Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хроники брата Кадфаэля (№7) - Воробей под святой кровлей

ModernLib.Net / Исторические детективы / Питерс Эллис / Воробей под святой кровлей - Чтение (стр. 2)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Исторические детективы
Серия: Хроники брата Кадфаэля

 

 


Хорошо зная эту семью, Кадфаэль нисколько не удивился, что, даже желая пустить пыль в глаза соседям, они не раскошелились на настоящих дорогих артистов из тех, каких приглашают к себе знатные люди, а вот нанять нищего бродячего жонглера, который без особой надежды забрел в город попытать своего бедняцкого счастья, было вполне в их духе. Тем более, что он оказался лучшим мастером своего дела, чем можно было предположить, судя по его наружности. Таким образом они по дешевке заполучили хорошую музыку и развлечение.

— Итак, ты услышал про свадьбу и нанялся к хозяевам, чтобы развлекать гостей. Что же там такое случилось, из-за чего веселый пир завершился столь мрачно? Подай-ка мне кусочек полотна, Освин, и посвети мне немного поближе!

— Они пообещали мне заплатить три пенни за вечер, — сказал Лиливин, который снова задрожал уже не столько от холода и страха, сколько от возмущения. — Обещали и обманули! Я был не виноват! Я старался играть и петь как можно лучше и показал все свои фокусы. Дом был полон народу, все были пьяные и еле держались на ногах, они совсем затолкали меня! А жонглеру нужно место, где развернуться! Я не виноват, что кувшин разбился! Кто-то из молодых парней сунулся мне под руку и хотел перехватить у меня мячик, когда я жонглировал, он сбил меня с ног, и кувшин упал со стола и разбился. А она… старуха, мать хозяина, как заорет на меня, как огреет палкой!

— Так это она сделала? — сочувственно спросил Кадфаэль, дотрагиваясь до повязки, которую он наложил на лоб жонглера.

— Она! Набросилась на меня, как фурия, и кричала, что эта вещь стоит больше денег, чем я заработаю, и стала говорить, что я должен за нее заплатить. А в ответ на мои жалобы она только швырнула мне один пенни и велела гнать меня со двора.

«Как же иначе!» — сочувственно подумал Кадфаэль.

Для старухи это было точно острый нож в сердце — увидеть, как разбилась дорогая вещь. Она тряслась над каждым грошом, и только трепетная забота о собственной душе была ее единственной слабостью, на которую она не жалела никаких денег. Пожертвования на украшение алтарей рекой текли от нее в аббатство, поэтому приор Роберт осмотрительно одаривал ее дружбой.

Артиста выдворили, конечно, без всякой учтивости, ибо гости к тому часу вовсю разгулялись и стали буйны.

— Когда же это случилось? За час до полуночи?

— Раньше. Еще никто из гостей не уходил. Меня вышвырнули за дверь и обратно не пускали. — У молодого жонглера был уже богатый опыт такого рода, не раз он оказывался совершенно беззащитным и беспомощным. Упавшим голосом он закончил: — Я даже не смог забрать свои шарики. Они все пропали.

— Итак, тебя выгнали за ворота в холодную ночь. Но как же случилось, что за тобой начали погоню? — Худая рука, которую аккуратно бинтовал Кадфаэль, дернулась в бессильной ярости. — Тише, дитя мое! Вот так, хорошо! Я хочу как следует забинтовать этот порез, он срастется без следа, если ты будешь держать руку спокойно. Так что же ты сделал?

— Поплелся прочь, — с горечью сказал Лиливин. — А что мне было делать? Сторож выпустил меня через калитку в городских воротах, я перешел через мост и спрятался в кустах на этом берегу. Я решил переждать до утра, а там идти в Личфилд. Если подняться от реки по тропинке, попадаешь в лесок, мимо которого идет дорога в ваше аббатство, я пробрался туда, нашел себе удобное местечко и улегся в траву, чтобы переспать ночь.

