Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Хроники брата Кадфаэля (№15) - Исповедь монаха

ModernLib.Ru / Исторические детективы / Питерс Эллис / Исповедь монаха - Чтение (стр. 6)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Исторические детективы
Серия: Хроники брата Кадфаэля

 

 


— Ты знаешь, брат, я иногда всерьез помышляю о монашеской жизни, — со свойственной ему искренностью заговорил Росселин. — Согласись, ведь многие принимают обет, когда осознают, что самые их заветные мечты все равно никогда не исполнятся. Не могут исполниться! Мне кажется, монастырь очень подходит для таких людей. Скажи, я прав?

— Да, ты абсолютно прав, — основываясь на своем опыте ответил ему засыпающий, но пока еще не заснувший Хэлвин.

— Я бы не советовал тебе становиться монахом единственно из-за того, что у тебя нет ничего лучшего на примете, — решительно возразил Кадфаэль, тоже думая о поступке Хэлвина почти двадцатилетней давности.

— Такое решение дается дорогой ценой, и может утечь немало воды, прежде чем в конце концов не поймешь, что именно служение господу и является твоим истинным призванием, — с безграничной уверенностью в своей правоте проговорил Хэлвин, лег поудобнее, отвернулся от Кадфаэля и Росселина и закрыл глаза.

Они так напряженно внимали словам Хэлвина, что не услышали, как кто-то подошел к двери, и вздрогнули от неожиданности, когда она внезапно распахнулась. На пороге стоял Лотэр, держа в руках корзинку со снедью и бутылку эля. При виде удобно расположившегося на лавке Росселина, который в компании Кадфаэля и Хэлвина явно чувствовал себя как дома, на лице Лотэра промелькнуло раздражение, а глаза гневно блеснули.

— Чего это ты тут расселся? — с грубоватой простотой старшего по возрасту, но как равный к равному, обратился он к Росселину. — Господин Роджер тебя уже обыскался, а милорд желает, чтобы ты был готов к его услугам, как только он кончит завтракать. Давай-ка, поторапливайся.

Нельзя сказать, чтобы строгая отповедь Лотэра повергла Росселина в трепет или же он был оскорблен ее формой. Чувствовалось, что юноша слишком уважает себя, чтобы обращать внимание на подобные мелочи, скорее, они забавляют его. Тем не менее, он сразу поднялся и, вежливо поклонившись Кадфаэлю, не спеша вышел. Лотэр, стоя в открытых дверях, следил за ним, пока Росселин не начал подниматься по ступенькам хозяйского дома. «Наш цепной пес как всегда на страже, — подумал Кадфаэль, — только видать Лотэру и в голову не приходит, что следовало бы опасаться любознательности Росселина и особо за ним присматривать. Совершенно непонятно, почему Лотэр так разозлился и вроде бы даже чего-то испугался при виде этого мальчишки? Кто бы мог подумать, что потомок норманнов способен распалиться гневом?..»

Глава шестая

После обедни Кадфаэль с Хэлвином удостоились милостивого визита самой леди Аделаис, которая заботливо расспрашивала Хэлвина о его здоровье. Возможно, Лотэр доложил ей, что цельность возведенных вокруг монахов укреплений была возмутительным образом нарушена молодым Росселином. Аделаис, отослав служанку, с молитвенником в руках одна появилась на пороге их маленького дома. Когда она пришла, Хэлвин не спал и, увидев ее, схватился за лежащие рядом с ним костыли для того, чтобы встать, но Аделаис жестом приказала ему не двигаться.

— Нет-нет, не утруждай себя, пожалуйста! Какие между нами могут быть церемонии? Скажи мне лучше, как ты чувствуешь себя теперь… теперь, когда ты исполнил свой обет? Надеюсь, мир снизошел на твою душу и ты можешь со спокойной совестью отправляться назад в монастырь. От всего сердца желаю тебе легкого приятного путешествия.

«А больше всего желаю, чтобы вы побыстрее убрались отсюда, — мысленно добавил Кадфаэль. — Впрочем, не могу ее винить. Я и сам хочу того же, и того же хочет Хэлвин. Пусть сия давняя история будет на этом тихо и мирно похоронена, безо всяких лишних осложнений и огорчений».

