Кадфаэль! Нужно отдать ей должное, согласись. Правда, когда удача на ее стороне, она становится невыносимой, но, бог мой, как я понимаю мужчину, который готов идти за ней в огонь и в воду, когда удача ей изменяет!

— Так-так, значит она и граф Фиц снова вместе, — произнес брат Кадфаэль со вздохом и покачал головой. — Ведь еще и месяца не прошло с той поры, когда всем казалось, что императрица и самый ее верный и преданный сподвижник навеки отрезаны друг от друга и им уж в сем грешном мире больше не свидеться.

Еще в сентябре строптивую императрицу, укрывшуюся в оксфордском замке, заключили в кольцо осады, и королевское войско, постепенно сжимая кольцо, наконец захватило город, так что королю оставалось всего только набраться терпения и ждать, когда потрепанный в боях гарнизон Матильды начнет редеть от голода. И вот полюбуйтесь — всего-навсего одна дерзкая попытка, одна зимняя ночь, и она вновь на свободе и вольна вновь собирать свое рассеянное войско и выступать в новый поход и на равных мериться силами с королем. Воистину мир не знал другого такого монарха, как Стефан, который ухитрился бы потерпеть поражение в обстоятельствах, когда победа просто неминуема. Впрочем, тут эти царственные особы друг друга стоили, недаром они родственники: довольно вспомнить, как императрица, со всей помпой утвердившись в Вестминстере и со дня на день ожидая коронации, сумела своим неоправданным высокомерием и жестокостью до такой степени восстановить против себя жителей столицы, что те взбунтовались и изгнали ее. Не иначе сама фортуна, видя, как один из них вот-вот завладеет вожделенной короной, всякий раз пугалась, что окажет истории сомнительную услугу, и поспешно выхватывала свой дар из-под самого носа претендента.

— Что ж, — сказал Кадфаэль, приходя в себя от потрясения и передвигая булькающий горшок поближе к краю жаровни на решетку, чтобы отвар мог там спокойно настаиваться, — по крайней мере одной проблемой у Стефана стало меньше. Ему уже не надо решать ее судьбу.

— Вот-вот, — язвительно поддакнул Хью. — У него не хватило бы духу заковать ее в цепи, как сделала она, когда взяла его в плен после битвы при Линкольне, а с другой стороны, она теперь всем показала, что просто так ее и за каменной стеной не удержишь. Сдается мне, в последние месяцы он старался поменьше думать обо всем этом и не заглядывать вперед далее той минуты, когда он наконец вынудит ее сдаться. Зато теперь он заведомо избавлен от всех неприятных сюрпризов, которые начались бы после ее пленения. Самое милое дело для него было бы лишить ее всяческих надежд и заставить подобру-поздорову убраться восвояси в Нормандию. Но нам ли не знать, — с грустью возразил он сам себе, — что эта дама никогда не откажется от борьбы.

— Ну, а как повел себя король Стефан? Как он принял поражение? — полюбопытствовал Кадфаэль.

— Как и следовало ожидать — теперь уж я успел его изучить, — ответил Хью невольно потеплевшим голосом. — Едва императрица сбежала, оксфордский замок открыл ворота королю. Но без нее какой ему прок в остальных — полудохлых, голодных крысах? Солдаты, те непрочь были бы выместить злобу на несчастном гарнизоне. Однажды, как тебе известно не хуже меня, он поддался злым уговорам и учинил кровавую расправу здесь, в Шрусбери. Против собственной воли, господь бог тому свидетель! И после того зарекся раз и навсегда. Если б не горькая память о Шрусбери, может, Оксфорд и не уцелел бы. Он дал приказ не причинять защитникам никакого вреда при условии, что те немедля разойдутся по домам. В замке он оставил сильный гарнизон, который будут снабжать всем необходимым, так что это отныне цитадель Стефана, а сам он со своим братом-епископом направился в Винчестер встречать рождество. Туда же по случаю праздника он созывает всех верных ему шерифов из центральных графств Англии. Король давненько не наведывался в наши края, и немудрено, что ему захотелось устроить нам смотр и самолично убедиться в крепости своих тылов.