Но, как видно, обида за свою беспомощность все еще кипела в нем и жгла ему душу, если все, что он рассказал, было правдой. Давняя привычка к несправедливому обращению и унижениям — плохое утешение для человеческого сердца.

— Но как же получилось, что через час они вдруг всей толпой с криками помчались тебя ловить, вопя, что ты вор и убийца?

— Видит Бог! — воскликнул юноша, задрожав всем телом. — Я, как и вы, ничего не понимаю! Я уже засыпал, как вдруг слышу топот и вой на мосту. Я и не догадывался, что они пришли по мою душу, пока они не ворвались в Форгейт. Да и кто бы не испугался на моем месте, будь он хоть трижды не виноват! А потом я расслышал, что они орут про убийство, и что, мол, они убийце покажут, и что убийца — нищий бродяжка. Они готовы были разорвать меня в клочья. В лесочке они растянулись цепью и начали шастать по кустам, тут я и пустился бежать, дай Бог ноги, а то бы они меня непременно нашли. И тогда вся орава кинулась за мной по пятам. Они уже хватали меня за волосы, когда я влетел в дверь церкви. Но пусть Бог меня накажет, если я знаю, в чем они меня подозревают! А если я соврал, умереть мне на этом месте!

Кадфаэль кончил бинтовать его руку и натянул на повязку драный рукав.

— По словам молодого Даниэля, отца его, кажется, ударили по голове и очистили его сундук с драгоценностями. Невеселое окончание свадебного пира! А как я понял из твоего рассказа, все это, наверное, случилось после того, как тебя выгнали из дома, не заплатив за работу. В таком случае неудивительно, если в поисках преступника они в первую очередь вспомнили о тебе, тем более что ты ушел обиженный.

— Клянусь вам! — страстно возразил молодой человек. — Мастер был цел и невредим, когда я его видел в последний раз! При мне никаких драк не было, и, кроме меня, никто не пострадал, все веселились, выпивали и пели песни. А что случилось после, о том я знаю не больше вашего. Я ушел со двора — что толку было там оставаться? Поверьте мне, ради Бога, святой отец! Не трогал я ни хозяина дома, ни его денег!

— Раз так, значит, правда в конце концов откроется, — твердо ответил Кадфаэль. — А до тех пор ты здесь в безопасности. Тебе остается уповать на правый суд и на аббата Радульфуса. Расскажи им все так, как ты сейчас рассказал мне. Главное, у нас в запасе есть время, а правда всегда выйдет наружу. Ты слышал, что сказал отец-настоятель: эту ночь оставайся спать в церкви, а завтра, если они придут к разумному соглашению, ты сможешь передвигаться в пределах аббатства.

Дотронувшись до Лиливина, Кадфаэль понял, что тот еще не оправился от страха: он был холодный и трясся, словно в ознобе.

— Освин, — бодро позвал Кадфаэль своего помощника, — сбегай-ка в кладовую и принеси мне парочку одеял, а затем разогрей на жаровне хорошую порцию вина да не забудь приправить его специями! Нашего гостя надо как-то согреть.

Освин, который все время с похвальным старанием держал язык за зубами, хотя так и стрелял глазами, разглядывая пришельца, в порыве усердия бегом пустился выполнять приказание. Лиливин проводил его настороженным взглядом, а затем так же настороженно стал следить за Кадфаэлем. Ничего удивительного, что он ни к кому не испытывает доверия!

— Вы меня не бросите? Они еще непременно наведаются к дверям до рассвета.

— Я тебя не брошу, не беспокойся, пожалуйста! — успокоил его Кадфаэль и тут же мысленно признался себе, что такой совет трудноват для исполнения, особенно в положении Лиливина. Однако, напившись пряного пунша, он по крайней мере заснет.

Вернулся Освин с разгоревшимся от беготни и угольного жара лицом и принес два толстых грубых одеяла, в которые благодарно укутался Лиливин. Пряное вино он выпил с удовольствием. На его худом разбитом лице выступил слабый румянец.

