Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хроники брата Кадфаэля (№13) - Роза в уплату

ModernLib.Net / Исторические детективы / Питерс Эллис / Роза в уплату - Чтение (стр. 10)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Исторические детективы
Серия: Хроники брата Кадфаэля

 

 


— Как я посмотрю, ты, Гуннар, хорошо осведомлен о делах мастера Хинде, — заметил Хью, переступал порог.

— Хозяин доверяет мне. Однажды меня посылали с баржой в Бристоль, когда один из команды поранился и им не хватало людей. Хотите подняться наверх, сэр? Показать дорогу?

«Очень самоуверенный и разговорчивый парень этот Гуннар, — подумал Кадфаэль. — Просто образец доверенного слуги из торгового дома. Он и по заданию хозяина поедет, и все вокруг замечает, приобретая опыт. Стать, манера поведения, цвет лица, волос выдают его северное происхождение. Датчане в нашем графстве дошли только до Бригге, но в память о себе они оставили потомство».

Кадфаэль не торопясь поднялся вслед за Гуннаром и Хью на верхний этаж. Здесь царил полумрак, свет проникал только через широко распахнутые двери внизу, однако его было достаточно, чтобы разглядеть тюки с шерстью, уложенные по всей длине чердака.

— Хорошо бы побольше света, — сказал Хью.

— Подождите, милорд, сейчас открою.

Гуннар схватил один тюк в середине штабеля, вытащил его и отодвинул в сторону, потом сделал то же самое еще с несколькими, пока за рядом тюков не показалась узкая, сколоченная из досок дверь. Гуннар позвенел своей связкой ключей, выбрал один и вставил его в замок. На двери были еще два железных засова, они ржаво заскрипели, когда Гуннар стал вытаскивать их из гнезд. Ключ заскрежетал в замке.

— Здесь давно никто не был, — проговорил Гуннар бодро. — Невредно будет проветрить. — Дверь открывалась вовнутрь. Гуннар распахнул ее, направился к закрытому ставнями окну, с грохотом отодвинул задвижки, освободил ставни и раскрыл их, впустив в комнату свет заходящего солнца. — Осторожно, не выпачкайтесь, милорд, здесь пыльно, — заботливо предостерег он Хью и отошел в сторону, чтобы остальные могли осмотреть маленькую каморку.

В комнату ворвался крепнущий ветерок, заставив задрожать паутину на деревянной раме окна. Голое, тесное помещение, старая скамья у стены, куча обрывков пергамента, тряпок, шерсти, обломков дерева и какого-то мусора, большой кувшин с отбитым краем, старый колченогий стол — и всюду грязь и пыль, как бывает обычно, когда комната два года стоит запертая и заброшенная.

— Однажды сюда забрался вор, — весело сообщил Гуннар, — но тому, кто захочет повторить это, придется потрудиться. Прежде чем мы уйдем, я должен все хорошенько запереть. Хозяин оторвет мне голову, если я забуду закрыть хоть один засов или повернуть хоть один ключ.

— А вот прошлой ночью сюда пытался проникнуть вор, — произнес Хью небрежным тоном. — Тебе не говорили?

Гуннар повернулся и посмотрел на Хью широко открытыми от удивления глазами:

— Вор? Прошлой ночью? Ни слова не слышал об этом, и хозяйка тоже. А кто это говорит?

— Спроси сторожа, он скажет. Некто Бертред, ткач, который работает у госпожи Перл. Посмотри на брус под окном, Гуннар. Ты увидишь, что он сорвался под его тяжестью. Собака загнала его в реку, — добавил Хью, задумчиво оглядывая пустую комнату и краем глаза следя за выражением лица Гуннара. — Он утонул.

Наступило короткое тяжелое молчание. Гуннар как будто онемел и стоял, уставившись в пространство. Его легковесность и самоуверенность испарились, уступив место мрачной серьезности.

— Ты ничего не слышал? — изумился Хью, разглядывая пыльный пол, на котором отпечатались только следы Гуннара, когда тот шел от двери к окну.

