Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Хроники брата Кадфаэля (№15) - Исповедь монаха

ModernLib.Ru / Исторические детективы / Питерс Эллис / Исповедь монаха - Чтение (стр. 10)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Исторические детективы
Серия: Хроники брата Кадфаэля

 

 


Напоследок они еще раз оглянулись: он уже занес ногу в стремя, а позади него и другие подбирали поводья и усаживались в седла. Значит, сперва порешили наведаться в Элфорд, на случай, если Элисенда прошмыгнула у них между пальцев и, не встретив всадников, одной из двух дорог благополучно добралась до цели. А Кадфаэлю и Хэлвину предстояло держать путь совсем в другую сторону, на запад. От проезжего тракта они немного удалились к северу, когда пошли на огни Вайверса. Теперь они не стали делать крюк и возвращаться, а свернули прямо на запад по хорошей, нахоженной тропе, что тянулась вдоль ограды манора. Скоро они услышали, как там, за оградой, всадники под водительством Одемара дружно двинулись в поход, и остановились посмотреть: один за другим они выезжали из ворот и растягивались в длинную многоцветную, колышущуюся ленту, которая стала убегать от них на восток, пока не исчезла за деревьями ближайшего перелеска.

— Вот и все, — с неожиданной грустью заметил Хэлвин. — И мы так никогда и не узнаем, чем все закончится! Бедный малый! У него не осталось даже надежды. Единственным его утешением в этом мире должно быть сознание, что она счастлива, если она сумеет обрести счастье без него. Мне ведомо, — сказал брат Хэлвин с искренним сочувствием, но уже без тени прежней жалости к самому себе, — как страдают они оба.

Но, судя по всему, для монахов эта история и впрямь закончилась, и возвращаться к ней вновь и вновь уже не было смысла. Они обратились лицом на запад и методично зашагали по этой новой для них дороге. Солнце медленно поднималось у них за спиной, отбрасывая на мокрую траву их длинные тени.

— Я думаю, эта дорога идет в обход Личфилда, — сказал Кадфаэль, когда они в полдень укрылись от ветра за поросшим кустами холмиком, чтобы подкрепиться хлебом, сыром и ломтиком соленого бекона. — Скорей всего, мы уже сдвинулись от него к северу. Ну, да не беда, до ночи еще далеко, где-нибудь устроимся.

Погода между тем совсем разъяснилась, места вокруг были живописные, хотя поселения попадались не часто и вообще людей встречалось намного меньше, чем на главной Личфилдской дороге. Двигались они после бессонной ночи неспешно, однако упорно, охотно пользуясь случаем передохнуть, если какой-нибудь одинокий крестьянин, желая перекинуться словечком с прохожими людьми приглашал их в дом погреться у очага.

Ближе к вечеру поднялся легкий ветерок, напомнив им, что пришла пора подумать о ночлеге. Но жизнь только начинала возвращаться в эти места, сильно обезлюдевшие пятьдесят лет назад. Норманны встретили здесь неласковый прием, и местные жители жестоко за это поплатились. До сих пор тут и там виднелись то развалины прежних хозяйств, наполовину заросшие травой и ежевикой, то полусгнившие остатки какой-то мельницы, постепенно погружавшиеся в воду запруды. Деревень же было совсем мало, и отстояли они друг от друга на порядочном расстоянии. Кадфаэль все время обшаривал глазами окрестность в надежде углядеть где-нибудь краешек крыши, под которой бьется жизнь.

Наконец они наткнулись на старика, собиравшего хворост под старыми, высохшими деревьями. В ответ на приветствие он разогнул спину и с интересом уставился на них из-под надвинутого на глаза капюшона.

— Пройдите еще с полмили, святые братья, и справа увидите частокол — за ним женская обитель. Они еще не отстроились — почти все из дерева, а церковь каменная, с дороги видать. В деревеньке тамошней хозяев раз-два и обчелся, но святые сестры странников привечают. Там и заночуете, не сомневайтесь. — И, оглядев их черные рясы, он добавил: — Они вам и точно сестры — бенедиктинки.