— До Шрусбери далеко, а ты вымотан, — продолжила Аделаис. — Я, конечно, прикажу приготовить для вас еды в дорогу, но думаю, что обратно вам следовало бы ехать на лошадях, а не идти пешком. Я уже говорила об этом с братом Кадфаэлем. Мой сын охотно даст вам их, а я, вернувшись в Гэльс, пошлю за ними. Будь благоразумен, не упрямься.

— Мы безмерно благодарны тебе за доброту, — отозвался Хэлвин, — но принять твое предложение не можем. Я поклялся проделать весь путь туда и обратно на своих собственных ногах и не могу нарушить слово. Благодарение богу, я в состоянии выполнить свою священную клятву и я ее выполню.

Аделаис, видя непоколебимость Хэлвина, только покачала головой.

— Твой друг предупреждал меня, что ты не согласишься, но я все же надеюсь на твой здравый смысл. Насколько я помню, ты говорил о том, что должен как можно скорее вернуться в монастырь, когда исполнишь свой обет. Но подумай сам, пешком это займет много времени, а, кроме того, после бессонной ночи на каменных плитах, ты сможешь тронуться в путь не раньше завтрашнего утра.

Любезные речи леди Аделаис Хэлвин без сомнения расценил как искреннюю заботу о его здоровье, но Кадфаэль усмотрел в ее словах тайную цель: она очень ловко подвела Хэлвина к единственно возможному теперь для него решению и настаивать больше не будет.

— Я с самого начала знал, что придется нелегко, — сказал Хэлвин. — Но ведь это справедливо. Искупление грехов и должно даваться трудно, иначе в покаянии нет никакого смысла. Я могу дойти до монастыря сам, и я дойду. Но ты абсолютно права, следует поторопиться с возвращением, моя работа ждет меня, аббат и братья рассчитывают на меня. Осталось еще несколько часов светлого времени и нельзя тратить их понапрасну. Мы выйдем сейчас же.

Аделаис была явно ошеломлена таким быстрым осуществлением своего самого заветного желания. Для видимости она повторила доводы о том, как важно Хэлвину отдохнуть перед дальней дорогой, но тот, как и следовало ожидать, проявил твердость. Теперь, когда Аделаис добилась своего, она могла позволить себе краткую вспышку непритворного участия.

— Пусть будет как ты хочешь, — проговорила она. — Я прикажу Люку принести вам поесть перед уходом и приготовить в дорогу суму с провизией. Да охранит вас господь, братья. Помни, Хэлвин, я не таю на тебя зла, и в будущем желаю тебе только добра.


Когда она ушла, Хэлвин сидел некоторое время неподвижно, находясь под впечатлением только что прозвучавших слов. Он добился своего, но прощание с Аделаис заново всколыхнуло его душу.

— Опять я решил за нас двоих, — прервал молчание Хэлвин. — Ведь и ты провел ночь без сна, а я заставляю тебя отправляться в путь, не отдохнув и не выспавшись. Но мне кажется, так лучше для всех. Ей тяжело выносить мое присутствие, а о себе я уж и не говорю.

— Ты поступил совершенно правильно, — ответил Кадфаэль. — Но незачем стараться пройти сегодня как можно больше. Главное — поскорее уйти отсюда.

День уже клонился к вечеру, когда Хэлвин и Кадфаэль вышли за ворота манора Одемара де Клари и повернули к западу: им предстояло пройти через весь Элфорд. Серые тяжелые облака низко нависали над землей, дул холодный порывистый ветер. Все было кончено. Начиная с этого момента каждый шаг приближал их к дому, к размеренной и тихой монастырской жизни с ее благословенным устоявшимся укладом — работа, богослужения в церкви, молитвы.

Когда они вышли на главную дорогу, Кадфаэль обернулся. В воротах стояли два грума, наблюдая за тем, как они уходят. Плотные, крепко сбитые, похожие друг на друга как близнецы, с одинаковыми непроницаемыми серыми глазами, они смотрели вслед незваным гостям, нарушившим покой их хозяйки. «Хотят убедиться, — подумал Кадфаэль, — что мы действительно ушли и унесли с собой все наши беды».

