Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хроники брата Кадфаэля - Необычный монах

ModernLib.Net / Исторические детективы / Питерс Эллис / Необычный монах - Чтение (стр. 7)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Исторические детективы
Серия: Хроники брата Кадфаэля

 

 


Томительно тянулись минуты и наконец, уже после семи часов, мастер Уильям шевельнулся, приоткрыл глаза, еще словно бы подернутые пеленой, и что-то пролепетал. То была не фраза, даже не набор слов, а просто бессвязное бормотанье. За тем он попытался поднять руку и прикоснуться к раненой, забинтованной голове. Движение вызвало резкую боль — раненый издал слабый стон и скривился.

Сержант склонился поближе к постели, но Кадфаэль предостерегающе положил руку ему на запястье.

— Не спеши, дай ему время. От эдакого удара у него в голове небось все перепуталось. Думаю, прежде чем лезть к нему с расспросами, нам самим придется кое-что рассказать. — Затем он обернулся к недоуменно таращившему глаза больному и с безмятежным видом сказал: — Уильям, ты меня узнаешь? Я Кадфаэль, брат Кадфаэль. А как только отслужат заутреню, сюда мне на смену придет брат Эдмунд. Ты сейчас в лазарете, стало быть, на его попечении, но самое худшее уже позади. Так что, приятель, ни о чем не тревожься, лежи себе спокойненько, а волноваться предоставь другим. Тебя, знаешь ли, крепко съездили по макушке, к тому же ты свалился в реку и здорово нахлебался воды. Но, благодарение Всевышнему, все эти напасти в прошлом — нынче тебе ничто не угрожает. Надобно только малость полежать, отдохнуть — и все будет в порядке.

На сей раз слабая, дрожащая рука раненого все-таки дотянулась до макушки. Мастер Уильям застонал, но глаза его прояснились, выражение их стало осмысленным. Затем он заговорил. Голос его звучал слабо, едва слышно, но управитель уже понимал где и почему находится. В памяти его оживало случившееся.

— Он… сзади… Подкрался сзади… Вышел со двора… Дверь открытая… оттуда вышел… кто-то оттуда…

И тут, только сейчас, Уильям Рид понял, что же все-таки случилось. Издав негодующее восклицание, он попытался подняться, но боль оказалась такой сильной, что он со стоном рухнул обратно на подушку.

— Деньги! — в ужасе воскликнул он. — Деньги нашего аббатства! Арендная плата за год! За целый год!

— Да не убивайся ты так. Человеческая жизнь всяко дороже аббатской арендной платы, — добродушно заверил его Кадфаэль. — Да и насчет пропавших денег отчаиваться рано. Есть надежда, что с Божьей помощью их еще удастся найти.

— Тот негодяй, который ударил тебя по голове, — промолвил сержант, склонившись к постели мастера Уильяма, — срезал твою суму ножом, прихватил ее и был таков. Но не думаю, чтобы он успел далеко убежать. Если ты нам поможешь, мы его изловим, так что расскажи все, что помнишь, да поподробнее. Прежде всего — где он на тебя напал? В каком месте?

— Где, где? Да меньше чем в сотне шагов от моего собственного дома, вот где, — с горечью посетовал управитель. — Я уже закончил обход и заглянул домой, чтобы наскоро свериться со свитками — не упустил ли чего, — а уж потом нести деньги в аббатство, и вот… — Уильям осекся и заморгал глазами. Все это время он смутно осознавал, что рядом с его постелью сидит какой-то угрюмый и молчаливый молодой человек, но, кажется, только сейчас вообразил, кто же это. Проморгавшись, он смерил сынка не слишком ласковым взглядом и в ответ получил такой же — видать, для обоих подобный обмен взглядами был делом привычным.

— А ты что тут делаешь? — спросил Уильям.

— Я ждал, когда ты придешь в себя, — надобно ведь сказать матушке хоть что-то утешительное.

