Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Святой вор (Хроники брата Кадфаэля - 19)

ModernLib.Net / Детективы / Питерс Эллис / Святой вор (Хроники брата Кадфаэля - 19) - Чтение (стр. 12)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Детективы

 

 


Как и говорил Жером, тело лежало поперек тропы, капюшон свалился и открыл лицо. Жером говорил все это в подтверждение содеянного, полагая, что совершил убийство, он убежал в аббатство и спрятался. Так он все и сделал, да и заболел он на самом деле, поскольку брат Ричард, после того как Жерома не оказалось на повечерии, обнаружил его лежащим в постели, трясущимся и позеленевшим. О болезни Жером молчал, но он и впрямь был болен, и я дал ему лекарство. Признаваясь в убийстве, он сказал, что ударил только один раз, и я это подтверждаю.
      - Верно, он ни словом не обмолвился о повторном нападении, - хмуро подтвердил аббат. - Не думаю, что он от нас что-нибудь утаил.
      - Я тоже так не думаю. С того вечера он сам не свой, совершенно больной человек, ужасающийся своему деянию. Так вот, осмотрев голову Альдхельма, я обнаружил след от этого удара. На затылке оказалось небольшое кровавое пятно, а на грубой ткани капюшона я нашел частички дерева от сломанного сука. Таким ударом по затылку можно было ненадолго оглушить пастуха, но никак не проломить ему голову. Что скажет на это шериф?
      - Полагаю, что ничего более страшного, чем сильная головная боль, выйти от такого удара не могло, - ответил Хью. - Потеря сознания минут на пятнадцать, не больше. Вот, пожалуй, и все, чем удар Жерома мог повредить пастуху.
      - Я с этим согласен, - сказал Кадфаэль. - Жером утверждал, что нанес удар, подошел поближе и понял свою ошибку, после чего убежал с места преступления, и я верю его словам.
      - Едва ли у него хватило бы духу лгать, - заметил граф. - Насколько я могу судить, не такой уж он отъявленный злодей, раз затрясся от страха, беря в руки евангелие. Похоже, он был уверен, что убил пастуха.
      - Конечно, он ужасался этой мысли, - согласился Кадфаэль. - А потом услыхал, что Тутило нашел убитого. О чем же еще было думать Жерому?
      - И все же, несмотря на все сомнения, почему мы должны думать иначе? сухо спросил аббат. - Почему бы нам не допустить, что человек, решившийся на подобное злодеяние, не довершил начатое?
      - Трудно сказать точно, полной уверенности нет, покуда все не прояснится в деталях, - ответил Кадфаэль. - Но я полагаю, что Жером сказал правду, насколько он ее знал, потому что потом случилось еще кое-что. Хью все помнит и подтвердит мои слова.
      - Да, я все отлично помню, - промолвил Хью.
      - В нескольких шагах от тела мы нашли кучу камней, давно уже вросших в землю, покрытых мхом и лишайником. Там много известняка, и местами он выходит на поверхность, даже под деревьями. Так вот, верхний камень в этой куче носил на себе следы того, что его недавно трогали с места, хотя его аккуратно положили обратно. Кромка мха по его краям была явно повреждена. Камень тяжелый, примерно в два кулака. На нижней стороне его оказалась кровь. Она почти стерлась, когда камень положили на место, но следы все же остались. Мы взяли камень с собой, чтобы рассмотреть повнимательней. Несомненно, он послужил орудием убийства, ибо не только кровь Альдхельма обагрила камень, но и в его ране оказались мелкие частички лишайника и каменная крошка. Кто-то проломил пастуху голову и хладнокровно положил камень на место. Издали и не видно, что камень вообще трогали. А через неделю-другую дождь и трава стерли бы все следы. Я спрашиваю себя, способен ли на такое Жером? Выбрать камень потяжелее, проломить голову человеку, лежащему без сознания, а потом спокойно положить камень на прежнее место? Я еще удивляюсь, как у него хватило духу оглушить человека и обломать об его голову сук, пусть даже и гнилой. Помните, как он, ужасаясь содеянному, рассказывал о том, как подошел к своей жертве и понял, что напал не на того? У него не было обид на Альдхельма. Вспомните также, что никто тогда не видел Жерома и не знал, что он ушел из аббатства. Он поступил, как всякий трусливый человек в минуту отчаяния, - убежал и спрятался среди наших братьев, где его знали и уважали и где никому бы и в голову не пришло, что Жером способен на такое преступление.