— Нет, милорд, ничего. — Громкий, уверенный голос стал тихим, напряженным, словно человек сосредоточился на одной мысли. — Я знаю Бертреда. Он не станет красть шерсть. Он и так хорошо обеспечен — был… Умер?

— Утонул, Гуннар.

— Упокой, господи, его душу! — промолвил Гуннар медленно и тихо, обращаясь скорее к самому себе, чем к Хью и Кадфаэлю. — Я знал его. Мы с ним в кости играли. Видит бог, ни я, ни кто другой, насколько я знаю, не замышляли против Бертреда ничего дурного и никогда не желали ему зла.

Снова наступило молчание. Казалось, Гуннар оставил их и куда-то удалился. Его бледно-голубые глаза стали непроницаемыми, словно он закрыл их ставнями или повернул взгляд внутрь себя. Через несколько минут он встрепенулся и спросил:

— Вы все осмотрели, милорд? Можно закрывать?

— Можно, — ответил Хью. — Я все осмотрел.


На обратном пути в город Хью и Кадфаэль молчали, погруженные в свои мысли. Потом Хью сказал:

— Если Джудит и была в той пыльной дыре, кто-то здорово поработал, заметая следы.

— Бертред думал, что она там, — сказал Кадфаэль. — Хотя Бертред мог и ошибаться. Он направился туда, чтобы освободить ее, это несомненно, но, может, это были просто догадки, и догадки неверные. Он знал об этой комнате и был уверен, что о ней мало кому известно, следовательно, если действовать осторожно, в ней можно было прятать пленницу. И он понимал, что похитителем мог быть молодой Хинде — тщеславный, самоуверенный, всегда отчаянно нуждающийся в деньгах, чтобы вести легкую жизнь. Но было ли это только догадкой? Обнаружил ли Бертред что-нибудь, отчего предположение переросло в уверенность?

— А пыль? — воскликнул Хью. — На полу не было никаких других следов, только следы Гуннара, во всяком случае я ничего больше не увидел. А этот сынок, Вивиан, уехал сегодня утром из города, Уилл еще раньше сообщил мне. Так что дома теперь только мать. Станет ли она лгать? Вряд ли Вивиан сказал ей, что прячет где-то женщину. А если он увел куда-то Джудит после ночного переполоха, сомневаюсь, чтобы он отвел ее к своей матери. Но я все-таки загляну к ним еще раз. Бертред, должно быть, хотел попытать счастья! Но удача отвернулась от него. Ни с розами, ни со спасением хозяйки ничего не вышло. Все его планы рухнули.

Вновь наступило долгое молчание. Они поднимались по склону к воротам и подходили ко входу в замок.

— И он не знал! — как бы размышляя вслух, произнес Хью. — Он действительно не знал!

— Кто? Чего не знал?

— Этот Гуннар. Сначала он показался мне очень подозрительным. Такой самоуверенный, легкомысленный — пока я не сказал про смерть Бертреда. Клянусь, это было новостью для него! Он не притворялся. А что скажешь ты, Кадфаэль?

— Я скажу, что этот человек умеет лгать и будет продолжать лгать, если того потребуют обстоятельства. Но тут он не лгал. У него даже голос изменился, не только лицо. Нет, он не знал, он был потрясен до глубины души. Какое бы участие он ни принимал в этом деле, он не ожидал, что все окончится смертью!

Они подошли ко въезду в крепость и остановились.

— Мне пора возвращаться, — сказал Кадфаэль, посмотрев на небо, которое в преддверии сумерек уже начало заволакиваться легкими облаками. — Сегодня вечером мы ничего не можем предпринять. А что ты собираешься делать завтра?

— Завтра, — ответил Хью, подумав, — я велю привести ко мне Вивиана Хинде, как только он покажется в городских воротах, и посмотрю, что можно выжать из него насчет заброшенной конторы его отца. Если правда то, что говорят о нем, напугать его будет легче, чем их слугу — у того я не заметил признаков страха. Даже если Вивиан чист, как только что выпавший снег, попугать его будет не вредно.

— А ты собираешься сообщить людям, что стало известно, по крайней мере, кто убийца брата Эльюрика? И что он мертв?