Эдди перевел взгляд на сержанта и с вызовом в голосе заявил:

— Я могу сказать, зачем он вчера потащился домой. Не свитки свои читать да перечитывать. Больно ему это нужно, он там каждую заковыку наизусть знает. Нет, он хотел в очередной раз прочесть нравоучение мне, перечислить все мои проступки да предупредить, что штраф, который я должен заплатить через два дня, — теперь моя забота, а не его и ему нет дела до того, как да откуда я раздобуду деньги. А ежели мне не удастся их достать, то я могу отправляться в темницу. И поделом, потому как за все так или иначе надо платить. — Он помолчал, а потом с неохотой добавил: — Может, так, а может, и нет. Сдается мне, скорее всего, он хотел просто-напросто устроить мне разнос, высказать, что у него наболело, а потом заплатить все мои долги. В конце концов, такое уже не раз бывало. Бранится, кипятится, а денежки все едино выкладывает, потому как, видите ли, не хочет позорить свое доброе имя. Только у меня не было никакой охоты выслушивать всякие занудные наставления и терпеть поношения да насмешки. Поэтому я взял да убежал из дому — от него подальше. И не напрасно. Встретилась мне славная компания, и стали мы биться об заклад, кто из нас лучший стрелок из лука. Я поставил все, что у меня было, и, слава Богу, сделал удачный выстрел. И выиграл половину той суммы, какая с меня причитается.

— Ага… — протянул сержант, с подозрением прищурив глаза. — Выходит, ты в пух и прах рассорился со своим отцом. А после этого ты, мастер Уильям, — он обратился к управителю, — спустя недолгое время вышел из дому со всеми аббатскими деньгами, и тут на тебя напали. Проломили голову, деньги забрали, а самого столкнули в реку, думая, что ты уже мертв. А ты, — сержант снова обернулся к молодому человеку, — вдруг раздобыл целую кучу денег. Половину той суммы, какая требуется тебе, чтобы не угодить в темноту.

Приглядываясь к отцу и сыну, Кадфаэль чувствовал, что до сих пор Эдди и в голову не приходило, какое страшное подозрение может на него пасть, да и сам мастер Уильям даже не задумывался о подобной возможности. Сержанту, возможно, и казалось, что все подозрительно складывается одно к одному, управитель же ворчал на сына больше по привычке. К тому же голова у него отчаянно трещала, что не добавляло настроения.

— Коли ты так печешься о матушке, так и сидел бы лучше дома, а то там ты не частый гость, — сердито буркнул отец.

— Так я и сделаю. Теперь-то я вижу, что ты брюзжишь, как всегда, а стало быть, пошел на поправку. Что же до матушки, то она под приглядом — кузина Элис от нее не отходит. Конечно, она вся извелась из-за тебя, но ничего, я ее успокою. Скажу, что ты как был занудным старым ворчуном, так им и остался, а значит, хоть тебя и треснули по макушке, в голове от этого ничего не сдвинулось. Так что, скоре всего, ты будешь докучать нам еще лет двадцать, никак не меньше. Я пойду к матушке, как только меня отпустят. Но, по моему разумению, вот он, — Эдди указал на сержанта, — хочет сначала услышать твой рассказ. До того он ни тебя, ни меня в покое не оставит. Так что лучше выкладывай сразу все, что знаешь.

Мастер Уильям устало кивнул и сдвинул кустистые брови, силясь припомнить все, даже мельчайшие подробности.

— Ну, вышел я, значит, из дому и пошел… Помню, я проходил мимо двора дубильщика кож, и вроде бы калитка в его стене была приоткрыта… да, точно была. Но шагов позади я не слышал. А потом на меня словно стена обрушилась. И все — больше ничего не помню. Только холодно очень стало. Смертельно холодно, как в могиле… Ну а потом я очнулся здесь — лежу себе в постели. А как я сюда попал, кто меня уложил — понятия не имею.

Слушая рассказ о том, как его выловили из реки и доставили в лазарет, управитель лишь тяжело вздыхал и беспомощно качал головой — ничего этого он, разумеется, не помнил.

— Так ты, мастер Рид, полагаешь, что негодяй прятался за калиткой? Подстерег тебя возле мастерской дубильщика?

— Похоже, так оно и было.