      - Из твоих слов вытекает, что убийц было двое, - заметил граф Роберт, внимательно слушавший Кадфаэля. - По меньшей мере, в намерениях. А у вашего несчастного брата, когда он понял, что ударил не того человека, вовсе не было причин добивать его.
      - Именно так я и считаю, - сказал Кадфаэль.
      - А вы, милорд шериф?
      - Насколько я знаю Жерома, - сказал Хью, - трудно считать иначе.
      - Из сказанного следует, что у человека, прикончившего пастуха, были причины не допустить того, чтобы Альдхельм добрался до ворот аббатства. Замечу, не Тутило, а именно Альдхельм. Стало быть, этот человек знал его и сделал все, чтобы тот не добрался до аббатства. Ведь после удара капюшон упал с головы пастуха, и ошибиться было уже нельзя. Тот человек его узнал и убил именно его, убил намеренно.
      Наступило непродолжительное, но глубокое молчание, собравшиеся поглядывали друг на друга и прикидывали в уме возможные варианты. Затем аббат неторопливо промолвил:
      - Все сходится. Лицо Альдхельма было открыто, хотя Жерому и пришлось встать на колени, чтобы разглядеть его, ведь вечер был темный. Но раз пастуха узнал Жером, это мог сделать и тот, другой.
      - Тут вот еще что, - заметил Хью. - Я сомневаюсь, что после такого удара по голове Альдхельм находился бы без сознания более четверти часа. Кто бы его ни убил, он убил его в течение этих пятнадцати минут, потому что пастух так и не шевельнулся. Там не было следов движения. Даже если Альдхельм дернулся, получив новый, уже смертельный удар, то это было не более чем короткая конвульсия. Похоже, убийца находился совсем рядом. Возможно, он даже явился свидетелем первого нападения, в любом случае он очень скоро оказался подле упавшего пастуха. - Тут Хью обратился к аббату: Святой отец, вы уже освободили Тутило?
      - Еще нет, - ответил аббат Радульфус, нисколько не смутившись, ибо вполне понял намек шерифа. - С этим, возможно, не следует спешить. Вы правы, что напомнили нам. Тутило возвращался той же тропой и обнаружил покойника. Если... то есть если пастух к тому времени был уже мертв. Очень может статься, что как раз Тутило и довершил начатое Жеромом.
      - Мне он сказал, - заметил Хью, - я думаю, вам он поведал то же самое, мол, в темноте не узнал убитого. Так что если убийца опередил Тутило, то его слова могут оказаться правдой. Даже при дневном свете мы не сразу определили личность убитого, покуда Кадфаэль не повернул его лицо к свету. Он, наверное, рассказывал вам, что ему пришлось подложить ладонь под проломленный висок пастуха. В общем, все поведение Тутило, его голос, его тихий ужас, дрожь в коленках, покуда он рассказывал мне, все это, на мой взгляд, было совершенно естественным. И все же может статься и так, что он обнаружил оглушенного пастуха вскоре после бегства Жерома, нагнулся и узнал его, ибо это было все-таки возможно, а потом убил, и лишь затем задумался о том, как бы избежать подозрений, и побежал ко мне в город.
      - Оба ваших подозреваемых плохо подходят для того, чтобы камнем проломить человеку голову. Впрочем, трудно сказать, на что способен человек, доведенный до крайности. Но чтобы потом у него хватило ума и хладнокровия положить камень на место, дабы скрыть следы, - такое, пожалуй, не каждому по силам. Так что все верно, оба под замком, и спешить не следует.
      - Однако есть еще вопрос времени, - возразил Кадфаэль. - Ты, Хью, говорил, что слуга аптонского священника расстался с Альдхельмом в Престоне, после чего пастух направился к перевозу.