— Слыхом не слыхивал, что у ордена монастырь в здешних краях, — удивился Кадфаэль. — Как он называется?

— По деревушке — Фарвелл. Трех лет не будет, как появился. Его епископ де Клинтон основал. Вас там устроят, ступайте смело. — Они поблагодарили его, и старик принялся укладывать и увязывать огромную груду хвороста, чтобы потом унести его домой, а монахи, приободренные, двинулись дальше на запад.

— Я припоминаю, — сказал Хэлвин, — что вроде слышал когда-то о желании епископа заложить тут, неподалеку от его собора, монастырь. А вот название Фарвелл я услыхал впервые от Сенреда — помнишь? — в тот вечер, когда мы пришли в Вайверс. Он спросил нас, откуда мы, а потом сказал, что у них в округе только одна обитель ордена святого Бенедикта. Выходит, нам повезло, не зря пошли мы этой дорогой.

День уже клонился к закату, начали сгущаться сумерки, и хоть шли они не спеша, силы постепенно их оставляли. Поэтому оба обрадовались, когда тропа вывела их на небольшую поляну в обрамлении трех-четырех хижин, а дальше, в глубине, они увидели длинный светлый забор нового аббатства и высокую крышу церкви. Они прошли по дорожке к деревянной привратницкой, но массивные ворота и зарешеченное окошко были на запоре. Они подергали колокольчик и все вокруг огласилось звонким эхом. Почти сразу за забором послышались быстрые, легкие шаги.

Решетка отодвинулась, и на них доброжелательно глянуло круглое, розовое, совсем юное личико. Широко распахнутые голубые глаза скользнули по их рясам и тонзурам, вмиг признав родственные души.

— Добрый вечер, братья, — весело приветствовал их высокий девичий голос, который хотел, да не мог казаться степенным. — Время уже позднее, а вы все еще в пути. Позвольте предложить вам кров и отдых.

— Премного благодарны, мы уж и сами хотели напроситься, — добродушно улыбаясь, ответил Кадфаэль. — Не приютите ли нас до утра?

— Оставайтесь сколько потребуется, — с готовностью сказала девушка. — Братьям нашего ордена здесь всегда рады. Мы ведь тут в глуши живем, не всякий про нас и знает, к тому же еще строимся и удобства, конечно, не те, что в старых монастырях, но для таких гостей место всенепременно найдется. Погодите, я только засов отодвину.

Времени она даром не теряла — стукнул засов, звякнула щеколда, дверь гостеприимно распахнулась, и юная привратница жестом пригласила их войти.

Кадфаэль прикинул, что на вид ей не больше семнадцати, и в послушницах она, должно быть, совсем недавно. Судя по всему, это одна тех из дочерей какого-нибудь небогатого мелкопоместного дворянина, которым вовек не дождаться ни приданого, ни выгодной партии. Росточку она была небольшого, вся мягкая, кругленькая, не красавица, но такая мягкая и румяная, точно каравай только-только из печки. По счастью, она, кажется, искренне упивалась своей новой жизнью и ничуть не сожалела о том мире, что остался за стеной обители. Послушание она несла с внутренним удовольствием, и это очень ей шло, как шли ей белый плат и черный капюшон, обрамлявшие ее живое, простодушное личико.

— Издалека ли вы идете? — спросила она, обеспокоенно глядя на устало ковылявшего Хэлвина.

— Из Вайверса, — поспешил успокоить ее Хэлвин. — Путь недальний, и шли мы с передышками.

— И далеко вам еще идти?

— В Шрусбери, — пояснил Кадфаэль. — Мы из тамошнего аббатства святых Петра и Павла.

— Далеко, — сказала она и сокрушенно покачала головой. — Вам надо хорошенько отдохнуть. Подождите меня здесь, в покоях для гостей, хорошо? Я только схожу предупредить сестру Урсулу. Она у нас ведает странноприимным делом. Лорд епископ попросил, чтобы к нам из Полсворта направили двух опытных старших сестер — наставлять послушниц. Мы ведь все тут недавно, нам еще учиться и учиться, и это не считая работы на строительстве и по саду. Вот нам и прислали сестру Урсулу и сестру Бенедикту — помочь на первых порах. Присаживайтесь, погрейтесь пока тут немного, я мигом обернусь. — И она убежала, легко пританцовывая от того неподдельного счастья, которое она готовилась обрести в своем затворничестве, — как иная девушка на пороге замужества.