— Как, неужели прямо сейчас? — удивился Кадфаэль. — Ехать в Винчестер? Да ты ни за что не поспеешь к сроку.

— Должен поспеть, не я один в таком положении. У нас в запасе четыре дня, и, если верить гонцу, там, к югу, уже оттепель и дороги расчистились. Завтра же тронусь в путь.

— Вот так так! Элин и малец должны сидеть в праздник без тебя? Жилю, бедняжке, только-только три годика стукнуло! — Сынишка Хью появился на свет под рождество, посреди зимы, стужи и метелей. Кадфаэль, его крестный отец, души в нем не чаял.

— Ничего, Стефан надолго нас не задержит, — доверительно сообщил ему Хью. — Мы нужны королю на местах, иначе кто будет блюсти здесь его интересы и пополнять казну? Ежели ничего не стрясется, к Новому году я вернусь. Но если б ты смог разок-другой заглянуть к Элин, пока меня нет, она была бы рада. Думаю, отец аббат отпустит тебя ненадолго, а этот твой долговязый подручный — Винфрид, кажется? — уже довольно ловко управляется с бальзамами и прочими снадобьями, так что доверить ему твое хозяйство на час или два вполне можно, а?

— Будь спокоен, я с превеликой радостью позабочусь о твоих, — сразу откликнулся Кадфаэль, — пока ты распускаешь хвост при дворе. Да только без тебя им все равно будет тоскливо. Но подумать только — пять лет бьются, а проку никакого. Новый год начнется — опять свару затеют, это уж как пить дать. И так без конца — сколько сил потрачено и все напрасно. Хоть бы что изменилось!

— Ну, если на то пошло, кое-что все-таки изменилось! — Хью саркастически рассмеялся. — У нас, похоже, появился еще один претендент, так-то, Кадфаэль! На выручку жене граф Анжуйский смог выслать лишь жалкую горстку рыцарей, но зато он отправил к ней нечто такое, с чем ему, видать, расстаться было не жалко. А может, он просто сумел раскусить Стефана и сделал беспроигрышный ход, уверенный в том, что ничем не рискует. Словом, он отправил к Матильде сына, вверив мальчика попечению дяди, Роберта Глостерского. Судя по всему, в надежде, что англичане охотнее пойдут за ним, чем за его мамашей. Итак, Генрих Плантагенет, девяти лет отроду — или нет, кажется, десяти? Во всяком случае, не более! Роберт, как велено, самолично доставил его в Уиллингфорд и передал матери. Полагаю, теперь мальчишку уже успели переправить куда-нибудь в Бристоль или Глостер, подальше от беды. Но даже если б Стефан его перехватил — что взять с ребенка? Вернее всего, дело кончилось бы тем, что ему пришлось бы за собственный счет снаряжать корабль и под надежным конвоем отправлять несмышленыша домой во Францию.

— Неужто правда? — глаза Кадфаэля широко раскрылись от изумления и жгучего любопытства. — На нашем небосклоне взошла новая звезда, так что ли выходит? Молодой да ранний! Что ж, хоть одна душа встретит Рождество с легким сердцем — сама свободна, и сын при ней. Да, спору нет, это вдохнет в Матильду новые силы. Но я что-то сомневаюсь, чтобы ей от него была еще какая-то польза.

— Дай срок! — пророчески промолвил Хью. — Поживем — увидим, на что он способен. Если от матери ему передалась твердость духа, а от отца ум, то через каких-нибудь несколько лет короля Стефана ждут большие неприятности. Покуда есть время, в наших интересах сделать так, чтобы мальчишка вернулся на пару с венценосной мамашей к себе в Анжу да там и оставался бы.