— Неужто ты так ничего и не заметил? Даже головы повернуть не успел? Может, углядел что-нибудь хоть краешком глаза, а? Постарайся припомнить — любая мелочь может помочь нам напасть на его след. Какого он был роста? Толстый или худой? Молодой или старый?

Ни на один из этих вопросов Уильям Рид ответить не мог. В то время уже сгущались сумерки. Управитель шел по спускавшемуся к реке проулку, в котором, насколько он помнил, не было больше ни души. И слышал он лишь звуки собственных шагов. По обе стороны проулка высились глухие заборы, за которыми находились сады, огороды или хозяйственные дворы. Мало ли кто мог там затаиться. Так или иначе, он никого не видел, ничего не слышал. Тишина, сумерки, пустынная улица — а затем неожиданный удар, холод и мрак. Сколько управитель ни силился, добавить ему было нечего. Кроме того, хотя сознание его оставалось ясным, мастер Уильям начинал уставать. Язык его ворочался с трудом.

Но тут, как раз вовремя, подошел брат Эдмунд. Присмотревшись к больному, он обернулся к посетителям и молчаливым, но многозначительным кивком дал понять, что им пора уходить, поскольку мастеру Риду необходим покой. Эдди склонился и приложился к свисавшей с постели руке отца, однако же так быстро и резко, словно не поцеловал ее, а клюнул. Затем он повернулся, вышел за дверь и, щурясь на солнце, стал дожидаться сержанта. Вид у молодого человека был мрачный и вызывающий.

— Так вот, — промолвил Эдди, когда шерифский служака тоже покинул лазарет, — как уже было сказано, с батюшкой мы побранились, из дому я убежал и решил попытать счастья в стрельбе из лука. Заложил что было, все поставил на кон, и удача мне улыбнулась. Один славный выстрел — и денежки мои. Если хочешь, я могу назвать имена тех, с кем состязался, — они подтвердят, что так все и было. Однако, несмотря на такое везение, мне все равно не хватает половины суммы для уплаты штрафа, а где ее взять — ума не приложу. А о том, что стряслось с отцом, я узнал, лишь когда вернулся домой — уже после того, как о случившемся известили матушку. Ну а сейчас могу я идти? Если понадоблюсь, то я дома, у матушки.

— Ступай, ступай, — ответил сержант столь неохотно, что не оставалось ни малейшего сомнения: за молодым человеком установят слежку и каждый его шаг будет взят на заметку. — И оставайся дома, потому как, думаю, нам еще предстоит разговор. Расскажешь мне обо всех, с кем встречался в тот вечер, а уж я непременно переговорю с ними. Но сначала мне надо опросить монастырских работников, тех, что вчера допоздна трудились на Гайе и помогли валлийскому лодочнику отнести твоего отца в лазарет. Но они едва ли задержат меня надолго. Скорее всего, я буду в городе вскоре после тебя.

Работники уже собирались во дворе, с тем чтобы разойтись и приступить к своим дневным трудам. Сержант зашагал в их сторону, торопясь не упустить тех, кто был ему нужен. Эдди остался на месте и проводил стража закона пристальным, не слишком ласковым взглядом. Кадфаэль с интересом следил за тем, как на смуглом лице молодого человека явственно отражались все его раздумья и сомнения. Парень он вроде бы ладный, можно сказать, даже симпатичный, хотя кислая физиономия его не больно-то красит. Правда, с другой стороны, ему сейчас явно не до веселья.

— Он и вправду скоро поправится? — неожиданно спросил Эдди, переводя свой насупленный взгляд с сержанта на монаха.

— Вне всякого сомнения. Будет таким же здоровым, как прежде.

— Надеюсь, вы тут о нем позаботитесь как следует.

— Само собой, — заверил его Кадфаэль и с невинным видом добавил: — Хоть он и старый ворчун, и брюзга надоедливый, но уход за ним будет налажен отменный, можешь не сомневаться.

— Да что это ты такое говоришь, брат? — неожиданно вспылил молодой Рид. — По какому праву ты поносишь достойного и честного человека? Ишь чего удумал — моего батюшку обозвать надоедливым брюзгой! Он столько лет верой и правдой служил вашему аббатству, так неужто за все это время и доброго слова не заслужил?