— Она ведь и правда счастлива, — сказал брат Хэлвин, удивленно и растроганно. — Не так себя чувствует тот, кто идет в монастырь просто за неимением лучшего. Я сам далеко не сразу обрел покой в душе, а ей это даровано уже в начале пути. И если это плоды усилий сестер из Полсворта, то сколько же у них мудрости и веры.!

Сестра Урсула была высокая, сухощавая женщина лет пятидесяти. Ее немолодое, морщинистое лицо говорило о нраве спокойном, добром и, пожалуй, немного насмешливом: такое выражение бывает у того, кто со временем научился видеть и понимать все причуды человеческой натуры, и теперь уж ничто не может ни изумить, ни обескуражить его. «Ежели и другая наставница не уступает этой, — подумалось Кадфаэлю, — юным девицам Фарвеллской обители выпала большая удача»

— Добро пожаловать под наш кров, — приветствовала их сестра Урсула, стремительно вплывая в гостевые покои. Рядом с ней семенила сияющая привратница. — Госпожа аббатиса с радостью примет вас завтра утром, а сейчас вам нужно поесть и отдохнуть, да и выспаться хорошенько, тем более, что впереди у вас еще долгая дорога. Прошу, следуйте за мной — мы всегда держим наготове особые покои, на случай если к нам вдруг нечаянно постучатся путники. Мы никому не отказываем, а уж братьям нашего ордена и подавно рады.

Вслед за ней монахи вышли в узкий двор, где их взору предстала скромная каменная церковь и рядом с ней приметы продолжающегося строительства — тесаный камень, бревна, доски, веревки: все уложено аккуратными штабелями у церковной стены, как наглядное свидетельство, что до завершения работ еще далеко. Но результаты все равно впечатляли: за каких-то три года была воздвигнута церковь с крытой галереей и монастырские постройки по периметру внутреннего двора, правда с южной стороны успели отстроить только первый этаж, в котором размещалась трапезная.

— Епископ не пожалел для нас ни работников, ни денег, — сказала сестра Урсула, — но строительство займет еще несколько лет. Так что пока мы живем скромно. Довольствуемся только самым необходимым и стремимся лишь к удовлетворению насущных нужд. Когда на месте всех деревянных построек вырастут каменные, полагаю, моя миссия здесь будет закончена и мне нужно будет вернуться в Полсворт — туда, где много лет назад дала я обет монашеского служения. Но я пока сама не знаю, предпочту ли я и далее оставаться здесь, если мне будет предложено право выбора. Когда участвуешь в создании чего-то от самого основания, невольно возникает чувство сродни материнскому — будто это твое собственное чадо.

Деревянную монастырскую ограду со временем, конечно, заменят каменной стеной, как и вытянувшиеся вдоль нее деревянные здания — лазарет, разные подсобные помещения и службы, странноприимный дом, амбары: мало-помалу все будет отстроено в камне. Но уже и сейчас картина была для глаза приятная: проходя под сводами галереи, они заметили, что садик засажен травой, а посередине в неглубокой каменной купели налита вода, чтобы к ней слетались разные пташки.

— На следующий год заведем тут цветы, — сообщила им сестра Урсула. — Со мной из Полсворта приехала сестра Бенедикта, наша лучшая садовница, — это все ее заботами. У нее удивительный дар — и цветы будто сами растут, и птицы сами на руку садятся. Как это у нее получается, не знаю.

— А мать аббатиса у вас здесь тоже из Полсворта? — поинтересовался Кадфаэль.

— Нет, епископ де Клинтон призвал мать Патрицию из Ковентри. А нам обеим следует вернуться в нашу обитель, когда нужда в нас здесь отпадет, если только, как я уже сказала, нам не позволят навсегда остаться в Фарвелле. На это нужно будет испросить согласие епископа, и, как знать, быть может, он охотно удовлетворит наше желание.