— Эх, — с досадой произнес Хью, резко подымаясь на ноги, — если бы сын Стефана не был так безнадежен, нам не пришлось бы гадать, каков будет сынок императрицы, когда вырастет. — Он досадливо передернул острыми плечами, словно стряхивая с себя тяжкое бремя сомнений. — Ну, я пошел собираться в дорогу. Тронемся на рассвете.

Кадфаэль переставил теплый горшок на земляной пол и вышел проводить друга — вместе они прошли через замерший в оцепенении садик у монастырской стены, между ровными рядами спящих грядок, укутанных теплым пушистым снежным одеялом, под которым не страшны никакие морозы. Выйдя на тропу, что тянулась вдоль застывших прудов, они увидели вдалеке, на той стороне зеркальной ледяной поверхности, за раскинувшимися вдоль северной стены садами, длинный скат крыши странноприимного дома, нависающий прямо над дренажной канавой, темный силуэт большой деревянной клетки, образованной лесами и мостками, и две закутанные фигуры, копошащиеся на расчищенной от снега крыше.

— У вас, как я погляжу, тоже забот хватает, — заметил Хью.

— Так ведь у кого их нет, тем паче зимой. Несколько плиток на кровле сдвинулись с места, а иные и вовсе раскололись. Вот епископского капеллана и окатило ледяной водицей, когда он мирно почивал. Ежели оставить все как есть до оттепели, у нас там начнется настоящий потоп, и с крышей возни будет не в пример больше.

— Ну, ваш главный строитель свое дело знает — ишь, даже морозы ему не помеха. — Хью разглядел знакомую кряжистую фигуру мастера, который, стоя на средней перекладине длинной лестницы, рывком забросил наверх лоток, груженный сланцевыми плитками, — эдакую тяжесть не всякий молодой от земли оторвет, а ему хоть бы что. М-да, этим, на крыше, тоже не позавидуешь, — сказал Хью, переводя взгляд с верхней площадки лесов, заставленной стопками плиток, на два крошечных силуэта, которые неуверенно двигались по обледенелой крыше.

— Мы часто сменяем друг друга, и потом, всегда можно погреться у огня в нашей «теплой» комнате, когда слезешь вниз. Нас-то, стариков, не принуждают участвовать в этой работе, но никто не уклоняется: есть ведь еще больные и немощные — рук не хватает. Никто не ропщет, хотя думаю, что Конрадину все это не по вкусу. У него сердце не на месте, когда там, наверху, бесшабашные юнцы-послушники, и будь его воля, он бы привлекал к работе только тех, за кого можно не беспокоиться. Но за молодежью он следит в оба. И вообще, стоит ему заметить, как тот или иной побледнел, не выдерживает высоты — тут же возвращает его вниз, на землю. Высоту ведь кто как переносит.

— А ты сам тоже лазил наверх? — полюбопытствовал Хью.

— Как же, вчера свою очередь отработал, днем, до сумерек. Дни-то, видишь, короткие, как назло. Но, должно быть, на той неделе все закончим.

Хью сощурился: в глаза внезапно ударил невесть откуда пробившийся луч солнца, и снег вокруг вспыхнул, заискрился.

— А кто эти двое — там, на крыше? Один вроде брат Уриен, верно? А другой?

— Брат Хэлвин.

Стройная, легкая фигура почти терялась за выступом лесов, но Кадфаэль приметил Хэлвина часом раньше, когда тот с напарником карабкался вверх по лестнице.

— Ушам своим не верю — лучший Ансельмов иллюминатор? Как же вы это допустили? Не беречь такого художника! Что будет с его руками? Мороз-то нешуточный! Пошурует на таком холоде плитками, а потом неделю, а то и две не сможет взять кисточку в руки.