Больше Кадфаэль и Хэлвин не оглядывались. Они хотели теперь лишь одного: отойти от манора на милю-другую и отыскать прибежище на ночь, потому что, хоть Хэлвин и был настроен очень решительно, сразу стало ясно — силы у него на исходе. Каждый шаг давался ему с трудом, провалившиеся глаза лихорадочно горели, однако сдаваться он не собирался. Вряд ли Хэлвин был сейчас в состоянии радоваться тому, что исполнилось его сокровенное желание и он испросил наконец прощения у своей безвременно ушедшей из жизни возлюбленной. Вряд ли он вообще сейчас думал о Бертраде.

— Я никогда ее больше не увижу, — сказал Хэлвин.

Его слова не были обращены к Кадфаэлю. Скорее он говорил сам с собой, богом и небесами. И нелегко было догадаться, испытывает ли он облегчение или грусть, думая о том, что навеки распрощался с леди Аделаис.

Снег пошел, когда от Элфорда их отделяли примерно две мили. В неустойчивую мартовскую погоду такие возвраты к зиме случаются нередко. Сразу стало темно и холодно, метель слепила глаза. Буйная круговерть снежинок на этой пустынной, безлесной, открытой всем ветрам дороге сбивала с толку, иногда было даже непонятно, правильно ли они идут.

Хэлвин начал спотыкаться. Дважды он ставил костыль на занесенный снегом неровный край обочины и едва не падал. Он замерз, но руки у него были заняты и он не мог запахнуть рясу поплотнее. Кадфаэль остановился и, повернувшись спиной к пронизывающему ветру, попытался прикрыть собою Хэлвина. Он старался вспомнить, не попадалось ли им поблизости, когда они шли в Элфорд, хоть какое-то укрытие. Сейчас сгодился бы любой самый убогий сарай, только бы переждать этот, по-видимому, кратковременный буран. Где-то поблизости на север вроде бы есть узкий проселок, ведший к неизвестно чьему манору и окружавшему его скоплению домишек.

Память Кадфаэля не подвела. Потихоньку продвигаясь вперед и выбирая дорогу следующему за ним по пятам Хэлвину, Кадфаэль вскоре дошел до небольшой группы деревьев и кустов, за которыми, как он и помнил, находился развилок. Более того, вдали виднелся мерцающий свет факела — маяк для заблудившихся в непогоду странников. Без сомнения, столь заботливый и добрый человек не откажет им в гостеприимстве в эту страшную метельную ночь.

Чтобы дойти до деревушки, потребовалось значительно больше времени, чем рассчитывал Кадфаэль. Дорога оказалась неровной, идти приходилось очень медленно, Хэлвин чуть ни шаг спотыкался. То слева, то справа из мутного полумрака вырастало одинокое дерево и так же внезапно таяло в неистовом снежном вихре. Однако теперь хлопья сделались крупными и липкими. Скорее всего, этот запоздалый снег не долежит и до полудня завтрашнего дня. Усилившийся ветер разорвал сплошную пелену быстро несущихся низких облаков и кое-где между ними на миг проглядывали звезды.

Неожиданно свет факела исчез, заслоненный изгородью. На них надвинулся высокий бревенчатый частокол, уходящий влево, а справа их взгляду предстали широко распахнутые ворота. Еще несколько шагов — и свет появился вновь. В дальнем конце широкого двора они увидели укрепленный на доме факел, который освещал ступеньки, ведущие в господский дом. Сбоку из мрака смутно проступали хозяйственные строения. Перед тем как войти, Кадфаэль покричал, и из конюшни сразу же выглянул человек, который при виде монахов позвал еще кого-то, а сам побежал им навстречу. Кадфаэль обхватил своего измученного товарища за плечи, помогая ему войти в ворота, с другой стороны Хэлвина тоже поддержала дружеская рука. Добродушный голос произнес:

— Ну и ночку вы, братья, выбрали для дороги. Но ничего, держитесь, осталось совсем немного, считайте, что ваши мучения уже в прошлом. Мы всегда рады приютить лиц духовного сана.