— Нет, пока не собираюсь. Может, и вообще не стану этого делать, чтобы не терзать бедную женщину, дать ей спокойно похоронить сына. Какой смысл оповещать о преступлении, если судебного разбирательства все равно не будет? — Хью нахмурился, вспомнив, что, к сожалению, Майлс присутствовал при том, что происходило в ткацкой мастерской. — Я знаю, у жителей Шрусбери ушки на макушке и длинные языки. Завтра утром и без моих сообщений повсюду будут болтать. А может, и нет, может, Кольер из сочувствия к матери Бертреда придержит язык. Во всяком случае, я буду молчать, пока не найдена Джудит Перл. А мы должны найти ее. Пусть люди сплетничают и строят домыслы. Вдруг кто-нибудь от испуга допустит промах. Я этого жду.

— Аббат, наверное, захочет, чтобы я ему все рассказал, — заметил Кадфаэль.

— Конечно захочет. Но аббат — другое дело. Это его право, и рассказать ему — твой долг. Так что возвращайся, пожалуй, — вздохнул Хью, — а я пойду посмотрю, может, кому-нибудь из моих людей, которых я разослал рыскать по деревням, повезло больше, чем мне.

На этом весьма самокритичном, но отнюдь не обнадеживающем замечании они и расстались.


К вечерне Кадфаэль опоздал. Когда он подходил к сторожке, братия была в церкви и служба уже кончалась. За этот день случилось так много событий!

Услышав, что Кадфаэль входит в калитку, привратник выглянул из своей каморки:

— Тут тебя кое-кто дожидается. Найалл, бронзовых дел мастер. Зайди, мы сидим и разговариваем, но он хочет уйти как можно скорее.

Найалл догадался, кто пришел, и появился на пороге сторожки. Под мышкой он держал грубую полотняную сумку. Взглянув на Кадфаэля, он сразу понял, что тому нечего сказать, но все же спросил:

— Нет ли новостей о госпоже Перл?

— Увы, ничего нового. Я только что расстался с шерифом, утешительного мало.

— Я ждал — вдруг ты принесешь какую-нибудь новость. Хоть бы малейший след отыскался! И я ничем не могу помочь! Ну ладно, мне надо идти.

— Куда вы собираетесь на ночь глядя?

— В Палли, к сестре и ее мужу, повидать дочку. У меня тут набор украшений к сбруе одной из лошадей Мортимера, но это могло бы потерпеть пару дней. А девочка ждет меня. Это день, когда я обычно прихожу, а то я бы не двинулся с места. Но ночевать я не останусь. Вернусь, чтобы стеречь, по крайней мере, розы, если уж не могу ничего сделать для самой хозяйки.

— Вы сделали больше, чем все мы, — печально заметил Кадфаэль. — Вы сохранили куст, он живет. А она вернется и примет из ваших рук самый красивый цветок, и будет это послезавтра.

— Это что, обещание? — спросил Найалл с жалкой, вымученной улыбкой.

— Нет, молитва. Это лучшее, что мы можем сделать, — молиться. До Палли больше трех миль хода, и обратно три мили — у вас хватит времени для целой литании, — промолвил Кадфаэль. — И помните, чей праздник будет через два дня. Святая Уинифред сумела устоять перед нежеланным поклонником и остаться добродетельной, она не бросит в беде сестру свою.

— Ладно… Я, пожалуй, пойду. Да благословит тебя господь, брат.

Найалл перебросил через плечо сумку, в которой лежали бронзовые розетки и пряжки — украшения для конской сбруи, — и быстро зашагал по Форгейту в сторону тропы, уходившей от моста на юго-запад. Прямая коренастая фигура мастера постепенно растворилась в ставшем прохладным жемчужно-сером воздухе. Надвигались сумерки. Кадфаэль смотрел вслед Найаллу, пока тот не свернул за мельничным прудом в сторону и не исчез из виду.

Сдержанный и немногословный человек этот Найалл, бронзовых дел мастер, однако Кадфаэлю было горько и больно за него: он понимал, какая тревога гложет душу мастера от сознания, что он ничем не может помочь женщине, которая для него дороже всего на свете.