Эдди сердито махнул рукой, резко повернулся и зашагал прочь. Проводив возмущенного юношу долгим, задумчивым взглядом, брат Кадфаэль едва заметно улыбнулся.

Однако же перед возвращением в лазарет, к постели больного, монах счел за благо избавиться от этой улыбки, справедливо опасаясь того, что мастер Рид мог бы, не приведи Господи, истолковать ее превратно. К своим неприятностям, семейным размолвкам и выходкам непутевого отпрыска он и раньше-то относился более чем серьезно, а в нынешнем положении ему и подавно не до шуток. Лежа в постели, он хмуро таращился в потолок и, едва завидел Кадфаэля, принялся сетовать на судьбу, хотя и говорил с трудом, кривясь от боли.

— Видишь, брат, каково мне приходится? Добрые люди знают, что уж где-где, а дома-то их всегда ждут поддержка и утешение — а у меня что? Послал Бог сынка — в голове ветер, язык без костей, старших не слушает. Ты ему слово скажешь — а он в ответ десять.

— Вижу, вижу, приятель, — поддакнул Кадфаэль с напускным негодованием. — Теперь-то я убедился — ты прав. Оно и не мудрено, что тебе захотелось проучить этого лоботряса. Правильно ты решил — пусть-ка посидит в темнице на хлебе и воде. Там он, глядишь, ума-разума наберется.

Мастер Уильям смерил Кадфаэля угрюмым взглядом и резко возразил:

— Что за чушь? Неужто ты и вправду думаешь, что я позволю упрятать родное дитя в темницу? Кому это и когда оковы да подземелья добавляли ума-разума? И нечего называть его лоботрясом, ежели и есть у него дурь в голове, так это по молодости. Припомни, разве мы с тобой в его годы не были шалопаями? Мой Эдди — парень как парень, ничуть не хуже других, а серьезность и рассудительность придут с годами.

Несчастье, постигшее мастера Уильяма, никого не оставило равнодушным. И братья, и служки, и гости обители только об этом и говорили. Все сочувствовали управителю и наперебой строили догадки насчет того, кто мог совершить злодейское нападение и куда подевались монастырские деньги.

Джэйкоб, похоже, так и не оправился от потрясения. С самого рассвета он, вместо того чтобы заниматься делами, отирался возле дверей лазарета. А дел между тем у него было невпроворот, потому как обязанности больного управителя теперь тоже легли на плечи молодого писца.

В конце концов Кадфаэль решил успокоить преданного служителя, заверив его в том, что худшее позади.

— Можешь не беспокоиться, приятель. Ступай да займись лучше своей работой. Мастер Уильям поправляется, ему уже лучше.

— Ты правду говоришь, брат? Стало быть, он пришел в себя. А говорить он может? Память к нему вернулась?

Кадфаэль вновь терпеливо повторил сказанное ранее, но Джэйкоб не унимался:

— Но какое злодейство! И у кого только рука поднялась? Скажи, брат, сумел он хоть чем-нибудь помочь людям шерифа? Разглядел он того негодяя? Смог его описать? А может, и имя назвал?

— Увы, об этом он ничего рассказать не смог, потому как никого не видел. Ударили-то его сзади, да так сильно, что он и обернуться не успел — сразу лишился чувств. Очнулся он только сегодня утром здесь, в лазарете. Сержант, понятное дело, обо всем его расспрашивал, но, боюсь, мало чего добился. Мастер Уильям и рад бы помочь в поисках грабителя, да не может. Злодей, скорее всего, на то и рассчитывал.

— Ну а мастер Рид? Он совсем поправится? Будет здоровым и крепким, как прежде?

— Непременно. Поправится полностью, и довольно скоро. Ждать тебе долго не придется.

— Благодарение Богу, брат, — с пылом воскликнул Джэйкоб, закатывая глаза к небу.

Похоже, на сей раз Кадфаэлю удалось убедить молодого писца в том, что ему незачем торчать возле лазарета. Успокоенный добрыми вестями, Джэйкоб смог наконец вернуться к своим счетам. С пропажей арендной платы за целый год обитель понесла немалый урон, и тем важнее было не оставлять в небрежении текущие дела.