      - Они расстались около шести часов вечера, - подтвердил Хью, - От Престона до места преступления, включая ходьбу и переправу, никак не больше получаса. О том же говорит и перевозчик. Стало быть, Альдхельм умер никак не позже половины седьмого. Если у тебя есть доказательства того, где находился Тутило в это время, мы можем вычеркнуть его из списка подозреваемых.
      Глава одиннадцатая
      - До сих пор у меня не было возможности познакомиться с вами поближе, сказал Роберт Боссу. - Однако должен сообщить, если вы, разумеется, этого еще не знаете, хотя, насколько я могу судить, вы ничего не упускаете из виду и видите сквозь землю, так вот, имя Хью Берингара не осталось незамеченным теми, у кого есть глаза и уши. Могло ли быть иначе, когда королевская казна пуста и королевские законы действуют далеко не везде? Как думаете, многие ли графства, многие ли шерифы платят в казну ежегодно и вовремя? А вот ваше графство платит исправно, и, по меньшей мере, оно наслаждается миром, до аббатства можно доехать, не опасаясь за свою жизнь. Стараниями ваших людей местные дороги относительно свободны от господ, которых мы стыдливо именуем "господами с дурными привычками". Более того, насколько мне известно, вы умудряетесь мирно уживаться с Овейном Гуинеддским, хотя Повис то и дело поднимает голову.
      - Я постоянно пекусь о том, чтобы соответствовать своему месту, сказал Хью с легкой усмешкой.
      - Вы постоянно печетесь о своем графстве, - возразил граф. - Так поступают многие здравомыслящие люди, но не у всех получается.
      Они находились в апартаментах графа, которые ему отвели в странноприимном доме аббатства. Собеседники сидели за небольшим столом, друг против друга, они дружески пили вино, отгородившись от мира запертой и занавешенной дверью. Прислуживали Роберту Боссу отменно. Сквайры моментально являлись на его зов, неслышными шагами обходили стол и весьма умело управлялись, наливая вино в бокалы. Казалось, они вовсе не боялись своего господина, но скорее с достоинством и гордостью старались подражать его уравновешенности и безмятежности. Однако прежде чем начать беседу с этим почти незнакомым ему человеком, граф отослал их. Впрочем, Хью не сомневался в том, что они знают свое место и будут находиться где-нибудь неподалеку, так, чтобы не слышать самой беседы, но в случае необходимости явиться на зов своего господина.
      - Я люблю порядок, - сказал Хью. - Предпочитаю, чтобы мои люди были по возможности живы и здоровы, хотя, как видите, не всегда получается. Не люблю терять. Терять людей, терять понапрасну время, терять землю, которая может принести урожай. И все же теряется более чем достаточно. И того, и другого, и третьего. Стоит ли удивляться тому, что подчас приходится делать вид, будто меня это не касается?
      - Мне важно знать ваше мнение, - промолвил граф раздумчиво. - Что вы думаете о сказанном мною в начале нашей беседы? Итак, видите ли вы какой-нибудь выход? Сколько еще лет мы будем метаться из одного тупика в другой? Вы человек Стефана. Я тоже. Но не менее достойные люди идут за императрицей. Мы запутываем сами себя и не даем себе труда задуматься. Но, уверяю вас, Хью, недалеко то время, когда задуматься все-таки придется, и им, и нам, иначе мы потеряем все, и не найдется ни одного воина, способного держать копье.
      - И для этого нам с вами следует сохранить то, что в наших силах? спросил Хью, приподняв брови и горько усмехнувшись.
      - Этот день не так уж и близок, но он обязательно придет. Должен прийти. Поначалу еще были кое-какие надежды, когда Нормандия находилась уже почти в руках у Стефана, равно как и Англия, и, казалось, победа уже не за горами. Однако за последние лет пять все изменилось. Мечом и хитростью Джеффри Анжуйский проложил себе путь в Нормандию, и теперь она, по существу, принадлежит ему, неважно, чьим именем он действовал, своей жены или своего сына.
      - Да, - согласился Хью. - В этом году граф Меланский покинул нас и, чтобы сохранить свои владения в Нормандии, принял условия Джеффри и признал его своим сюзереном взамен Стефана.