— Ступай-ка, дружок, спать, — сказал Кадфаэль, провожая Освина к дверям, ведущим в спальные помещения. — До утра можно не беспокоиться, а там будет видно.

Брат Освин с любопытством оглянулся на закутанного в одеяла юношу, уместившегося в уголке просторной приорской скамьи, и шепотом спросил:

— Как вы думаете, неужели он и правда убил человека?

— Подождем, дитя мое, — ответил со вздохом Кадфаэль. — Надо сперва узнать толком, что случилось на подворье Уолтера Аурифабера. Сомневаюсь, что там вообще кого-то убили. Подвыпив, кто-нибудь мог пустить в ход кулаки. Возможно, кто-то кому-то расквасил нос, кто-нибудь сдуру поднял крик, другие его подхватили. Ложись спать, утро вечера мудренее!

«Да и мне тоже остается только ждать утра, а там будет видно», — подумал Кадфаэль, провожая взглядом удаляющегося Освина.

Сомнения сомнениями, однако же не все его громкоголосые обвинители были пьяны. Было очевидно, что в доме Аурифабера произошло какое-то из ряда вон выходящее событие, столь внезапно прервавшее свадебное торжество. А что, если Уолтер Аурифабер и впрямь был кем-то убит, а его сокровища похищены? Неужели этим несчастным существом, свернувшимся в клубок под одеялами, которое не может уснуть от страха, хотя у него глаза уже смыкаются от хмельного питья? Хватило бы у него духу на это даже после горькой обиды? Да и по силам ли ему было управиться с таким делом, если бы он и осмелился? Ясно было только то, что, если он совершил грабеж, у него было очень мало времени, чтобы спрятать награбленное в темноте и в малознакомом городе. В его рваненькой пестрой одежонке с трудом нашлось бы место, куда засунуть один пенни, который ему кинула старая госпожа, а о том, чтобы спрятать на себе содержимое сундука, нечего было и думать.

Когда брат Кадфаэль, стараясь не шуметь, осторожно приблизился к скамье, смеженные веки жонглера тотчас же распахнулись и он испуганно посмотрел на своего опекуна широко раскрытыми синими глазами.

— Не пугайся, это я! Никто, кроме меня, не потревожит тебя этой ночью. Если ты хочешь знать мое имя, меня зовут Кадфаэль. А тебя — Лиливин?

Это имя удивительно подходило для бродячего актера — такого юного, одинокого и, несмотря на бедность, гордого тем, что он в совершенстве владеет своим ремеслом. Ведь он и гимнаст, и акробат, жонглер, плясун, музыкант, и, хотя жизнь у него совсем нелегкая, он умеет повеселить на славу других.

— Сколько тебе лет, Лиливин?

Полусонный, он боялся по-настоящему уснуть и казался сейчас совсем ребенком. Он лежал на скамье, спеленатый, точно младенец, который разрумянился и утешился, согревшись в теплой постельке

На вопрос Кадфаэля он не мог дать ответа. Нахмурив светлые брови, он ответил наугад:

— Думаю, что мне уже минуло двадцать. Может быть, мне и больше. Бродячие актеры могли приуменьшить мои годы — детям больше подают.

Должно быть, так и было. Лиливин был хрупкого сложения, тонок в кости и невысок. Возможно, ему года двадцать два, но никак не больше.

— А теперь, Лиливин, поспи, если сможешь. Во сне горе проходит и болячки заживают, так что тебе сон пойдет на пользу. Ты можешь не беспокоиться, я тебя посторожу.

Кадфаэль сел на скамью аббата и снял нагар со свечей, чтобы лучше видеть своего подопечного. Они умолкли, и вместе с молчанием в церкви воцарилась благостная тишина. Пускай за стенами церкви в ночи затаилась тревога, но каменные своды над хором укрыли их, словно заботливые ладони, оберегая хрупкий и мимолетный покой. Кадфаэль удивился, увидев через некоторое время, когда Лиливин, казалось бы, давно успокоился, две крупные слезы, выкатившиеся из-под его закрытых век. Они медленно сползли по впалым щекам и капнули на одеяло.