— Ансельм добился бы для него освобождения от работы, — сказал Кадфаэль, — да только Хэлвин ни в какую сам не соглашался. Кто бы осудил его за такую поблажку, зная, какие бесценные творения создает он своими руками? Но уж так он устроен, Хэлвин, что ежели где поблизости окажется власяница, сейчас же подавай ему — не успокоится, пока на себя не натянет. Что за парень, право слово, вечно в чем-то кается! Бог весть каких грехов он себе напридумывал! Лично я не знаю за ним ни одного, даже пустячного, отступления от правил с той поры, как он пришел к нам послушником, а если учесть, что обет он принял, когда ему не было и восемнадцати, мне с трудом верится, что дотоле он успел причинить много зла. Но встречаются ведь и такие, кому на роду написано без конца казнить себя да каяться. Может, их назначение — брать на себя часть бремени с души тех из нас, кто слишком легко смиряется с мыслью, что все мы люди, а люди, как известно, далеко не ангелы. Если избыток его праведности поможет замолить пред Всевышним какие-то из моих собственных проступков, пусть ему это зачтется, когда придет черед подводить последний итог. Я не против.

Кругом лежал глубокий снег и было слишком холодно, чтобы надолго задерживаться и наблюдать за медленными, осторожными действиями монахов, занятых починкой крыши. Поэтому друзья вновь двинулись по тропинке, огибавшей монастырские пруды (на ледяной поверхности которых брат Симон прорубил несколько лунок, чтобы под лед к рыбам поступал воздух), и по узкому дощатому мостику, подернутому коварным тонким ледком, перешли на другой берег мельничной протоки, что питала водой пруды. Здесь уже было рукой подать до странноприимного дома, и леса, обхватившие его южную стену и нависшие над дренажной канавой, полностью закрыли от них фигуры на крыше.

— Давным-давно, еще послушником, он одно время помогал мне возиться с моими травками, — сказал Кадфаэль, когда они прошли мимо заснеженных грядок и вышли на обширный монастырский двор. — Это я снова о Хэлвине. У меня самого тогда только закончился срок послушничества. Но я-то ушел в монастырь на пятом десятке, а ему едва восемнадцать стукнуло. В помощники ко мне его определили, потому как он грамоту разумел и латынь у него от зубов отскакивала, а я после трех-четырех лет учебы науку только-только стал постигать. Семья у него родовитая, и земля есть — со временем он унаследовал бы поместье, если б остался в миру. А так все отошло какому-то двоюродному брату. Мальчишкой его, как водится, отдали в графский дом, и там он служил письмоводителем — способности к наукам и счету у него были недюжинные. Я часто удивлялся про себя — что заставило его пойти по другой стезе? Но у нас об этом не принято спрашивать, таков неписанный закон. Это зов, который вдруг ощущаешь и противиться которому бессмысленно.

— Было бы проще и разумнее с самого начала определить юнца в скрипторий, коли он такой ученый, — заметил Хью тоном рачительного хозяина. — Мне доводилось видеть его работы — глупо заставлять его делать что-то другое, глупо и расточительно!

— Все так, но его совесть, видишь ли, не давала ему покоя, и пока он не прошел все стадии рядового послушничества, он не угомонился. Три года он трудился у меня, потом два в приюте святого Жиля — ходил за больными и увечными, потом еще два работал в садах Гайи, а после помогал пасти овец в Ридикросо, и только тогда остановился на ремесле, которое, как мы знаем, подходит ему гораздо более прочих. Однако и поныне, сам видишь, он не желает пользоваться привилегиями на том основании, что его руке подвластны кисть и перо. Если другие должны подвергать себя опасности, скользить и оступаться на заснеженной крыше, значит, и он тоже должен. Честно сказать, не самый страшный недостаток, — признал Кадфаэль, — но он во всем доходит до крайности, а устав этого не одобряет.

Тем временем они пересекли двор по направлению к надвратной башне, где Хью привязал своего коня — рослого, костистого, серого в яблоках конягу, которого он предпочитал всем прочим и который мог бы с легкостью нести на себе не одного, а двух-трех таких седоков, как его худощавый хозяин.