      - А что оставалось ему делать? - промолвил граф Роберт, спокойно и без тени возмущения. - Все его права и титулы там. Валеран - граф Меланский. Как ни дороги ему его титулы в Англии, но род он ведет из Мелана. И дело не в Нормандии, где находится большинство его наследственных владений. Имя его принадлежит Франции, и он признает себя вассалом короля Франции, а теперь, во имя большей части наследства, еще и вассалом Джеффри Анжуйского. Отказаться можно от многого, но Валеран не может жить без родовых корней. Из нас двоих мне повезло больше, Хью. Я получил английские земли и титулы своего отца и врос корнями здесь. Правда, моя жена принесла мне Бретиль, но я не особенно этим дорожу, равно как и мой брат титулом графа Вустерского. Вот и выходит, что Валеран там и занесен в список перебежчиков в стан императрицы, а я здесь, и считается, что предан Стефану. А какая между нами разница, Хью? Братья-близнецы, ближе родственников не бывает.
      - Верно, - согласился Хью и замолчал, подбирая дальнейшие слова. - Мне совершенно понятно, - продолжил он, - что с потерей Нормандии иначе и быть не могло. И не только для братьев Бомон. Всякий из нас старается защитить и сохранить свои наследственные права и права своих детей. Мы сколько угодно можем считать вашего брата человеком Джеффри, но по мере сил он наверняка не станет вредить Стефану и спешить на помощь Джеффри. А вы, оставаясь человеком Стефана и сохраняя лояльность, будете всячески избегать активных действий против Анжуйского дома, равно как и Валеран против Стефана. Так ваш брат будет благоприятно истолковывать вашу неизменную преданность королю и блюсти ваши наследственные права в Нормандии, а вы здесь обеспечите прикрытие интересов Валерана. Таким образом, ваше размежевание никак не является таковым. Наоборот, это скорее тяга друг к другу, подобно тому, как потянутся друг к другу и многие другие. А король Стефан и императрица с ее сыном тут вовсе ни при чем.
      - Просто здравый смысл, - сказал граф, с интересом разглядывая Хью Берингара и улыбаясь. - Вы прекрасно это понимаете. Война приняла такой характер, что ее нельзя ни выиграть, ни проиграть. Победа и поражение равно невозможны. К сожалению, должно пройти еще несколько лет, прежде чем люди поймут это. А вот мы, пытающиеся ныне усидеть на двух конях сразу, уже поняли.
      - Но если нельзя победить и нельзя проиграть в этой войне, то, наверное, должен быть какой-то иной путь, - сказал Хью. - Ни одна страна не может бесконечно раскачиваться на таких качелях, истощая себя, не имея твердой власти, покуда две партии выживших из ума стариков будут сидеть друг против друга, не в силах поднять руку и нанести решающий удар.
      Роберт Боссу внимательно слушал это заключение Хью Берингара и со значительным видом разглядывал кончики своих длинных холеных пальцев. Затем он поднял свои темные глаза, в которых горели пурпурные искорки, и встретил пристальный взгляд Берингара.
      - Мне по душе ваши выводы. Война идет уже слишком долго, и, не стоит заблуждаться, она продлится еще несколько лет. Но этот путь ведет в тупик, разве что умрут все старики, причем не от ран, а от старости и отвращения. Лично я не хочу дожидаться времени, когда превращусь в одного из них.
      - Я тоже! - искренне промолвил Хью. Он поднял бровь и с ожиданием посмотрел в глаза графа. - И поэтому чем же занимается здравомыслящий человек, когда его вынуждают к подобному ожиданию?
      - Возделывает свою землю, пасет стада, поправляет изгороди и точит свой меч, - ответил Роберт Боссу.
      - Собирает свои подати? - продолжил Хью. - И платит свои долги?
      - Вот именно. До последнего пенни. И держится, Хью... держится себе на уме. Даже когда подозрения в измене носятся вокруг него в воздухе, словно шальные стрелы. Вам это еще предстоит узнать. Мне нравился Стефан. Да и сейчас нравится. Но мне совсем не нравится вся эта бессмысленная война, которую он затеял со своей кузиной.