— Что случилось? О чем ты печалишься? — спросил Кадфаэль, ибо прежде юноша только дрожал, горячо доказывая свою невиновность, но не плакал.

— Моя скрипка! Она была при мне, когда я прятался в кустах. Я ношу ее в сумке через плечо. А когда они меня вспугнули — сам не знаю, как это случилось! — наверное, ветка зацепилась за ремешок и сорвала сумку с моего плеча. А я не решился остановиться, чтобы поискать ее в потемках. А теперь я не могу отсюда выйти! Пропала моя скрипка!

— В кустах возле моста на этом берегу реки, сразу, как перейдешь через дорогу? — горе бродячего музыканта было понятно Кадфаэлю. — Тебе действительно нельзя пока отсюда выходить. Но я-то могу выйти. Я поищу ее. Твои преследователи не стали бы шарить по кустам после того, как увидели тебя. Твоя скрипка, наверное, так и лежит там и ничего ей не сделалось. Спи спокойно и перестань горевать, — сказал Кадфаэль. — Тебе еще рано отчаиваться. Отчаиваться вообще никогда не надо, — прибавил он бодрым голосом. — Помни об этом и крепись!

Синий глаз широко раскрылся, уставившись на Кадфаэля удивленно и пристально, и, прежде чем Лиливин отвел его, Кадфаэль увидел, как мелькнуло в синеве отраженное пламя свечи. После этого настала тишина. Кадфаэль поудобнее уселся на скамье аббата, приготовившись к ночному бдению. Он собирался разбудить незваного гостя перед тем, как начнется первая утренняя служба, и перевести его в какой-нибудь укромный уголок, иначе приор Роберт смертельно обидится, если увидит, что его почетное место занято. А до этого часа оставалось только поручить Лиливина заботам святых заступников и уповать на Божий промысел, ибо помочь ему было не в силах смертного человека.


Едва забрезжил рассвет и из темноты проступили первые краски погожего майского дня, как в замочной мастерской уже проснулся Гриффин, мальчишка, которого оставляли там за ночного сторожа; поднявшись с соломенного тюфяка, он отправился за водой к колодцу, который находился на заднем дворе. Гриффин всегда вставал раньше всех и первым выходил на двор, в котором хозяйничали две семьи; к приходу подмастерья, который жил в двух кварталах от этого дома, Гриффин успевал растопить очаг и все приготовить к началу работы. Гриффин нисколько не удивился, что сегодня никто еще не вставал: после вчерашнего празднества все жильцы легли поздно, поэтому им было невмоготу спозаранку приниматься за работу. Гриффин не был в числе приглашенных, но миссис Сюзанна послала ему со служанкой Раннильт угощение — тарелку мясного бульона, ломоть хлеба, кусочек сладкого пирога да кружку разведенного эля. Гриффин сытно поел и уснул так крепко, что проспал ночной переполох.

Гриффину было тринадцать лет, его мать была простая служанка, а отец — захожий лудильщик. Это был рослый миловидный парнишка покладистого нрава, у него были хорошие руки, только вот разума Бог не дал. Его хозяин Болдуин Печ похвалялся своей добротой, говоря, что из милости приютил убогого мальчонку, однако на самом деле Гриффин, хоть и не блистал умом, был хорошим работником и с лихвой оправдывал все затраты хозяина на свое содержание.