Глава одиннадцатая

Найалл отправился из Палли обратно в Шрусбери незадолго до полуночи. Сесили уговаривала его остаться, справедливо утверждая, что от его возвращения ничего не изменится. Она упрямо твердила, что пока сама хозяйка находится вне пределов досягаемости, вряд ли кто-нибудь снова покусится на розовый куст, это не имеет смысла. То же самое думал Кадфаэль, но не высказал этого вслух. Нельзя вручить розу отсутствующей женщине. Если кто-то хотел расторгнуть сделку и вернуть дом в собственность Джудит Перл, а дело, похоже, шло именно к тому, то он свое сделал и рисковать второй раз не было никакой необходимости.

Сестре Найалл рассказал об этой истории очень немного, а о своих чувствах и вовсе умолчал, однако Сесили сердцем все поняла. Сплетни, которые ходили по Шрусбери, добирались сюда, в Палли, в сглаженном виде, словно сказки, никак не связанные с реальной жизнью. Здесь реальностью были земля, поля, немногие люди, работающие на них, густой кустарник, из которого дети вытаскивали застрявших там коз, волы на пашне и окружающий все это лес. Две маленькие девочки, с округлившимися глазами прислушивавшиеся к разговорам взрослых, должно быть, считали Джудит Перл прекрасной принцессой, которую заколдовала злая ведьма. Мальчики Сесили, оба загорелые, чувствовавшие себя в лесу, как дома, только два или три раза в жизни видели издали башни Шрусберийского замка. Три мили — не такое большое расстояние, но, оказывается, не такое и маленькое, если его нужно пройти пешком. Раз в полгода Джон Стьюри приходил в город за покупками, а в остальное время манор обеспечивал себя сам. Иногда Найалл чувствовал, что ему следует забрать дочку к себе, в город, иначе есть опасность, что он потеряет ее навсегда. Конечно, она останется жить мирной, простой жизнью в счастливой семье, но для него девочка будет безвозвратно утрачена.

Малышка уже давно спала в своем гнездышке на чердаке вместе с братьями и сестрой. Сонную, Найалл сам отнес ее туда. Прелестное, светловолосое, как и ее покойная мать, создание с молочно-белой кожей, которая на солнце приобретала такой же золотистый оттенок, как и волосы. Дети Сесили были похожи на отца — рыжеватые шатены, худенькие, гибкие, черноглазые. А дочка Найалла была кругленькая, гладенькая, мягонькая. Почти с самого своего рождения она жила у Сесили — трудно будет увезти ее отсюда.

— Тебе придется идти в полной темноте, — сказал Джон, выглядывая из дверей. Летней ночью при полном безветрии сильно ощущался пряный запах леса. — Луна выйдет только через несколько часов.

— Ничего страшного. Дорогу я знаю хорошо.

— Я пойду с тобой, — сказала Сесили, — выведу тебя на тропинку. На улице приятно и тепло, а спать я еще не хочу.

Она молча шла рядом с Найаллом. Пройдя через калитку в частоколе, а затем через заросшую травой прочисть, они остановились у края леса.

— В один прекрасный день ты заберешь малышку от нас, — сказала Сесили, как будто подслушав мысли брата. — Все правильно, так и надо, только нам будет очень не хватать ее. Конечно, мы живем не так уж далеко и сможем время от времени снова забирать ее к себе. Не надо откладывать это, Найалл. Она была мне как подарок, и я очень люблю ее, но она — твоя, твоя и Эйвоты, если уж говорить до конца, и надо, чтобы она выросла, понимая это, и научилась это ценить.

— Она еще маленькая, — возразил Найалл, словно защищаясь. — Я боюсь слишком рано смутить ее покой.