Пока он говорил, появились другие слуги: с накинутой на голову и плечи мешковиной из подвального помещения выскочил молодой парень, из дома вышел бородатый пожилой человек и заспешил вниз по ступенькам навстречу монахам. Хэлвина буквально внесли на руках в просторный холл, куда уже входил оповещенный о нежданных гостях хозяин дома.

Это был высокий худощавый человек с коротко подстриженной пшеничной бородкой и густой копной волос того же цвета. Разглядывая открытое обветренное лицо с удивительно синими саксонскими глазами, в которых читалось искреннее участие, Кадфаэль решил, что их хозяину, должно быть, лет сорок или чуть меньше.

— Входите, братья, входите! Как хорошо, что вы сумели найти нас! Несите его сюда, поближе к огню. — Владелец манора в одно мгновение разглядел их запорошенные снегом одежды бенедиктинцев, искалеченные ноги одного монаха и его обескровленное от усталости лицо. — Эдгита, приготовь нашим гостям постели и скажи Эдвину, чтобы подогрел вина.

У него была приятная спокойная манера речи. Но слуги так и забегали, повинуясь неторопливым четким распоряжениям, и уже через несколько секунд Хэлвин сидел на скамье у жарко пылающего очага.

— Твоему младшему собрату не стоило бы пускаться в столь дальний путь, учитывая его состояние, — проговорил владелец манора, обращаясь к Кадфаэлю. — откуда вы пришли? Ведь здесь у нас нигде нет обитателей вашего ордена, если не считать недавно основанного женского монастыря в Фарвелле.

— Из Шрусбери, — отозвался Кадфаэль и прислонил костыли к скамейке рядом с понемногу приходящим в себя Хэлвином, так, чтобы тот легко мог их достать.

— Из Шрусбери? Ну и ну! Неужели у вашего аббата никого больше не нашлось для поручений в другом графстве?

— Хэлвин пришел по своему собственному делу, — ответил Кадфаэль. — Никто не смог бы его заменить. А теперь, когда он выполнил, что хотел, мы возвращаемся домой и рано или поздно дойдем. Особенно, когда на помощь приходят добрые люди. Скажи мне, пожалуйста, как называется это место? Я здесь впервые.

— Позволь представиться — Сенред Вайверс, а манор, как нетрудно догадаться, называется Вайверс. Имя твоего товарища, если я правильно запомнил, Хэлвин, ну а тебя как прикажешь величать?

— Кадфаэль. Я валлиец, а вырос на границе, потому с детства говорю на обоих языках. Принял обет в Шрусбери лет двадцать тому назад. Аббат поручил мне составить Хэлвину компанию и проследить, чтобы он благополучно добрался, куда ему надо, и вернулся обратно невредимым.

— Непростая задача, — тихо проговорил Сенред, с жалостью глядя на ноги Хэлвина. — Но если он достиг цели и вы уже идете домой, тогда, конечно, легче. Как это его угораздило так покалечиться?

— Мы чинили крышу во время декабрьских снегопадов, он упал и сланцевыми плитками ему искромсало все ноги. Счастье, что он вообще остался жив.

Кадфаэль и Сенред сидели в некотором отдалении от Хэлвина и тихонько переговаривались, поглядывая на него. Глаза Хэлвина были закрыты, длинные ресницы тенью лежали на бледных щеках, казалось, он спит. В холле было пусто, одни слуги хлопотали на кухне, готовя угощение для монахов, другие разжигали жаровни в комнате, где должны были спать гости, и стелили им постели.

— И что они там возятся с вином, — заметил Сенред. — Извини меня, брат, я пойду потороплю их. Вам обоим надо поскорее согреться изнутри.

Он встал и быстрым шагом направился к двери. Когда Сенред проходил мимо Хэлвина, тот, видно, ощутил легкое движение воздуха. Ресницы его затрепетали, а еще через несколько секунд он открыл глаза и с недоумением оглядел пылающий очаг, просторный холл, теряющиеся в полумраке высокие стены, тяжелые занавеси, за которыми скрывались два алькова, полуоткрытую дверь в солар, где ровным сильным огнем горели свечи.