Они миновали церковный двор и оказались в другом, закрытом, дворике. С дальней стороны его ограничивал странноприимный дом, почти вплотную примыкавший к частоколу из светлого дерева. В крохотной комнатке, ожидавшей гостей, было темновато, но тепло и приятно пахло деревом. Обстановка была самая простая — две кровати, небольшой стол, распятие на стене и под ним молельный столик.

— Располагайтесь, устраивайтесь, — приветливо сказала сестра Урсула, — а я распоряжусь, чтобы вам принесли ужин. К вечерне вы не поспели, но, если захотите, можете присоединиться к нам позже, на повечерии. Колокол вы услышите. Вообще вы можете зайти помолиться в нашу церковь, когда пожелаете. Церковь совсем еще новая, и чем больше праведных душ побывает под ее сводом, тем лучше. Что ж, если у вас есть все, что требуется, не буду мешать вашему отдыху.

В благословенной непорочной тиши этой недавно появившейся на свет обители брат Хэлвин, едва добравшись до кровати после повечерия, тут же погрузился в глубокий безмятежный сон и всю ночь, до самого рассвета, спал как дитя. Он проснулся, когда занималось нежное, ясное утро — мороза не было и в помине. Кадфаэль был уже на ногах и собирался пойти в церковь помолиться.

— Уже звонили к заутрене? — спросил Хэлвин и стал поспешно подниматься.

— Нет, у нас еще полчаса в запасе, судя по рассвету. Если есть желание, можем пойти пораньше, пока в церкви никого нет.

— Хорошая мысль, — одобрил Хэлвин, и они вместе вышли во дворик, пересекли его и через южные ворота вошли в церковный двор. Трава в маленьком садике была мокрая, зеленая — белесого налета зимы словно не бывало. Набухшие почки, всего несколько дней назад создававшие вокруг ветвей лишь слабо окрашенную полупрозрачную дымку, теперь полопались, приобрели отчетливый цвет, и каждое дерево стояло, окутанное нежно зеленым облаком. Еще один-другой погожий денек, да с солнышком, и не заметишь, как весна придет. На дне каменной купели в прозрачной воде, почуяв близкую перемену, плескались какие-то пташки-щебетуньи. Сопровождаемый всеми этими обнадеживающими приметами пробуждавшейся природы, брат Хэлвин доковылял до скромной Фарвеллской церкви. Конечно же, со временем эта первая церковь будет расширена, перестроена, а может, на ее месте возникнет другая, но это случится не раньше, чем обитель окончательно отстроится, разбогатеет, обретет вес и престиж. Однако самую первую церковь будут вспоминать с особой нежностью, и всем, кто, подобно сестре Урсуле и сестре Бенедикте, присутствовал при ее рождении, будет горестно расставаться с ней.

Стоя на коленях в гулкой тишине каменных стен перед тусклой алтарной лампадой, они вместе прочитали вслух положенную утреннюю молитву, а потом еще помолились молча — каждый о своем. Скоро проникавший сверху свет стал более ровным и ярким, первый, слабый луч восходящего солнца пробился сквозь щели в деревянной монастырской ограде и коснулся камней восточной стены, окрасив их в бледный розовый цвет, а брат Хэлвин все стоял на коленях и рядом с ним на полу лежали его костыли.

Кадфаэль поднялся первый. Время подходило к заутрене, и незачем было смущать юных сестер, которые могут оробеть, застав в церкви двух незнакомых мужчин, пусть даже монахов и братьев по ордену. Он прошел к южным вратам и стал там, праздно глядя на садик, готовый по первому зову Хэлвина подойти к нему и помочь подняться на ноги.