— А снега-то сегодня не будет, — сказал Кадфаэль, вглядываясь в дымку на небе и поводя носом, будто принюхиваясь к легкому, словно усталому ветерку, — ни сегодня, ни в ближайшие несколько дней, так мне кажется. И серьезных морозов тоже — поморозило, хватит уж! Дай бог тебе удачи — чтоб твое путешествие на юг прошло сносно!

— На рассвете тронемся. И, с божьей помощью, к Новому году вернемся. — Хью взял поводья и легко вспрыгнул в высокое седло. — Хорошо бы оттепель немного задержалась, пока вы не приведете в порядок крышу. Надеюсь, так и будет! И навещай Элин, она тебя ждет.

Он поскакал за ворота, оставляя за собой гулкое эхо. В морозном воздухе мелькнула и погасла выбитая копытом яркая искорка. Кадфаэль повернул назад и направился к дверям лазарета, чтобы глянуть, достаточно ли целебных снадобий в медицинском шкафчике брата Эдмунда. Еще какой-нибудь час, и поползут сумерки — такая пора, самые короткие дни в году. Выходит, брат Уриен и брат Хэлвин нынче последними работают на крыше.

Как это случилось, так никто до конца и не понял. Брат Уриен, точно исполнивший приказ брата Конрадина спуститься на землю по его команде, позднее пытался восстановить наиболее вероятный ход событий, но и он признавал, что полной точности тут быть не может. Конрадин, привыкший к тому, что другие беспрекословно ему подчиняются, и справедливо полагавший, что ни один человек в здравом уме не станет по доброй воле подставлять себя лютому холоду дольше положенного срока, попросту выкрикнул команду спускаться и, не дожидаясь, пока ее исполнят, стал подбирать остатки набросанных за день плиток, дабы они не мешались под ногами у его подручных, когда они спустятся на землю. Брат Уриен благополучно перелез с опасного ската на доски лесов и, осторожно нащупывая ногой перекладины, спустился по длинной лестнице вниз, рад-радехонек наконец освободиться от тяжелой повинности. Физически он был крепок, от работы не отлынивал и, хоть специальных навыков не имел, опирался на изрядный жизненный опыт; однако же он не видел большой нужды делать сверх того, что от него требовали. Став на землю, он отошел на несколько ярдов и закинул голову — посмотреть, насколько они продвинулись, — и тут увидел брата Хэлвина, который вместо того, чтобы спускаться по короткой, укрепленной на скате лестнице, напротив, полез выше и, сильно отклонившись всем корпусом в сторону, приготовился стряхнуть с крыши очередной пласт снега, пытаясь обнажить скрытые под ним плитки кровли. По-видимому, он по какой-то причине заподозрил, что в той части кровля тоже повреждена, и вознамерился очистить ее от снега и предотвратить новую беду.

Толстенный, с закругленными краями пласт снега сдвинулся, скользнул вниз, по пути собираясь в складки, и обрушился — частью на край верхней площадки лесов и стопку приготовленных на замену плиток, частью, перевалившись через край крыши, на землю. Конечно, трудно было предугадать, что промерзшая масса снега уже не так крепко, как прежде, держится на плитках, да и скат был крутой — вот она и съехала монолитным пластом, разбившимся в пыль при ударе о леса. Хэлвин не рассчитал: вместе со снегом по скату заскользила и лестница — та же масса снега прежде как раз и придавала ей устойчивость. Хэлвин сорвался с лестницы и покатился вниз, опережая ее, задел край верхней площадки лесов и, даже не вскрикнув, рухнул на лед канавы. Следом за ним неслась снежная лавина и увлекаемая ею лестница — от страшного удара дощатая площадка разлетелась на куски, и распростертое внизу тело в одно мгновение оказалось под грудой снега, обломков досок и тяжелых, с острыми краями сланцевых плиток.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13