— Да я никак уснул? — подивился вслух Хэлвин. — Как мы сюда попали? Где мы?

— Не беспокойся, ты дошел сюда сам, — ответил Кадфаэль. — Ну, разве что мы немного помогли тебе подняться по ступенькам. Этот манор зовется Вайверс, а имя его владельца — Сенред. Мы попали в гости к хорошим людям.

Хэлвин вздохнул.

— У меня гораздо меньше сил, чем я думал, — сказал он невесело.

— Сейчас это не имеет никакого значения. Мы ушли из Элфорда и теперь ты можешь спокойно отдыхать.

Оба говорили вполголоса, словно боясь потревожить чей-то покой в этом большом гулком холле. Когда они замолчали, вновь установилась абсолютная, ничем не нарушаемая тишина. Полуоткрытая дверь солара внезапно распахнулась настежь, и в дверном проеме показался стройный силуэт благородной дамы — несомненно, это была хозяйка дома, жена Сенреда. Она сделала несколько шагов вперед, свет от ближайшего факела упал на ее лицо, которое до того находилось в тени, и она вдруг, будто чудом, преобразилась. Благородная дама тридцати с лишним лет исчезла, а на ее месте оказалось юное цветущее существо. На вид девушке можно было дать от силы семнадцать-восемнадцать лет, с миловидного лица на них взирали громадные лучистые глаза, высокий ясный лоб был светел и жемчужно чист.

Хэлвин тихо вскрикнул, вернее, даже не вскрикнул — ахнул странным придушенным голосом, схватил костыли, вскочил на ноги и уставился на представшее им удивительное видение. Девушка отступила на шаг и замерла при виде незнакомцев. Они с Хэлвином застыли так на несколько мгновений, потом девушка повернулась и вновь скрылась в соларе, тихонько притворив за собою дверь.

Хэлвин покачнулся, свет померк перед его глазами, пальцы, сжимавшие перекладины костылей, разжались, и он без чувств повалился на тростниковые циновки.

Хэлвина отнесли в спальню и уложили в постель, он все еще был без памяти.

— Упадок сил, только и всего, — ответил Кадфаэль на встревоженные расспросы Сенреда. — В последние дни он довел себя до полного изнеможения, но теперь с этим покончено. Спешить нам больше некуда. Сон — его главное лечение. Смотри, он приходит в себя.

Хэлвин пошевелился, веки его дрогнули, он открыл глаза и вполне осознанно взглянул на склоненные над ним обеспокоенные лица. Он находился в полном сознании и помнил, что с ним случилось до обморока, потому что сразу же стал просить прощения за причиненное беспокойство.

— Я сам виноват, — сказал он. — Так мне и надо за мою непомерную самонадеянность. Но сейчас я чувствую себя хорошо. Очень хорошо!

Коль скоро всем было ясно, что Хэлвин нуждается прежде всего в отдыхе, их оставили одних, хотя и на короткое время. Сначала в комнату постучался бородатый слуга с горячим душистым вином. Следом появилась старая Эдгита, которая сперва принесла светильник и воду для умывания, а потом ужин и спросила их, не надо ли еще чего-нибудь.

Высокой, крепкой Эдгите было никак не меньше шестидесяти. По-видимому, она всю жизнь прослужила Вайверсам, пользовалась их полным доверием и с законной гордостью носила у пояса аккуратного черного платья большую связку ключей. Молоденькие служанки, как позднее приметил Кадфаэль, если и не трепетали перед ней, то, во всяком случае, почтительно и беспрекословно подчинялись ее распоряжениям.

Ближе к ночи Эдгита пришла опять. На этот раз она сопровождала жену Сенреда, миловидную темноволосую толстушку, с ласковым голосом и располагающими манерами, которая пришла осведомиться, всем ли они довольны и как себя чувствует больной. Добродушная, розовощекая Эмма ничем не напоминала хрупкое изящное создание, на миг показавшееся и тут же поспешно скрывшееся в соларе при виде незнакомцев.

Когда Эмма ушла, Кадфаэль спросил у Эдгиты, есть ли у ее господ дети.