— Да, она мала, но она все понимает и уже начинает спрашивать, почему ты всегда уходишь, а ее оставляешь здесь. Интересуется, как же ты живешь один, кто тебе готовит, стирает. Мне кажется, тебе следует взять ее с собой погостить, показать, как ты живешь и что ты делаешь. Ей до смерти хочется знать это. Сам увидишь. И как бы ей ни было весело играть с моими детьми, она не хочет делить тебя с ними. Она уже самая настоящая женщина, — убежденно заявила Сесили. — Но все-таки самое лучшее, что ты можешь сделать для нее, Найалл, — это дать ей другую мать. Ее собственную, из-за которой не надо будет соперничать с другими детьми. Она очень смышленая, дорогой мой, и понимает, что я не ее мать, хоть и люблю ее всем сердцем.

Найалл ничего не ответил, попрощался с сестрой и быстрыми шагами углубился в лес. Сесили хорошо знала брата и не ждала от него ничего другого. Когда он исчез из виду, она повернулась и пошла домой, совершенно уверенная, что он внимательно слушал ее и сердце его при этом разрывалось на части. Пора ему подумать об этом. Жизнь дочери почтенного городского ремесленника, которой предстояло наследовать известное состояние и научиться искусству вести себя в обществе, должна сильно отличаться от жизни дочери деревенского управляющего. Ее будущий жених будет, скорее всего, из другой среды, и надо воспитывать девочку так, чтобы приучить вести совершенно иное хозяйство. Ведь у нее будет совсем другой круг обязанностей. Смышленая не по годам, она даже может подумать, что отец, позволяя ей так долго жить вдали от себя, просто не хочет, чтобы они были вместе, и посещает ее лишь из чувства долга. И все же она очень мала, слишком мала, чтобы жить в доме, где нет женщины, которая бы о ней заботилась. Если бы только и впрямь можно было надеяться, что он женится на этой вдове, о которой не хочет ничего говорить! Или, уж если на то пошло, на какой-нибудь другой достойной женщине, с добрым сердцем и здравым умом, у которой хватит терпения на них обоих.

Найалл шагал по узкой лесной тропинке, которая вилась между темнеющими в ночи деревьями, терпко пахла пышная листва. Голос сестры все еще звучал у него в ушах. Высокие деревья стояли плотной стеной, их густые ветви переплелись и скрывали небо, на земле под ними всегда лежала тень, так что травяной покров был весьма скудным. Иногда тропинка выходила на более открытое место, где деревья росли пореже, встречались даже небольшие вересковые пустоши. Это был северный край Долгого леса. Люди вторгались сюда, расчищая небольшие участки под пашню, занимаясь, с позволения хозяина или без оного, рубкой деревьев и пася свиней, которые кормились тут желудями и буковой корой. Но жилья здесь было очень мало. По дороге к деревушке Брейс Меол, которая находилась на полпути к дому, Найаллу предстояло миновать лишь два захудалых, как будто случайно оказавшихся тут хутора.

Найалл остановился, размышляя, не лучше ли вместо того, чтобы, как обычно, идти прямо через лес, свернуть на восток и по хорошо известной ему тропке выйти на проселок, если только ту лесную дорогу можно было назвать проселком, и, сократив путь, обогнуть деревню. Найалл хорошо знал тот проселок. Тропка же, о которой он думал, отходила от его тропы на северо-восток, а на перекрестке была небольшая полянка, единственное открытое место в густом лесу. На этой полянке Найалл остановился, все еще в нерешительности, и стоял, наслаждаясь благословенным ночным покоем. Вдруг тишину нарушил какой-то таинственный шум, легкий и равномерный. В молчаливом безветрии каждый шорох, каким бы он ни был тихим, громом отдавался в ушах. Найалл безотчетно отступил под деревья и стоял, подняв голову и прислушиваясь к непонятным звукам.

В ночном лесу всегда найдутся какие-нибудь животные, которые занимаются своими делами в темноте, но обычно они очень осторожны, а почуяв людей, замирают, потому что человек им враг. Звуки же, которые слышал Найалл, не прекращались, наоборот, они становились все ближе. Это был глухой стук копыт по мягкому дерну. Звук тихий, но ровный, он доносился со стороны проселка и сопровождался шуршанием и шелестом задеваемых по пути ветвей. Деревья уже полностью оделись листвой, разрослись, и их молодые побеги вторглись на свободное пространство тропы.