      День уже клонился к вечеру, постепенно темнело. Скоро должен пробить колокол к вечерне. Хью допил свой бокал и поставил его на стол.
      - Так или иначе, двое сидящих в аббатстве узников на моей совести. Надо бы мне получше пасти свое стадо. Убийство пока так и не раскрыто. А вы, милорд? Насколько я понимаю, вы собираетесь домой. И то сказать, в наше время нельзя оставлять свои владения без присмотра более чем на несколько дней.
      - Не хочется уезжать, не узнав конца всей этой истории, - признался граф с легкой усмешкой. - Я все понимаю, убийство не шутка, но двое узников... Неужели вы полагаете, что хоть один из них способен на убийство? Впрочем, знаю, нельзя судить по одной только внешности. Да и сами вы их отлично знаете. Ну а я денька через два соберусь и уеду. Я рад, что познакомился с вами, - промолвил граф, подняв глаза на Хью Берингара. - И не только этому, ибо Реми со своими слугами поедет ко мне. В моем доме найдется место для такого хорошего поэта и сочинителя песен. Мне повезло встретить его до того, как он уехал на север, в Честер. Повезло и ему, ибо там он попусту растратил бы свое красноречие. Даже если Ранульф и смыслит что-нибудь в музыке, в чем я сильно сомневаюсь, то у него сейчас есть дела поважнее.
      Хью попрощался, и граф не стал его задерживать, хоть из учтивости сделал несколько шагов, провожая его к выходу. Граф сказал шерифу то, что, без сомнения, сказал бы любому другому человеку, обладавшему властью, хотя и ограниченной, человеку, который внушал ему доверие и уважение. Граф Роберт бросал свои семена, тщательно выбирая почву, способную принести урожай. Когда Хью вышел на крыльцо, у него за спиной послышался голос, мягкий, но настойчивый:
      - Хью! Держите это в уме!
      Хью с Кадфаэлем вместе возвращались из карцера, где сидел Тутило. Уже в сумерках, после вечерни, они уединились в травном саду, дабы обсудить то немногое, что им удалось выяснить у юноши. А выяснить им удалось и впрямь совсем немного: тот твердо стоял на своих показаниях. С опухшим от сна лицом, еще плохо соображая и не отдавая себе отчета в нависшей над его жизнью угрозе, он едва ли мог оценить по достоинству, сколь много уготовано ему волчьих ям. Он и словом не обмолвился о Даални, ибо всячески оберегал ее. Он тупо и смирно сидел на своем узком топчане, на вопросы отвечал сразу, без задержки, но с раскрытым ртом и круглыми глазами выслушал рассказ Кадфаэля о том, как евангелие самым решительным образом вернуло святую Уинифред в Шрусбери и как брат Жером сам сделал свое удивительное признание, не дожидаясь приговора небес.
      - Меня? - недоверчиво спросил Тутило, - Он хотел убить меня? - В первое мгновение юноша громко засмеялся, услышав нелепое предположение о том, что Жером убийца, а сам он - жертва, но затем у него перехватило дыхание, он закрыл лицо руками, словно так желал оборвать свой смех. - А тот бедняга... Да как же это можно... - Затем, неожиданно осознав случившееся, он решительно стал возражать: - Да нет, нет же! Это не Жером! Этого не может быть! - Его уверенность твердо покоилась на уверенности человека, нашедшего убитого. - Нет, вы не можете, не должны этому верить!
      Вскоре Тутило перестал возражать и умолк. Он уже совсем проснулся и своими широко раскрытыми золотистыми глазами смотрел на пришедших к нему монаха и шерифа. Эти здравомыслящие люди просто не могут допустить мысли, что Жером, мелкий, жалкий, хотя и несколько зловредный монах, способен проломить камнем голову человеку, лежащему без сознания.
      - Поскольку в Лонгнере тебя не было, то где же ты был в тот вечер, откуда возвращался тою же тропой? - спросил юношу Хью.