Вместительная деревянная бадья с побитыми и ставшими щербатыми за время долгой службы краями показалась из глубины колодца, сверкая под косыми лучами утреннего солнца. Гриффин наполнил водой два ведра и только было собрался опрокинуть бадью обратно в колодец, как вдруг внутри нее что-то блеснуло серебром, что-то, застрявшее в щели между двух досок. Гриффин поставил бадью на край каменного колодца, нагнулся и вытащил блестящую кругляшку. Зажав ее двумя пальцами, он стряхнул приставший клочок синей материи и стал разглядывать предмет, который лежал у него на ладони. Это был блестящий серебряный кружок, на котором было вычеканено лицо и какие-то непонятные значки. Гриффин не знал, что это буквы. На оборотной стороне он увидел крестик, окруженный круглой каймой, и там тоже были непонятные значки. Гриффин пришел в восхищение. Он унес свою добычу в мастерскую, и, когда Болдуин Печ, злой и мутноглазый, наконец появился там, пробудившись ото сна, мальчик гордо вручил ему свою находку: все добро в доме было хозяйское.

Замочных дел мастер вытаращил глаза и просветлел, точно у него внутри зажглась лампа, глаза у него сразу заблестели, и голова чудесным образом прояснилась. Он повертел находку в руке, внимательно осмотрел с обеих сторон, затем, подняв голову, заглянул в лицо мальчику со странной заговорщицкой усмешкой и осторожно спросил:

— Где ты это нашел, малец? Ты ее кому-нибудь показывал?

— Нет, хозяин, сразу принес вам. Она была в бадье, что висит в колодце, — ответил Гриффин и рассказал, как она там застряла в щелке.

— Молодец, хорошо! И не надо никому рассказывать, что у меня есть такая вещица. Так, значит, она застряла в щелке? — задумчиво продолжал Болдуин, любовно разглядывая свое сокровище. — Ты славный малый! Молодчина! Правильно сделал, что сразу принес ее мне. Для меня эта вещь большая ценность. Очень большая ценность! — Он весь расплылся в довольной улыбке, а Гриффин тоже улыбался, глядя на него, и гордился собой. — После обеда я дам тебе сластей, я кое-что припас от вчерашнего пира. Уж я тебя награжу за хорошую службу, за мной не пропадет!

Глава вторая

Суббота, от заутрени до полудня

Брат Кадфаэль разбудил Лиливина и привел его в приличествующий вид перед тем, как остальные братья монахи собрались на заутреню. Он рискнул выйти с ним перед рассветом на двор, чтобы юноша мог справить нужду, сполоснуть распухшее от побоев лицо и, несмотря на свой плачевный вид, предстать перед собравшейся братией в более или менее благопристойном обличии. Кадфаэль торопился еще и потому, что надо было заблаговременно освободить к приходу приора Роберта его скамью, ибо тот и так своей натянутой миной недвусмысленно выражал неодобрительное отношение к постороннему вторжению, и лучше было не давать лишний повод для раздражения. У обвиняемого и без того было достаточно недругов.

А недруги были уже тут как тут. Сплоченными рядами они как раз входили в ворота, чтобы дружно встать на защиту своих законных прав, на сей раз они пришли предъявлять обвинение, как полагалось по закону. Шериф Прескот поручил вести расследование и переговоры своему сержанту, так как сам был в это время занят слишком важными государственными делами, чтобы отвлекаться на такие мелочи, как попытка убийства и ограбление, случившиеся в небольшом городишке. Шериф только недавно вернулся с пасхального съезда при дворе короля Стефана, где он представил отчет о денежных делах и доходах графства, а теперь нужно было приниматься за весенний смотр королевских вооруженных сил, проверять состояние военных укреплений графства. Его заместитель Хью Берингар уже отправился по этим неотложным делам на север графства, но Кадфаэль, твердо веря в здравомыслие, которое Хью проявлял в тех случаях, когда какой-нибудь бедолага попадал в переделку, угодив в лапы закона, горячо желал, чтобы Хью поскорее вернулся и сам разобрался в тяжбе, где пригодился бы его проницательный ум и умение непредвзято выслушать обе стороны.

Лучше, чтобы расследование было в руках человека, который ко всему подходит со здоровой долей скепсиса, иначе преимущество всегда будет на стороне обвинения.