Что в лесу делать всаднику в такой час? Да и лошадь, судя по звуку, везет тяжелый груз? Найалл, укрывшись за деревьями, стоял и всматривался в открытое пространство: на поляне было настолько светло, что по оттенкам серого и черного можно было различить очертания предметов. Луна еще не взошла, между землей и небом висела легкая дымка, — это была ночь, как будто нарочно предназначенная для темных дел. Беглые вилланы редко подходили к Шрусбери ближе, чем на десять миль, разве что это мог быть браконьер, но все же следовало опасаться худшего. Да и когда это браконьеры отправлялись в лес верхом?

Между деревьями, стоявшими стеной по обе стороны уходившей вправо тропы, появилось бледное пятно. Прошелестела молодая листва, задетая крупом лошади и рукой человека. Белая лошадь, а может, серая в яблоках или светло-чалая, вышла на поляну, и шкура ее сверкнула. Фигура человека в седле сначала показалась Найаллу приземистой и чудовищно толстой, но потом неровности почвы заставили всадника покачнуться, и стало понятно, что на лошади сидит не один человек, а двое. Мужчина спереди, женщина сзади, за седлом. Их общая неясная тень раздвоилась, но узнать, кто эти люди, Найалл сразу не смог, даже когда лошадь прошла мимо, пересекла тропу и продолжала осторожно продвигаться на юго-запад. Мелькнула длинная взметнувшаяся юбка, потом какие-то бледные пятна — рука, ухватившаяся за пояс сидящего в седле мужчины, удлиненное женское лицо, — капюшон был откинут.

Ничего больше Найалл не увидел, и все же он сразу узнал ее. Может быть, по наклону головы с тяжелым узлом волос или по тому, как прямо она держалась, а может, затрепетала какая-то до предела натянутая струна в нем самом, отозвавшись на ее близость. И когда она проехала мимо, пусть в темноте, пусть даже не подозревая о том, что он рядом, Найалл не мог не узнать эту женщину, для него единственную из всех, живущих на земле.

Но что ночью делает здесь Джудит Перл, исчезнувшая из дома три дня назад? Куда едет она, сидя на лошади позади мужчины, направляясь на юго-запад, причем едет явно не по принуждению, а добровольно?

Найалл так долго стоял, не шевелясь, не произнося ни звука, что мелкие обитатели леса, казалось, потеряли всякий страх перед ним или просто позабыли о нем. За полянкой на продолжении его тропы раз-другой что-то громко зашуршало в густом подлеске, потом звуки стали удаляться на запад и вскоре стихли. Найалл очнулся от своего оцепенения и, повернувшись, стал прислушиваться к глухому стуку копыт по мягкой, заросшей травой земле, пока все не замерло. Наступила глубокая тишина.

Найалл не мог поверить тому, что увидел, и ничего не понимал. Этого не было, не могло быть! Ему, наверное, померещилось! Куда она ехала? Кто был ее спутник? Каковы ее намерения? Все было тайной, но это была ее тайна, а вера Найалла в Джудит была так сильна и неколебима, что никакое, даже самое странное ночное видение не могло пошатнуть ее. Единственным несомненным фактом являлось то, что он, благодарение господу, нашел ее и теперь должен удержать, не потерять снова, и этого было достаточно. Если он ей не нужен, если ей не грозит никакая опасность, пусть так и будет, он никогда не побеспокоит ее. Но он последует за ней, он должен это сделать, должен быть поблизости, чтобы быть уверенным, что с ней ничего плохого не случится, покуда то непонятное путешествие не закончится и он не увидит ее целой и невредимой при свете дня. Найалла не оставляло предчувствие, что, если он сейчас потеряет Джудит из виду, больше он ее никогда не увидит.