      - Там, где меня никто бы не стал искать, - честно признался Тутило. До колокола к повечерию я был на сеновале в конюшне, что на ярмарочной площади, а потом прошел по тропе почти до переправы, чтобы в случае чего видели, как я возвращаюсь по дороге из Лонгнера.
      - Один? - спросил Хью.
      - Конечно, один.
      Тутило лгал искренне, нисколько не смущаясь. Ибо к чему лгать, если ты не можешь делать это убедительно.
      Вот и все, что удалось вытянуть из него. Короче говоря, ни по дороге к переправе, ни на обратном пути он не повстречал никого, кто мог бы подтвердить его слова. Тутило, похоже, считал, что все уже рассказал о худшем из своих деяний, а остальное его не особенно беспокоило. Кадфаэль затворил дверь карцера, вернул ключ на место в привратницкую и отправился к себе в сарайчик, дабы раздуть как следует жаровню и посидеть в тепле и при свете в уже сгустившихся сумерках.
      - А теперь, - сказал Кадфаэль Хью, - надеюсь, ты меня простишь, если я поведаю тебе кое о чем из того, чем он занимался в тот вечер, но не пожелал сказать.
      Хью привалился спиной к бревенчатой стене сарайчика и спокойно промолвил:
      - Стоило бы догадаться, что тебя впускают туда, куда нет ходу никому другому. О чем же он не сказал мне?
      - Он не сказал и мне. Я узнал это от другого человека, причем без права передачи, даже тебе, но я надеюсь, что она простит меня. Эта девушка Даални. Ты, наверное, видел ее, хотя она тут всех сторонится...
      - А-а, девушка-певица у трубадура, - вспомнил Хью. - Птичка из Прованса.
      - Вернее сказать, из Ирландии. Но ты прав, я говорю именно о ней. В Бристоле ее мать продали в рабство как военный трофей. Так что эта девушка родилась рабыней. Как видишь, работорговля жива, а проповеди епископа Волстана отнюдь не поставили ее вне закона, разве что попугали работорговцев. Мне кажется, наш святой вор нынче разрывается на части, размышляя, то ли ему стать воистину святым, то ли галантным рыцарем. Он, похоже, замышляет освободить эту единственную, встреченную им в наших краях рабыню, хотя я сомневаюсь, отдает ли он себе отчет в том, что она как-никак девушка, причем красивая и уже хлебнувшая горя.
      - Уж не хочешь ли ты сказать, что он провел этот вечер с ней? - спросил Хью, начавший с изумлением догадываться.
      - Вот именно. А не сказал он потому, что хозяин девушки весьма ценит ее голос и опасается, как бы она от него не сбежала. Вышло так, что слуга трубадура, который странствует вместе с ним, каким-то образом проведал о предстоящем визите Альдхельма в аббатство, дабы тот указал на монаха, которому помогал во время наводнения. Слуга рассказал об этом Даални, отлично зная, что та положила глаз на Тутило. Девушка предупредила его, он выдумал историю с вызовом в Лонгнер и испросил позволения у Герлуина, который понятия не имел о предстоящем визите Альдхельма. Тутило вышел из ворот и чин чином отправился через Форгейт к переправе, но свернул и стороной прошел на ярмарочную площадь, где и спрятался на сеновале нашей конюшни. Он не солгал. А девушка вышла из аббатства через кладбище и встретилась с Тутило в конюшне. Они находились там, покуда не услышали колокола к повечерию, потом они расстались и возвращались каждый своим путем. Так говорит Даални, и так, наверное, сказал бы и он, если бы это ничем не грозило девушке.
      - Стало быть, весь вечер парочка провела на сеновале, подобно многим другим юношам и девушкам, - промолвил Хью и рассмеялся.
      - На словах получается, что так, однако эта парочка все-таки не совсем обычная. Даални говорит, что они только разговаривали. Ничего больше. А поговорить им было о чем, да и подходящего случая раньше не выдавалось. Они впервые оказались вдвоем за пределами монастырских стен. Я даже сомневаюсь, что они поговорили о главном, о чем должны были поговорить. Но поверь мне, Хью, она явно положила на него глаз, а он, хоть и не вполне еще сознает это, давно уже подпал под ее чары. Она говорит, что, услышав колокол, они даже помолились вместе.