Сейчас возле купели в середине двора стояла одна из здешних сестер, очень стройная, пряменькая, и невозмутимо кормила птиц. Она крошила хлеб на широкий край чаши, а остатки протягивала на раскрытой ладони. Ее окружало живое облако трепещущих крыльев. Черное монашеское платье очень шло к ее стройной фигуре, и в девичьей грациозности было что-то неуловимо знакомое. Кадфаэля вдруг словно молнией пронзило. Эта благородная посадка головы, длинная шея, прямые плечи, тонкая талия и изящная удлиненная кисть, протянутая навстречу слетевшимся птицам, — все это он уже несомненно видел раньше, только не здесь, где-то совсем в другом месте и при ином, неверном и тусклом свете. Сейчас она стояла под открытым небом и ее ласкали нежные лучи утреннего солнца, и все же он не мог не верить свои глазам, не мог так ошибаться.

Значит Элисенда здесь, в Фарвелле. Элисенда в монашеском платье. Значит невеста сбежала из-под венца, не в силах разрешить непосильную для нее задачу, и предпочла монастырь браку с нелюбимым, с кем угодно, кроме ее несчастного возлюбленного Росселина. Конечно, прошло еще слишком мало времени, чтобы она успела принять обет, но, учитывая, какое отчаяние толкнуло ее на этот шаг, сестры могли разрешить ей надеть монашеское платье и тем взять под свою защиту, хотя она и не стала пока послушницей.

У нее, очевидно, был острый слух, или она заведомо ждала и прислушивалась — не раздадутся ли с западной стороны церковного двора, где размещалась сестринская опочивальня, чьи-то легкие, неслышные шаги. Она обернулась на какой-то звук, улыбаясь и радуясь предстоящей встрече. Само ее движение, спокойное и выверенное, сразу заставило Кадфаэля усомниться, так ли она молода, как показалось ему всего минутой раньше, а когда она повернулась к нему лицом, он окончательно уверился, что видит ее впервые.

Перед ним была не юная, неопытная девушка, а сдержанно-спокойная, немного усталая, зрелая женщина. Казалось, то видение в холле Вайверса, описав полный круг — от иллюзии к реальности, от девушки к взрослой женщине, — вдруг с бешеной скоростью крутнулось обратно — от женщины к девушке. Нет, конечно, то была не Элисенда, вряд ли можно было бы даже говорить о портретном сходстве, разве что высокий мраморной белизны лоб, мягкий, нежный овал лица, широко посаженные глаза и особенный, прямой, отважный и одновременно трогательно-беззащитный взгляд. Другое дело фигура, осанка — тут сходство было бесспорное. Если бы она сейчас повернулась к нему спиной, то вновь превратилась бы в точную копию своей дочери.

Ибо кто еще это мог быть, как не овдовевшая когда-то молодая мать, которая предпочла удалиться в монастырь, нежели снова вступить в брак? Кто это еще, как не сестра Бенедикта, призванная епископом в эту зарождавшуюся обитель заложить основы будущих традиций и своей праведностью служить примером для неопытных юных монахинь Фарвелла? Та самая сестра Бенедикта, умевшая сделать так, что все цветы у нее росли, а птицы садились ей на руку. Элисенда должна была бы знать о ее переводе в другой монастырь, даже если ни одна живая душа в Вайверсе, кроме нее, об этом не знала. Она понимала, где ей искать убежище в крайних обстоятельствах. К кому, как не к матери, кинулась бы она?..

Кадфаэль был так поглощен созерцанием этой женщины, что и думать забыл о том, что происходило у него за спиной, в церкви, пока не услышал совсем рядом мерный стук костылей по каменным плитам. Тогда он виновато обернулся, сознавая, что пренебрег своим долгом. Хэлвин каким-то образом обошелся без его помощи и сам поднялся на ноги, и теперь, стоя рядом с Кадфаэлем, любовался церковным садом, утренним солнцем в туманной дымке и блеском мокрой травы.

Но вот его взгляд упал на монахиню, и он вдруг замер и покачнулся на костылях. Кадфаэль увидел, как застыли и расширились его темные глаза — он неподвижно смотрел перед собой, словно ему явилось видение или он впал в транс, губы его шевельнулись, и почти беззвучно, скорее выдохнув, он медленно произнес чье-то имя. Почти беззвучно, но все же не совсем. И Кадфаэль услышал.

Веря и не веря, пронзенный одновременно болью и радостью, позабыв обо всем на свете, как если бы он был одержим религиозным экстазом, брат Хэлвин шепотом произнес: «Бертрада!»