Сначала Эдгита не была уверена, стоит ли отвечать на столь нескромный вопрос какого-то чужака, но затем сменила гнев на милость:

— У них есть сын, взрослый сын, — и после недолгого колебания неожиданно добавила: — Его сейчас нет дома, лорд Сенред отправил его на вассальную службу к своему сюзерену.

За ее словами явно что-то крылось, возможно даже, это было несогласие с решением своего хозяина, в чем она, конечно, никогда бы не созналась. Все эти попутные соображения несколько отвлекли Кадфаэля от хода собственных мыслей, однако, продолжая гнуть свою линию, он спросил со всей возможной учтивостью:

— А нет ли у них дочери? Когда мы сидели в холле, туда на секунду заглянула юная девица. Наверное, это родственница лорда и леди Сенред?

Эдгита наградила его суровым подозрительным взглядом. Ей не понравилось, что какой-то монах проявляет повышенный интерес к молоденькой девушке, но даже если гость своими неуместными вопросами нарушал правила приличия, она считала себя обязанной проявлять к нему вежливость.

— Юная леди — сестра лорда Сенреда, — объяснила она сдержанно. — Хотя при такой разнице в возрасте она ему скорее как дочь. Старый лорд Эдрик, отец моего господина Сенреда, женился во второй раз уже в преклонных годах, потому так и вышло. Сомневаюсь, что вы ее еще раз увидите, она слишком хорошо воспитана, чтобы потревожить покой усталых пилигримов, — со значением окончила свою речь Эдгита, прозрачно намекая на то, чтобы монахи соблюдали благопристойность и держали глаза долу при случайной встрече с ее дорогой невинной голубкой.

— Не сомневаюсь, юная леди делает честь своей наставнице, — любезно откликнулся Кадфаэль. — Сын Сенреда тоже был на твоем попечении?

— Госпожа Эмма не доверила бы своего птенчика никому другому, — с простодушной гордостью проговорила старая служанка. — На всем свете не сыщешь лучших детей, они мне как родные.

Наконец Эдгита ушла. Хэлвин лежал с открытыми глазами, напряженно размышляя о чем-то.

— Так мне не померещилось? Мы на самом деле видели какую-то девушку? — спросил он в конце концов, хмурясь от усилия как можно точнее вспомнить то, что предшествовало его обмороку. — Я сейчас лежал и все пробовал понять, что же со мной случилось. У меня до сих пор звучит в ушах стук падающих костылей, но почему я уронил их? Должно быть, после холода голова у меня закружилась от жара очага.

— Девушка действительно приходила, — сказал Кадфаэль. — Она сводная сестра Сенреда, младше его лет на двадцать. Если ты решил, что она тебе померещилась, то ты ошибаешься. Она вошла в зал, не зная, что мы там, и, наверное, мы ей не понравились, потому что едва увидев нас, она сразу же вернулась обратно в солар и закрыла за собою дверь. Ты помнишь это?

Он не помнил. Что-то смутно мелькало в мозгу Хэлвина, словно обрывок ускользающего сновидения, но когда он пытался поймать его — все исчезало. Хэлвин потряс головой, будто хотел стряхнуть пелену с глаз, и с вздохом промолвил:

— Нет, все как в тумане… Помню, как открылась дверь, а вот потом… Раз ты говоришь, что она вошла, значит так оно и было. Но я не помню лица… Может быть, когда мы увидим ее завтра…

— Завтра мы ее не увидим, — ответил Кадфаэль, — если только это будет угодно ее няньке. Мне показалось, что дражайшая Эдгита подозрительно относится к монахам. А теперь, не пора ли на покой? Давай я задую светильник.

Но если Хэлвин не мог вспомнить, как выглядела девушка, появившаяся сперва в виде темного силуэта на фоне дверного проема, а затем озаренная светом факела, у Кадфаэля она стояла перед глазами, как живая. И теперь, когда он задул светильник и лежал в темноте, прислушиваясь к дыханию спящего Хэлвина, ее образ не исчез, а стал еще ярче. Кадфаэля преследовало странное ощущение, что неспроста он столько времени думает о ней, вот только как он ни ломал голову, не мог сообразить, почему. Не в силах заснуть, он все представлял себе ее лицо, легкую походку — и не мог отыскать в ней ни малейшего сходства ни с одной из знакомых ему женщин. И вместе с тем она смутно напоминала ему кого-то.