      - И ты веришь ей?
      - А как же иначе? - просто ответил Кадфаэль. - Ей нечего было мне доказывать. Она рассказала все сама, по собственной воле, и ей нечего добавить к сказанному.
      - Что ж, если это правда, то это говорит в пользу юноши, - серьезно заметил Хью. - По времени все сходится. Как раз час на то, чтобы обнаружить тело Альдхельма и прибежать в крепость. Но ты же понимаешь не хуже моего, что, учитывая их отношения, слова девушки ничуть не весомее его собственных слов, сколь бы невинным ни было их свидание.
      - Не думал ли ты о том, что теперь, когда претензии Герлуина оказались тщетными, он непременно станет собираться домой? А ведь он начальствует над Тутило и наверняка захочет увезти его. И насколько я могу судить, теперь он имеет к тому полное право. Держи ты его в крепости по обвинению в убийстве, дело обстояло бы иначе, ибо заключение под стражу - неотъемлемое право закона. Но Тутило сейчас находится здесь, в церковной тюрьме, а тебе известно, сколь крепко церковь держится за свое. Встав перед лицом двойного обвинения - светской власти в убийстве и церковной власти в воровстве и обмане, - он скорее всего предпочтет второе. Но, честно говоря, выбирая между твоей опекой и опекой Герлуина, я бы предпочел для него твою. Этот несчастный дал по глупости Герлуину надежду завладеть чудотворными мощами, но затея провалилась, и пришлось Герлуину каяться и унижаться. А уж дома он взыщет с Тутило сторицей. Не знаю, но, по мне, пусть уж лучше он сидит за преступление, которого не совершал, но на твоих руках, нежели его подвергнут бесконечному покаянию за преступление, в котором он сам признал свою вину.
      Хью, немного хмурясь, улыбался и с грустной нежностью поглядывал на сидящего рядом друга.
      - Лучше бы ты как следует поработал денек-другой, или сколько их там осталось, да нашел бы мне истинного убийцу, раз уж ты так уверен в своем парне. Наверняка они уедут все вместе, потому что Реми со своей компанией отправляется в дом Роберта Боссу, а Герлуину с ними по пути до самого Лестера. Ведь именно по дороге туда разбойники напали на повозку, после чего и разгорелся весь этот сыр-бор. Стало быть, Герлуину, если он еще в своем уме, нет смысла отказываться от надежного эскорта, и он наверняка напросится ехать вместе с графом, если только граф не опередит его, сделав ему такое предложение. Я могу попробовать задержать графа Роберта еще на пару дней, но никак не больше.
      Хью встал и потянулся. День выдался и впрямь весьма насыщенным, появилось много новых вопросов, и все они пока оставались без ответа. Шериф честно заработал час-другой отдыха в обществе Элин и радостную возню с пятилетним тираном Жилем, прежде чем их преданная служанка Констанс уведет мальчика спать. И пусть все малые, равно как и крупные, дела пребывают себе в состоянии неопределенности до завтрашнего утра.
      - А о чем таком особенном граф хотел потолковать с тобой после обеда? спросил Кадфаэль друга, уже направившегося к выходу.
      - О том, - несколько замешкался с ответом Хью и повернулся лицом к Кадфаэлю, - что все разумные люди во времена этой жестокой распри должны по мере сил держаться в стороне, поскольку ни одна из партий не имеет надежды на победу. Скоро многие поймут, что нужно выкарабкиваться из болота, покуда жижа не добралась до подбородка. Тебе стоит подумать об этом, Кадфаэль, когда ты обратишься к господу во время повечерия.