Глава одиннадцатая

Кадфаэль не мог ошибиться, не мог ослышаться — имя прозвучало хоть и тихо, но отчетливо, и в голосе, назвавшем его, сомнения не было. И все же Кадфаэль не сразу поверил своим ушам, уж слишком это было неправдоподобно. Понадобилось несколько мгновений, прежде чем он сумел до конца осознать то, что открылось ему сейчас. Зато Хэлвин не колебался ни секунды. Он мгновенно понял, кто пред ним, он узнал, он вымолвил то единственное, то незабвенное имя, и теперь стоял ошеломленный и потрясенный. Бертрада!

Когда он впервые мельком увидел ее дочь, его словно что-то кольнуло в самое сердце — тот неясный образ, на миг возникший в проеме двери, показался ему точной копией хранимого памятью оригинала. Но едва Элисенда появилась прямо перед ним в свете факелов, все сходство куда-то подевалось, видение растаяло. Его глазам предстала юная незнакомка. Но вот пробил час и она вновь возникла из небытия и повернулась к нему лицом — о, мог ли он забыть это лицо, так долго и горько оплакиваемое, — и на сей раз сомнений быть не могло.

Так значит, она не умерла! Кадфаэль молчал, мучительно пытаясь найти объяснение этому поразительному открытию. Выходит, Хэлвин искал могилу, которой не было и быть не могло. То злосчастное снадобье, убив дитя, пощадило мать, и она, пережив эту муку и скорбь, уцелела, и была обвенчана с вассалом и давнишним другом семьи ее собственной матери, человеком в летах, и после родила ему дочь, так походившую на нее фигурой и осанкой. И пока ее почтенный супруг пребывал в здравии, она оставалась ему верной женой, но после его кончины простилась с миром и по примеру своего первого возлюбленного ушла в монастырь, избрав тот же орден и взяв себе имя его святого основателя, навсегда связав себя тем же обетом, какой еще раньше принял Хэлвин.

Тогда почему, снова и снова спрашивал себя Кадфаэль и не находил ответа, почему он — он, а не Хэлвин! — увидел в лице девушки в Вайверсе что-то неуловимо знакомое? Кто притаился в темных уголках памяти и упрямо не желал выходить на свет божий? Он, Кадфаэль, никогда прежде не видел ни самой девушки, ни ее матери. Кто бы ни обнаружил себя в чертах Элисенды в тот миг, когда он встретился с ней глазами, и кто потом скрылся за завесой неузнаваемости, это во всяком случае не была Бертрада де Клари.

Все эти мысли, как в котле, вскипели в его голове, когда из тени западной галереи навстречу матери в церковный сад вышла Элисенда. На ней не было еще монашеского одеяния — все то же платье, в каком накануне она сидела за столом в доме брата. Она была бледна и печальна, но, видно, здесь, в благодатной монастырской тишине, вдали от любого и всяческого принуждения, в неторопливом течении времени, когда у нее наконец появилась возможность и самой обо всем поразмыслить, и внять доброму совету, она понемногу стала отходить душой.

Мать и дочь шли навстречу друг другу, их длинные, до земли, платья оставляли на мокрой серебристо-зеленой траве две темные полосы. Поравнявшись, они не спеша вместе направились к той двери, откуда вышла Элисенда, чтобы там присоединиться к сестрам и проследовать за ними к заутрене. Они удалялись, еще мгновение и они исчезнут — и на мучительный вопрос никто не даст ответа, и тайна останется лежать за семью печатями, и никто ему ничего не объяснит! Хэлвин все стоял, пошатываясь, повиснув на своих костылях, словно на него столбняк нашел и язык присох к небу: он понимал, что снова теряет ее — если уже не потерял. Женщины почти достигли дорожки вдоль западной галереи. Его охватило такое тоскливое отчаяние, что, казалось, в душе вот-вот что-то оборвется, лопнет, точно не выдержавшая напряжения струна.

— Бертрада! — крикнул Хэлвин со страхом и мольбой.