Вскоре выяснилось, что состояние пострадавшего управителя волновало не только его писца — в чем не было ничего удивительного, — но и совершенно посторонних людей. Например, Уорина Герфута. Гостивший в обители бродячий торговец остановил брата Кадфаэля на дворе и чрезвычайно почтительно справился о здоровье управителя. В отличие от Джэйкоба, он вовсе не пытался изобразить глубокое волнение, ибо управителя толком и не знал, но выказал возмущение злодейским преступлением против церковной собственности и аббатского служителя, подобающее доброму христианину и гостю обители. Конечно же, он, как человек добропорядочный и законопослушный, выразил твердую уверенность в том, что справедливость непременно восторжествует, а лиходей рано или поздно будет изобличен и понесет заслуженную кару.

— Так, значит, его честь пришел в себя? А смог ли он рассказать, как же случилось это несчастье? Видел ли он злодея?.. Нет! Ах, какая жалость. Но ничего, отчаиваться не стоит. Господь не попустит, чтобы такое преступление осталось безнаказанным. И, уж конечно, грабителю не удастся воспользоваться похищенными деньгами. Ведь они принадлежат аббатству, а стало быть, самой Святой Церкви.. И вот что хотелось бы знать — ежели какой-нибудь человек, добропорядочный и честный, найдет пропавшую суму и вернет деньги обители, положена ли ему будет за это награда?

— Вполне возможно, — искренне ответил Кадфаэль. — Всякое благое деяние должно быть вознаграждено.

Уорин распростился с монахом и направился в город, не иначе как по своим торговым делам. Спина его сгибалась под весом здоровенного тюка, однако же шагал он чрезвычайно бодро и целеустремленно.

Однако по-настоящему удивил брата Кадфаэля и даже заставил его несколько насторожиться другой человек, также проявивший живой интерес к мастеру Риду. То был брат Евтропий. В отличие от прочих, он появился не утром, а ближе к полудню, как раз когда брат Кадфаэль вернулся в лазарет, малость вздремнув после бессонной ночи. В помещение Евтропий вошел не спрашивая разрешения, а войдя, неподвижно замер в ногах у постели больного, вперив в того взгляд. Глаза Евтропия глубоко запали, лицо походило на каменную маску. На находившегося здесь же брата Кадфаэля Евтропий не обратил никакого внимания — возможно, он даже не заметил его присутствия. Смотрел этот странный посетитель только на управителя.

Между тем мастер Рид, вернувшийся к жизни чуть ли не с того света, забылся глубоким сном, причем вид у него, несмотря на забинтованную голову, был спокойный и безмятежный.

Минута тянулась за минутой, но Евтропий, словно на него столбняк напал, оставался на месте. Лишь губы его шевелились, беззвучно проговаривая молитвы. Затем неожиданно по телу его пробежала дрожь. Он огляделся по сторонам с таким видом, словно воспрял из забытья, размашисто перекрестился и, так и не проронив ни слова, вышел вон.

И весь облик и необычное поведение брата Евтропия не могли не озадачить Кадфаэля. Он заинтересовался настолько, что решил выяснить, куда пойдет и что будет делать этот угрюмый и нелюдимый монах. Выскользнув из лазарета, Кадфаэль незаметно, держась на почтительном расстоянии, последовал за братом Евтропием, который, как выяснилось, направлялся в церковь.

Войдя в храм, брат Евтропий преклонил колени перед высоким алтарем. Лицо его было бледным, как мрамор, руки не просто сложены, а судорожно сжаты. Опущенные веки прикрывали глаза, но длинные темные ресницы дрожали. Не приходилось сомневаться в том, что этот видный, рослый и широкоплечий мужчина лет тридцати испытывал тяжкие муки, но муки не телесные, а духовные. То ли его терзала тайная страсть, то ли не давала покоя нечистая совесть.