      Кадфаэль так и не понял, что, собственно, заставило его после повечерия взять у привратника ключ и на ночь глядя вновь отправиться к Тутило. Возможно, звуки высокого, чистого голоса, доносившиеся через большой монастырский двор карцера, когда Кадфаэль вышел из церкви после последней службы этого вечера. Слабый свет пробивался из высокого, зарешеченного окошка. Видимо, узник еще не загасил свою лампадку. Пение было довольно тихим, оно не предназначалось находившимся на воле, но интонация, пронзительная и чистая, словно стрела, летящая в центр мишени, помогала звукам легко преодолевать пространство безмолвного двора и достигать самых дальних его уголков; пение заставило Кадфаэля остановиться на полдороге, поразив его в самое сердце своей красотою. Правда, время Тутило выбрал не очень удачно, ибо служба уже завершилась, а он все еще пел последние псалмы. Кадфаэль никогда не слышал ничего более прекрасного, чем пение хора в стенах храма. Ансельм был отличным регентом, и, возможно, когда он был молод, голос его звучал ничуть не хуже, но, несмотря на все свое искусство, Ансельм уже стар, а этот голос не имел возраста и с равным успехом мог бы принадлежать ребенку и ангелу. Кадфаэль подумал о том, сколь блаженна доля человека, твари испорченной и падкой на прегрешения, которая, не будучи ни ребенком, ни ангелом, способна производить подобные звуки, звуки мира иного. Непрошеная милость, незаслуженная благодать! Ну что ж, это доброе знамение. А возможно, направить свои стопы в привратницкую за ключом Кадфаэля заставило ощущение того, что он должен предпринять еще одно усилие, дабы перед сном выудить из Тутило что-нибудь полезное, способное ускорить поиски убийцы. Ведь, возможно, есть нечто такое, о чем Тутило даже не догадывается, что знает. Уже потом Кадфаэль подумал, что причиной его визита к Тутило, наверное, послужил сильный толчок под ребра, исходивший от святой Уинифред, простершей милость своего промысла из своей находящейся в Гвитерине могилы. Может, святая простила этого недостойного юношу, столь сильно возжелавшего ее, равно как и недостойного старика, столь же дерзко полагающего, что все эти годы он выполняет ее волю. Как бы то ни было, Кадфаэль отправился в привратницкую, очарованный красотой пения Тутило, которое сопровождало монаха до самых ворот. Брат-привратник, не задавая лишних вопросов, позволил, словно, обретя покой, он отдался раздумьям о своем нынешнем положении и о том, что его ждет в будущем. Какие бы трудности, сойдясь воедино, ни заставили Тутило уйти в монастырь, в его глубокой вере у Кадфаэля не было никаких сомнений. И юноша знал, что если сам он не совершил зла, то никакое зло ему не угрожает. Но возможно также, что парень пытался уверить всех в своем послушании, дабы его охраняли не столь бдительно, и, глядишь, ему удастся угрем ускользнуть из ловушки. С этим Тутило нужно держать ухо востро. Даални, конечно, права. Нужно знать его очень хорошо, чтобы понимать, когда он лжет, а когда говорит правду.
      Тутило все еще стоял на коленях перед небольшим простеньким распятием, висевшим на стене кельи. Он не сразу обернулся, когда ключ звякнул в замке и дверь у него за спиной отворилась. Юноша уже закончил петь и с совершенно отсутствующим видом широко открытыми глазами смотрел перед собой. Когда дверь тяжело затворилась, он обернулся, поднялся с колен и уставился на Кадфаэля, рассеянно улыбаясь, затем сел на свой топчан. Он выглядел несколько удивленным, но ничего не сказал, смиренно ожидая услышать, чего от него хотят на этот раз, и не особенно беспокоясь, поскольку к нему явился всего-навсего Кадфаэль.
      - Ничего особенного, - сказал Кадфаэль, отвечая на вопросительный взгляд юноши. - Просто я очень надеюсь, что наша беседа в конце концов принесет результат. Может, вспомнится какая-нибудь мелочь.
      - Нет, не думаю, чтобы я что-то забыл вам рассказать. Все мои слова чистая правда.
      - Ну, в этом я не сомневаюсь, - успокоил его Кадфаэль. - Не волнуйся и имей это в виду. Видишь ли, малейшая деталь, которой ты не придаешь никакого значения, может оказаться тем зерном, которое делает мешок по-настоящему полным. Поройся в памяти, глядишь, что-нибудь и вспомнишь. - Монах обвел глазами узкий карцер с голыми белыми стенами. - Тебе тут не холодно?

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16