Этот крик, гулким эхом метнувшись от стены к стене, достиг их ушей, и, вздрогнув, они в недоумении обернулись и посмотрели в сторону церковной двери. Хэлвин с усилием вырвал себя из тягостного оцепенения и, забыв про всякую осторожность, ринулся вперед, напрямик через садик, увязая костылями в мягкой, податливой земле.

Напуганные видом незнакомого мужчины, который, раскачиваясь и спотыкаясь, решительно к ним устремился, женщины инстинктивно отпрянули, но после, заметив, что он одет в монашеское платье и к тому же увечен, они из сострадания остановились и даже сами сделали несколько шагов ему навстречу. В тот миг ими двигала простая жалость к калеке. Но как все изменилось в следующую минуту!

Он так спешил, что, немного не дойдя до них, вдруг споткнулся и непременно упал бы, если бы девушка, добрая душа, не подскочила поддержать его. Он буквально рухнул в ее объятья и чуть не повалил ее вместе с собой наземь — несколько долгих мгновений они балансировали, прижавшись щекой к щеке, и Кадфаэль увидел рядом их лица — на обоих смешались испуг, волнение, недоумение и растерянность.

Наконец он получил долгожданный ответ. Теперь он знал все, все за исключением одного — какая неистовая злоба, какая смертельная обида может заставить человека так низко, так жестоко обойтись с себе подобным? Но и этому вопросу, он чувствовал, недолго оставаться без ответа. В этот миг, когда пелена окончательно спала с ее глаз, Бертрада де Клари, поглядев прямо в лицо незнакомцу, вдруг поняла, кто перед ней, и воскликнула: — Хэлвин!

И все, больше ничего, остальное позже, а пока говорили только глаза — и в них светилось узнавание, признание былых ошибок, былых страданий, всю глубину которых они постигли лишь в этот миг, и оттого глаза наполнились обидой и болью, но мимолетную горечь тут же смыло потоком бесконечной благодарной радости. И пока они все трое в молчании взирали друг на друга, со стороны дортуара донесся негромкий звон, призывавший сестер к заутренней службе, и значит, сейчас они одна за другой начнут спускаться по лесенке и затем все вместе проследуют в церковь.

Что ж, остальное придется отложить на потом. Задержавшись на Хэлвине взглядом, словно все еще недоумевая, сон это или явь, мать и дочь поспешили к сестрам и, отвечая на приветствия, влились в процессию монахинь. Тогда Кадфаэль покинул крыльцо, где он стоял все это время, выступил вперед, взял Хэлвина под локоть и повел его, тихонько, ласково, как ребенка, вставшего среди ночи с постели, да так и застывшего во сне, — назад в отведенные им покои.

— Она жива! — в который раз произнес Хэлвин, сидя на краешке кровати неподвижно и очень прямо. Снова и снова он возвращался мыслями к дарованному ему чуду и от избытка чувств восклицал, не то вознося благодарственную молитву, не то просто давая выход безудержному ликованию: — Она жива! Меня обманули, обманули! Она не умерла!

Кадфаэль не проронил ни единого слова. Для откровенного разговора о том, что стояло за этим поразительным открытием, время еще не пришло. Пока в потрясенной душе Хэлвина не было места ничему, кроме до краев заполнившей ее радости, что Бертрада жива и здорова и нашла себе тихое, безопасное пристанище — она, чью безвременную кончину он столько лет оплакивал, не находя себе оправдания; и к этой радости примешивалось недоумение и горькая обида за то, что его так долго держали в неведении, обрекли на пожизненную скорбь.

— Я должен поговорить с ней, — сказал Хэлвин. — Я не могу уйти, пока не поговорю с ней.

— Конечно, — поговоришь, — успокоил его Кадфаэль.

Иначе и быть не могло, все должно наконец разъясниться. Судьба свела их лицом к лицу, и они узнали друг друга, этого у них никто не отнимет: накрепко прибитая крышка гроба вдруг открылась, и все тайны выползли наружу, и теперь никому не удастся потихоньку затолкать их обратно и снова придавить крышкой.

— Мы не сможем тронуться в путь сегодня, — сказал Хэлвин.