Молился Евтропий тихо, почти безмолвно, но в свете алтарных свечей было видно, как шевелились его губы, вновь и вновь повторяя покаянную молитву:

— Я виновен… Вина моя велика…

Кадфаэлю очень хотелось шагнуть вперед, заговорить с этим человеком, попытаться растопить лед отчуждения между ним и другими братьями, однако же он решил, что время для такого шага еще не приспело. Так же тихо, как и пришел, Кадфаэль покинул церковь, оставив Евтропия наедине с самим собой и Господом Богом. Что бы ни вызвало к жизни этот порыв, в каких бы прегрешениях ни каялся Евтропий столь самозабвенно и пылко, ясно было одно — панцирь его одиночества, доселе непроницаемый, дал трещину и таким, как прежде, ему уже не быть.


Перед вечерней Кадфаэль отправился в город, намереваясь заглянуть к миссис Рид да порадовать женщину последними новостями о состоянии здоровья и видах на поправку ее супруга. На перекрестке ему случайно повстречался сержант, посетовавший на то, что злодея покуда обнаружить не удалось, и рассказавший, как ведутся поиски.

Первым делом, как это обычно бывает в подобных случаях, шериф приказал задержать и допросить всех, чей образ жизни мог внушать подозрения. Впрочем, сделано это было скорее для очистки совести — в городе всякий человек на виду, а ежели кто пьяница или игрок, это еще не значит, что он способен и на грабеж. Так или иначе, самые беспутные горожане отчитались за то, где и как провели прошлый вечер, сообщили, кто может это подтвердить, и были отпущены с миром. Приятели Эдди, как и следовало ожидать, охотно, слово в слово повторили его рассказ: дескать, повстречались они на стрельбище, что под городской стеной, побились об заклад, кто окажется самым метким, и на сей раз повезло молодому Риду. Но все эти парни были закадычными дружками Эдди, и проверить, говорят они правду или стараются во что бы то ни стало выгородить товарища, не представлялось возможным.

Правда, усилия сержанта все равно не пропали впустую, ибо ему удалось сделать немаловажную находку. В узком проходе возле водных ворот замка была подобрана полоска кожи — ремешок, отрезанный от сумы мастера Уильяма. Вор обронил его в спешке, скорее всего даже не заметив этого. Теперь место, где аббатский управитель подвергся нападению, было установлено точно.

— И знаешь, где это было, брат? Прямо перед тележным двором сукновала. Проходец там узкий, тесный, а высота стен футов десять, не меньше. Хоть бы откуда этот проклятый проулок просматривался — так ведь нет. Заборы глухие, стены без окон. Боюсь, очевидцев случившегося мы не найдем. Ничего не скажешь, местечко этот ворюга выбрал с умом.

— Вот, значит, где это случилось, — пробормотал Кадфаэль, и тут неожиданно его осенило. — Постой-ка! Сдается мне, что очевидец все же мог быть. Во всяком случае, я знаю место, откуда весь этот проулок виден очень даже неплохо. На том самом дворе есть амбар, а над амбаром — сеновал. Амбар изнутри притулился к самому забору, и сеновал малость повыше стены, а чердачное окошко выходит как раз на этот проулок. А должен тебе сказать, что Роджер-сукновал по доброте душевной разрешает ночевать на своем сеновале одному нищему — Родри Фихану. Старик этот родом валлиец, просит милостыню в городе, у церкви Святой Марии. Конечно, в то время он мог еще не вернуться, а мог уже завалиться спать, но кто знает… Вечерок был тихий, славный, вдруг старику вздумалось посидеть у чердачного окошка. Я бы на твоем месте проверил такую возможность…

Сержант, как не без основания полагал Кадфаэль, был исправным служакой, дело свое старался делать исправно, однако на службе он состоял недавно, а потому и город, и горожан знал еще плоховато. Уж ежели он до вчерашнего дня слышать не слышал про Мадога, Ловца Утопленников, то, конечно же, ничего не знал и о почтенном нищем Родри Фихане.

Расследовать ограбление аббатского управителя этому новичку доверили по чистой случайности, но поразмыслив Кадфаэль решил, что это пожалуй и к лучшему.