Он вышел из своего укрытия и ступил на тропу, по которой они поехали. Он не боялся потерять их: лес впереди становился все гуще, так что лошадь могла двигаться только по тропе, а ночью, в такой темноте, к тому же только шагом. Пеший человек мог легко обогнать их, если он знал лес так, как знал его Найалл. Ему нужно было только уловить направление, откуда доносятся звуки, и подойти по возможности ближе, чтобы быть рядом, если вдруг Джудит станет угрожать какая-нибудь беда. Эта местность была знакома Найаллу хуже, чем путь до Палли, так как деревушка Меол осталась в стороне, но лес и здесь был почти таким же, как там, и Найалл мог идти вперед, пробираясь от дерева к дереву неподалеку от тропы, и двигаться при этом быстрее, чем лошадь со всадниками. Вскоре он снова услышал тихий, мерно повторяющийся стук копыт. Звякнула уздечка, когда лошадь тряхнула головой, обеспокоенная, по-видимому, тем, что в темноте рядом с тропой что-то зашевелилось. Дважды до Найалла донесся короткий, отрывистый звон колокольчиков, похожий на призыв к молитве. Найалл понял, что Джудит близко и что он сможет быстро оказаться рядом с ней, если в том будет необходимость.

Они двигались прямо на юго-запад, все больше углубляясь в чащу Долгого леса. Здесь редко встречались открытые поляны, зато стали попадаться вересковые пустоши и голые, выступающие из земли обломки скал. Позади осталось не меньше мили, но всадники продолжали все так же осторожно двигаться вперед. Затянутое облаками небо потемнело, тучи стали плотнее. Поднимая глаза, Найалл с трудом мог различить верхушки деревьев. Он шел, вытянув руки, отводя в сторону сучья, пробираясь между ветвей от дерева к дереву, все время продолжая прислушиваться к ровному шагу лошади. Один раз он вдруг понял, что находится совсем рядом с ней, скорее почувствовал, чем увидел, как она движется по тропе справа от него. Он приостановился и подождал, пока чуть различимое пятно светлой лошадиной шкуры снова мелькнуло где-то впереди, и продолжал идти следом, только более осторожно.

Он потерял представление о времени, не знал, сколько уже длится эта ночная прогулка по лесу, ему казалось, что не меньше часа. А если они едут из города, значит, они покинули его еще на час раньше. Куда они направляются, Найалл понять не мог. Эти места были ему совсем незнакомы, за исключением, пожалуй, дальней вырубки, недавно отвоеванной у леса. Они, должно быть, идут вверх по течению Меола, приближаясь к его истоку. Слева местность была повыше, холмистей, и несколько маленьких ручейков — притоков Меола — стекали оттуда, пересекая тропу, однако это ни в коем случае не мешало движению, потому что любой из этих ручейков можно было перейти, не замочив ног, во всяком случае, летом. Тоненькие струйки змеились между камнями, едва слышно журча. Найалл подумал, что с того момента, как он пошел за ними вслед, они, наверное, прошли уже мили три.

Где-то неподалеку, справа, что-то прошелестело в лесу и затихло. Ритм шагов лошади нарушился, по стуку ее копыт можно было определить, что она ступила на более твердую, каменистую почву, но потом она вернулась на мягкий дерн — и остановилась. Найалл подобрался ближе, стараясь как можно тише отводить в сторону мешавшие ему ветки. Тьма вокруг стала чуть менее плотной — он понял, что тропа расширилась и перешла в заросшую травой дорогу, по которой часто ездили верхом, так что небо, пусть и затянутое облаками, смогло проглянуть сюда. Потом сквозь кружево листвы Найалл увидел бледное пятно — стоявшую неподвижно лошадь. В первый раз прозвучал голос, говорил мужчина, шепотом, ясно слышимым в тишине.

— Я провожу тебя до ворот.

Всадник уже спрыгнул на землю — в просвете между деревьями, где темнота была чуть менее густой, на фоне бледного пятна лошади можно было различить темную массу, похожую на надвигающуюся на луну тучу.

— Нет, — ответил голос Джудит, холодный и ясный. — Так мы не договаривались. Не хочу.

По тому, как зашевелилась лошадь, и по легкому шороху, сопровождавшему ее движение, Найалл понял, что мужчина снял Джудит с крупа. Голос его произнес, по-прежнему не очень уверенно:

— Я не могу отпустить тебя одну.

— Здесь недалеко, — ответила женщина. — Я не боюсь.