— И не надо. Наберись терпения, побудь тут, — ответил ему Кадфаэль. — Я попробую получить аудиенцию у матери аббатисы.

Аббатиса Фарвеллская, призванная епископом де Клинтоном из Ковентри возглавить его новую обитель, была пухленькая, кругленькая, про таких говорят «пампушечка», с полным румяным лицом и проницательным взглядом черных глаз: в нем читалось умение мгновенно взвешивать и оценивать все, что попадает в поле зрения, и чувствовалась убежденность в справедливости этой оценки. Она сидела, непреклонно выпрямив спину, на скамье без подушек в своей небольшой, скромно обставленной комнате, и при появлении Кадфаэля закрыла лежавшую перед ней книгу.

— Добро пожаловать, брат, мы к вашим услугам. Сестра Урсула уже доложила мне, что вы монахи бенедиктинской Шрусберийской обители святых Петра и Павла. Я намеревалась пригласить тебя и твоего спутника отобедать со мной сегодня и, раз уж ты здесь, делаю это от всей души сейчас. Однако я слышала, ты опередил меня и сам просил дозволения встретиться со мной. Полагаю, не без причины. Присаживайся, брат, и поведай мне о своем деле.

Кадфаэль сел на скамью, прикидывая мысленно, насколько откровенным он может быть с ней. Она несомненно обладала даром угадывать, что было недоговорено, но, с другой стороны, кажется умела хранить тайну и не стала бы посвящать других в то, о чем догадалась сама.

— Я пришел, чтобы просить тебя, преподобная мать аббатиса, разрешить свидание моему спутнику, брату Хэлвину, и сестре Бенедикте.

Он видел, как подскочили вверх ее брови, но маленькие умные глаза смотрели по-прежнему невозмутимо.

— В молодые годы, — объяснил Кадфаэль, — они были близко знакомы. Он состоял на службе у ее матери, они жили в одном доме, под одной крышей, юноша и девушка, ровесники — ну и, конечно, влюбились друг в друга. Но ее мать наотрез отвергла просьбу Хэлвина отдать девушку ему в жены и сделала все, чтобы разлучить их. Хэлвина отстранили от службы и запретили видеться с девушкой, а саму ее выдали замуж за того, кому ее семья больше благоволила. Ее дальнейшая жизнь тебе, конечно, известна. Хэлвин же поступил в нашу обитель, движимый, не исключаю, ложными побуждениями: отчаяние — плохой поводырь для того, кто становится на стезю духовной жизни; но не тебе мне об этом рассказывать, таков путь многих, кто после снискал уважение и почет своим преданным служением господу и стал достойнейшим сыном или дочерью своей обители. Таков путь брата Хэлвина. Таков, ничуть не сомневаюсь, и путь Бертрады де Клари.

Он заметил, как при звуке этого имени в ее глазах вспыхнули искорки. О своих подопечных она знала все или почти все, но если ей и было известно об этой женщине больше, чем он рассказал, она не выдала себя ни словом, ни жестом и спокойно выслушала его до конца.

— Боюсь, — заметила она, — что история, которую ты мне поведал, может в скором времени повториться уже в другом поколении. Обстоятельства, правда, несколько иные, но развязка может быть той же. Так что лучше заранее подготовиться и подумать, как нам поступить.

— Да, это я тоже понимаю, — закивал Кадфаэль. — И ведь тебе уже пришлось принять какое-то решение, не так ли? С той ночи, когда девушка, не помня себя, постучалась в вашу обитель, прошло достаточно времени. В Вайверсе такой переполох поднялся — там, поди, второй день никто покоя не знает, с ног сбились, ищут ее по всей округе…

— Не думаю, не думаю, — мягко остановила его аббатиса. — Еще вчера я послала известие ее брату, что она у нас, в полной безопасности, и просит его лишь о том, чтобы он позволил ей немного побыть в мире и покое, на досуге обо всем подумать, помолиться. Полагаю, он уважит ее просьбу, принимая во внимание все обстоятельства.

— Обстоятельства, о которых она рассказала настолько полно, насколько знала сама.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13