— Слушай, — неожиданно предложил монах, — у меня тут одна мысль появилась. Не то, чтобы я позволил старику идти на какой-либо риск, но этого, надеюсь, и не потребуется. Мы можем устроить для нашего грабителя западню с приманкой. Глядишь, этак и докопаемся до истины. Ты не против? Если повезет мы сможем схватить злодея, ну а нет — что поделаешь… Хуже-то все равно не будет, никто ничего не потеряет. Но главное держать все в секрете, , чтобы про нашу затею ни одна живая душа не проведала. И вот что — все, что касается нашей ловушки предоставь мне. Ежели наша рыбешка угодит на крючок, это будет только твоей заслугой — я ведь монах, мне такая слава ни к чему. Подумай. От тебя только и потребуется, что покараулить ночку, а выгадать можешь немало. Ну как, согласен?

Сержант навострил уши. Конечно же, ему очень хотелось заслужить похвалу начальства, а то и повышение по службе.

Хотя он и сомневался в способности монаха придумать что-нибудь толковое, но, в конце концов, почему не попробовать?

— Скажи толком, что ты задумал?

— Надобно, чтобы ты распустил слух о найденной тобой вещице — той, которую ты подобрал в проулке между глухими стенами. Пусть все знают, теперь тебе точно известно где произошло нападение. Мало того, ты проведал, что неподалеку оттуда на сеновале ночует один старик. А коли так, то он, ежели находился в то время на сеновале, вполне мог оказаться очевидцем происшедшего. Правда, допросить старца ты еще не успел. Сегодня у тебя других дел по горло, но уж завтра непременно…

— Брат, — промолвил сержант, я согласен. Все будет сделано, как ты говоришь.


Теперь Кадфаэлю осталось позаботиться о том, чтобы ловушка, буде она сработает, не причинила вреда никому, кроме, разумеется, самого виновного. Он пока не решил, следует ли ему испросить разрешения на ночную отлучку или покинуть свою келью без дозволения, что по правде сказать, ему случалось делать не раз. Конечно, подобное самовольство со стороны принесшего обет послушания монаха заслуживало сурового порицания, да и вообще орденскому брату едва ли пристало совать нос в мирские дела. Однако сам Кадфаэль полагал, что во имя справедливости порою можно и поступиться правилами, а аббат Радульфус, похоже, был в этом с ним согласен. Кадфаэль испытывал к настоятелю глубокое уважение, отец же Радульфус, со своей стороны, ценил необычного бенедиктинца и время от времени закрывал глаза на некоторые его вольности.

Так или иначе, первым делом Кадфаэль отправился к церкви Святой Марии, где на церковном дворе без труда отыскал почтенного нищего. Тот, как обычно, сидел возле западной двери. Просить подаяние на этом месте было давней привилегией Фихана, на которую никто другой не посягал.

Заслышав шаги, Родри-младший — ибо отца его тоже звали Родри, и он тоже был весьма почтенным и уважаемым городским нищим, и место у церкви Святой Марии досталось нынешнему его владельцу по наследству — обернулся. На его выдубленном ветрами и солнцем, щербатом от оспин, морщинистом лице появилась приветливая улыбка.

— Брат Кадфаэль, вот так встреча! Рад, очень рад. Давненько ты сюда не заглядывал. Присядь да расскажи, что новенького в обители.

Кадфаэль устроился рядом с Родри на церковном крыльце и завел разговор издалека.

— Родри, ты ведь наверняка слышал, какая скверная история приключилась вчера вечером с мастером Уильямом? А тебя случаем в это время на сеновале не было?

— Нет, — отвечал старик, задумчиво почесывая седую макушку, — пожалуй, я тогда еще домой не вернулся. Вечерок вчера выдался погожий, вот я и припозднился здесь, возле церкви, — благо было не зябко, да и подавали добрые люди щедро. Я ушел отсюда только после вечерни, когда уже все прихожане разошлись.

— Ну и ладно, — сказал Кадфаэль, — это, в конце концов, не так уж важно. Я с другим пришел — у меня к тебе просьба. Могу я на сегодняшний вечер занять твое гнездышко на Роджеровом сеновале? Само собой, ты будешь устроен на ночь в другом месте, об этом я позабочусь. Ну как, согласен ты мне помочь?