Она была высока, или, возможно, показалась Кадфаэлю такой из-за своей тонкости и гибкости, а еще оттого, что держалась очень прямо. Во всяком случае, для юной девицы она была достаточно высока — выше среднего роста. Изящество манер и девичья грациозность странным образом сочетались в ней с живостью ребенка и проворством молоденькой косули, готовой броситься прочь при любом шорохе. Неожиданно увидев монахов, она мгновенно отступила назад, но дверь за собой притворила тихо, без стука, чтобы в свою очередь не напугать их. Писаной красавицей ее не назовешь, хотя, конечно, молодость и невинность красят сами по себе. У нее было овальное, сужающееся книзу лицо, широко расставленные огромные глаза и четко очерченный округлый подбородок. Непокрытые каштановые волосы зачесаны назад и заплетены в косы, открывая и без того большой лоб, и оттеняя ровные дуги бровей и длинные черные ресницы. Ее глаза — Кадфаэль хорошо их запомнил, хотя и видел всего несколько секунд, — поражали своей величиной. Сказать, что они карие, значит ничего не сказать. Очень темные, и в то же время лучистые, яркие, с удивительными зелеными ободками, такие глубокие, что в них можно утонуть. Взгляд искренний, прямой и доверчивый, какой бывает у дикого лесного звереныша, на которого еще никто никогда не охотился. Неповторимое своеобразие ей придавали в первую очередь бездонные глаза, а потом безукоризненно правильная, чистая линия овала лица.

Кадфаэль мог отчетливо представить себе каждую черточку ее лица, фигуру, но не мог понять, что же так томит и дразнит его, ускользая от мысленного взора. Он вдруг поймал себя на том, что, надеясь на внезапное озарение, перебирает в памяти одну за другой всех женщин, которых он когда-либо знал в своей продолжительной и весьма бурной жизни. Изгиб шеи, манера держать голову, характерное движение руки, походка — любая деталь могла помочь ему разгадать эту непостижимую загадку, но не помогала. Сестра Сенреда продолжала оставаться тайной за семью печатями. Почему девушка не идет у него из головы? Ведь и видел-то он ее всего лишь несколько мгновений и вряд ли еще когда-нибудь увидит.

Но и засыпая, он не мог забыть удивленного взгляда ее громадных глаз.

К утру заметно потеплело и почти весь снег, выпавший ночью, растаял. Его остатки были видны лишь кое-где вдоль стен и под деревьями. Стоя в дверях дома, Кадфаэль посетовал про себя, что снегопад прекратился, и теперь у него не будет предлога уговорить Хэлвина задержаться здесь еще на один день. Впрочем, скоро выяснилось, что он зря беспокоился. Как только обитатели манора проснулись и принялись за свои повседневные дела, к монахам явился слуга Сенреда и передал просьбу своего господина пожаловать после завтрака к нему в солар, потому что ему хотелось бы кое о чем с ними поговорить.

Когда монахи вошли — костыли Хэлвина гулко простучали по деревянному полу, — Сенред был один. Свет в комнату проникал через два узких окна, возле каждого находилось по сиденью с подушками. У одной стены они увидели красивый низкий комод, у другой — изящный стол, весь покрытый резьбою, и кресло, на котором не побрезговал бы сидеть сам король. Госпожа Эмма, судя по искусной вышивке на подушках и шпалерах, прекрасно знала свое дело. В углу комнаты стояла рама с натянутым на нее неоконченным рукодельем, которое радовало глаз яркими красками.

— Надеюсь, братья, вы хорошо почивали, — сказал Сенред, вставая, чтобы поздороваться с ними, — и надеюсь, вчерашнее недомогание брата Хэлвина прошло. Всем ли вы довольны? Нет ли у вас каких-нибудь пожеланий или просьб? А если что не так, только скажите. Мой дом — ваш дом. Смею уповать на то, что вы, братья, согласитесь остаться у меня еще на денек-другой, прежде чем вновь отправляться в путь. — Кадфаэль разделял ту же надежду, но боялся, что чрезмерная совестливость Хэлвина помешает ему принять любезное предложение их хозяина и он откажется. Однако не успел Кадфаэль даже рот открыть, как Сенред продолжил: — Видите ли, у меня есть к вам одна просьба, если, конечно, вы согласитесь… Рукоположен ли кто-нибудь из вас в священники?