Мужчина, очевидно, согласился с ее решением, потому что Найалл услышал, как опять шевельнулась лошадь, звякнули стремена. Всадник сел в седло. Он еще что-то сказал, но слов разобрать не удалось, потому что в этот момент лошадь повернулась и пошла обратно, но не по тропе, по которой они пришли, а влево, вверх на холмы. Спутник Джудит явно хотел сократить путь и побыстрее добраться до проезжей дороги. Сейчас его заботила скорость передвижения, а не скрытность. Однако через несколько шагов он остановился, вернулся обратно и еще раз предложил Джудит проводить ее, понимая, что она опять откажется.

— Я не хочу оставлять тебя здесь…

— Отсюда я знаю дорогу, — ответила она просто. — Езжай, тебе надо попасть домой до рассвета.

Всадник снова повернул лошадь, тряхнул поводьями и двинулся по уходившей вверх тропе, которая была пошире и поровнее, и по ней можно было ехать с большой скоростью. Через некоторое время, судя по стуку копыт, лошадь перешла на осторожную рысь — всадник явно старался удалиться как можно быстрее. Джудит продолжала стоять на том месте, куда он поставил ее, сняв с лошади. Из-за деревьев Найалл не мог разглядеть женщину, но знал, что когда она двинется, он поймет. Он подошел ближе, готовый следовать за ней, куда бы она ни пошла.

Женщина знала дорогу, это было недалеко, и она не боялась. Однако он пойдет сзади и будет идти, пока она не доберется до безопасного места, каким бы оно ни оказалось.

Всадник уехал, замер последний глухой звук, наступила полная тишина. Только тогда Джудит шевельнулась. Найалл услышал, как она повернула направо, снова сойдя с относительно светлой дорожки в темноту лесной чащи, ветка хрустнула у нее под ногой. Найалл перешел дорожку и двинулся вслед за женщиной. Здесь проходила очень узенькая, но хорошо протоптанная тропинка, спускавшаяся с холмов к одному из более крупных, чем другие, притоков Меола. Найалл различил журчание воды впереди.

Он не прошел и двадцати шагов по тропинке, а Джудит была, вероятно, шагов на двадцать впереди него, как вдруг справа громко хрустнули кусты, а потом закричала Джудит — закричала громко, отчаянно, как кричат в смятении и ужасе. Найалл бросился на крик, он скорее почувствовал, чем увидел или услышал, что темнота перед ним дрожит, — там шла отчаянная, теперь почти безмолвная борьба. Найалл вслепую, неуклюже обхватил обеими руками два тела, пытаясь растащить их. Узел волос Джудит рассыпался, длинные пряди, упав, закрыли лицо женщины. Найалл сжал рукой талию Джудит и рывком отбросил женщину себе за спину, там было безопаснее. Тут он почувствовал, как взметнулась вверх длинная рука, пытаясь дотянуться до Джудит и нанести удар, на мгновение что-то сверкнуло — это было лезвие ножа.

Найалл поймал руку с ножом и рванул ее в сторону, одновременно он ударил коленом по колену противника, и они оба, ломая кусты, рухнули на землю. В полной темноте они катались по траве, боролись, напрягая все силы. Ветки так и хрустели под ними. Один старался освободить державшую нож руку, другой — отвести лезвие подальше от себя или завладеть ножом. Они пыхтели в лицо друг другу, дыхание их смешивалось, но разглядеть лица друг друга они по-прежнему не могли. Напавший был сильным, плотным мужчиной, полным решимости одержать верх, он пускал в ход жестокие приемы — бил головой, коленями, кусался, — однако вырваться и встать на ноги никак не мог. Найалл одной рукой держал правое запястье противника, а другой обхватил его туловище, прижимая к земле его вторую руку, так что тот мог только царапаться, раздирая в кровь шею и лицо бронзовых дел мастера. Рыча от напряжения, противник Найалла приподнялся, отчего они оба откатились в сторону и сильно ударились о ствол дерева. Злодей хотел оглушить Найалла, чтобы тот ослабил хватку, но перестарался. В итоге о твердое дерево ударилась его собственная рука, державшая нож. Пальцы разжались, нож отлетел и упал в траву.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13