— Ясно дело, — с готовностью отозвался старик, — для тебя, брат, все, что угодно. Чтобы валлиец, да не помог валлийцу! Но зачем, скажи на милость, понадобилась тебе моя конура?

Кадфаэлю пришлось растолковать нищему свой замысел. Тот внимательно выслушал монаха, после чего решительно покачал головой.

— Ты, брат, приходи, располагайся, делай что угодно, но мне-то зачем перебираться в другое место? Там, на чердаке, есть особая клетушка, маленькая такая, с толстыми стенами. В ней теплее, и в зимнюю стужу я порой перебираюсь туда. Зароюсь в солому — и тепло, и мягко. Почему бы мне и на сей раз не посидеть там? Чердак у Роджера большой, там не только мне да тебе места хватит. А из той каморки на большой сеновал ведет дверь, так что я буду рядом и все услышу.

Честно скажу, уж больно мне хочется, чтобы этот лиходей, чуть не убивший мастера Уильяма, получил по заслугам.

Тут он прервался, ибо из церкви, помолившись Господу, вышла с виду весьма благочестивая и, судя по добротному платью, довольно зажиточная женщина. Родри подхватил свою чашку для подаяния и, постукивая ею по крыльцу, привлек к себе внимание. Почтенный Фихан считал, что разговоры разговорами, а дело прежде всего. Недаром он занимал место, которому завидовали все нищие Шрусбери. Получив монетку, Родри призвал Божье благословение на голову щедрой и сердобольной прихожанки. Кадфаэль поднялся и собрался было идти, однако нищий удержал его за рукав рясы.

— Постой-ка, брат. Мне тут рассказали одну историю, довольно чудную. Я поначалу не придал ей значения — в одно ухо влетело, в другое вылетело, — но кто знает, вдруг тебе это поможет. Так вот, люди говорят, будто вчера, примерно в то же самое время, когда старина Мадог выловил из реки мастера Уильяма, один монах, брат из вашей обители, был внизу, под мостом. Долго, говорят, стоял не шелохнувшись, как вкопанный. Глаза открыты, а сам будто бы ничего перед собой и не видит — ну ровно во сне. В недобром сне. Как его кличут, сказать не могу. Вроде бы в обители он недавно, да к тому же еще и молчун, так что в городе его знают плохо. Но ты-то наверняка сообразишь, кто он такой. Видный такой мужчина, смуглый, в расцвете сил. Но уж больно угрюмый.

— Ага, — припомнил Кадфаэль. — Он ведь тогда опоздал к вечерне.

— Сам знаешь, — продолжал словоохотливый старик, — хоть вижу я и мало, да зато слышу много. Добрые люди частенько приходят посудачить со старым Родри о том о сем, а я и рад — все веселее… Так о чем там я говорил? Ах да, о брате из вашей обители. Стоял он, значит, стоял, а потом взял да и пошел прямиком в воду. Зашел так, что вода по щиколотку, и, может быть, забрел бы и глубже, но как раз тут Мадог принялся кричать, что у него в лодке утопленник, и звать на помощь. Тогда этот чудной монах встрепенулся, выскочил из воды да пустился бежать так, словно сам дьявол гнался за ним по пятам. Так мне рассказывали, и, думаю, так оно и было. А ты что скажешь? Имеет это значение?

— А как же, — отозвался Кадфаэль. — Ясное дело, имеет, да еще какое.

Сначала Кадфаэль потолковал с бойкой и деловитой женой управителя, заверив эту маленькую, похожую на резвую птичку женщину в том, что через день-другой муж ее вернется домой таким же крепким и здоровым, как прежде, а потом вызвал во двор Эдди. С ним разговор был особый…

— Уразумел? — спросил Кадфаэль юношу, после того как изложил ему свой план. — Так вот, сейчас я отправлюсь в обитель и, как приспеет время, позабочусь о том, чтобы мой рассказ услышали именно те, кого он может заинтересовать. Торопиться в таком деле никоим образом не следует, иначе будет непонятно, почему я говорю об этом кому ни попадя, вместо того чтобы отправиться прямиком к шерифову сержанту.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9