Глава седьмая

— Да, — ответил Хэлвин после непродолжительного молчания, — я имею право исправлять обязанности священника. С момента принятия обета я готовился к этому и был рукоположен, когда мне исполнилось тридцать. Монастырские власти поощряют молодых людей, получивших в детстве некоторое образование, к принятию сана. Чем же я как священник могу служить тебе, Сенред?

— Соверши обряд венчания, — ответил Сенред.

На этот раз пауза затянулась и для того были серьезные причины. Ведь если в доме Сенреда намечалось чье-то бракосочетание, его должен бы был совершить свой, местный священник, который знал бы предысторию, все обстоятельства и всех участников события. Странно было рассчитывать на случайное появление двух бенедиктинских монахов, застигнутых в пути непогодой. Сенред правильно понял недоуменное молчание брата Хэлвина.

— Сейчас все объясню, — сказал он. — Я и сам знаю, что обряд следовало бы совершить нашему приходскому священнику, но беда в том, что в Вайверсе своей церкви пока нет, я еще только собираюсь ее построить. А нынче мы вообще остались без священника, потому что епископ, распределяющий приходы, никак не соберется огласить свой выбор. Я намеревался послать за одним своим дальним родственником духовного звания, но если ты согласишься выручить меня, мы избавим его от трудного путешествия в эту несносную, переменчивую погоду. Клянусь честью, я не стал бы просить тебя о помощи, когда бы затевал что-то неправедное, а если я и проявляю неуместную поспешность, так на то имеются веские причины. Сядь и хотя бы выслушай меня, я расскажу тебе все как на духу и тогда решай сам.

Прежде чем сесть самому, Сенред со свойственным ему добросердечием помог Хэлвину устроиться поудобнее на широкой скамье со множеством подушек. Радуясь непредвиденной задержке (сегодня-то уж точно они никуда не пойдут), Кадфаэль расположился рядом со своим другом. Старый монах не был священником и на нем не лежала ответственность за принятие решения, поэтому он собирался в свое удовольствие послушать Сенреда и понаблюдать за ними.

— Мой отец женился вторично в весьма почтенном возрасте, — начал свой рассказ Сенред. — Его невеста была моложе его на тридцать лет. В ту пору я уже был женат и моему сыну как раз исполнился год, когда у отца родилась дочь Элисенда. Дети росли точно брат и сестра. Их с малолетства было водой не разлить, а мы, взрослые, радовались тому, что им хорошо вместе. Знаю, я сам во всем виноват. Мне следовало заметить, как обыкновенная детская дружба преображается с годами в другие, более нежные чувства. Но мне и в голову не приходило, что подобное может случиться! Поверьте, братья, я ничего не скрываю от вас и не пытаюсь оправдать себя. Детям позволяли слишком подолгу оставаться наедине. Но поймите, беда подкрадывалась незаметно и постепенно, я был совершенно слеп, хотя все происходило прямо у меня перед носом. Счастье еще, я вовремя спохватился и не упустил момент, пока не стало слишком поздно. Мой сын и Элисенда любят друг друга любовью жениха и невесты, а ведь они состоят в таком близком родстве! Благодарение небесам, их отношения не успели перейти грань, не превратились в греховную связь. Как я уже говорил, пелена упала у меня с глаз вовремя. Господь свидетель, я желаю обоим самого лучшего, и если бы это было возможно, только радовался бы за них, но подумайте сами, разве из богопротивного союза может родиться счастье? Единственное, что я мог сделать, это немедленно разлучить их и надеяться, что время излечит наших детей от столь пагубной страсти. Поэтому я отослал сына в дом моего старинного друга и сюзерена, которому известна причина, по которой я это сделал. Сын был обижен моим решением, но пообещал не возвращаться, пока я ему этого не разрешу. Правильно ли я поступил?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13