Между тем сейчас вместо него явился сержант — крупный, представительный мужчина; человек неглупый и достаточно опытный, он был, однако, заранее расположен в пользу обвинителей, а не обвиняемого, вдобавок сержант привел с собой внушительную компанию горожан во главе с провостом Джеффри Корвизером. Этот достойный, порядочный человек отличался терпеливостью, он никого не осудит второпях, не вникнув хорошенько в суть дела, но и на него должны были подействовать многочисленные свидетельства почтенных горожан, которые присоединили свои голоса к жалобе пострадавшего семейства. Как на всякой свадьбе, свидетелей оказалось предостаточно, но показаниям свадебных гостей поневоле верилось только наполовину.

Вслед за представителями власти явился Даниэль Аурифабер, несколько помятый после бурных и беспорядочных событий неудавшейся брачной ночи. Он был одет по-будничному, но все еще пребывал в воинственном настроении. А ведь он, кажется, не так уж и расстроен, как следовало бы ожидать от молодого человека, у которого только что убили родного отца! Кажется, он даже чем-то смущен и поэтому особенно злится.

Кадфаэль пристроился в задних рядах среди монахов, чтобы находиться между воинственно настроенными горожанами и входом в церковь и, если понадобится, загородить дорогу тому, кто, не убоявшись гнева аббата, вздумал бы ринуться в помещение. На самом деле он этого не очень опасался в присутствии сержанта, который прекрасно знал, что следует вести себя учтиво с отцом аббатом. Однако там, где собирается вместе дюжина людей, всегда может затесаться один неисправимый балбес, способный выкинуть неожиданную глупость. Оглянувшись через плечо, Кадфаэль увидел бледное, испуганное лицо Лиливина, однако он стоял молча и спокойно, застыв в напряженном ожидании; быть может, он твердо верил в нерушимость церковного убежища либо же просто смирился перед судьбой, но так это было или иначе, узнать было невозможно.

— Оставайся внутри, юноша, и старайся не показываться на глаза, — бросил ему Кадфаэль через плечо. — Жди там, пока тебя не позовут. И предоставь все отцу аббату.

Радульфус сдержанно поклонился сержанту, затем провосту.

— После ночного переполоха я ожидал вашего прихода. Я уже знаком с обвинениями против человека, искавшего убежища в нашей церкви и принятого нами, как велит обычай. Однако обвинения не имеют силы до тех пор, пока они не предъявлены в должной форме устами шерифа или его заместителей. Итак, сержант, мы рады вашему приходу и ждем от вас разъяснения об истинном положении дел.

Наблюдая за встречей, Кадфаэль отметил, что аббат не выразил желания пригласить пришедших в дом капитула или под крышу приемного зала. Утро стояло ясное и солнечное, и аббат решил, что переговоры пройдут быстрее, если не рассиживаться. А сержант, очевидно, понимал, что не может изъять беглеца из рук церкви, и поэтому стремился только оговорить все условия, чтобы затем заняться сбором доказательств в другом месте.

— Я пришел, — деловито начал свою речь сержант, — предъявить обвинение бродячему актеру Лиливину. Оный Лиливин, подрядившийся вчера развлекать гостей на свадьбе в доме мастера Уолтера Аурифабера, нанес вышереченному мастеру Уолтеру удар по голове, когда тот у себя в мастерской укладывал полученные в подарок ценные вещи в сундук для драгоценностей, а затем похитил из упомянутой сокровищницы много ценностей в виде серебряных монет и различных изделий из серебра и золота. Показания о том получены под присягой от присутствующего здесь сына мастера Аурифабера и подкреплены показаниями десяти человек из числа гостей.

— И вы убедились, что обвинение было обоснованным? — спросил Радульфус деловым тоном. — По крайней мере, установили, что преступление, кем бы оно ни было совершено, действительно имело место?

— Я осмотрел мастерскую и сундук. Из сундука все вынуто, кроме тяжелых серебряных изделий, которые нельзя было бы вынести незаметно. Я снял со свидетелей сделанные под присягой показания, согласно которым в сундуке находилась большая сумма в серебряных пенни, а также мелкие драгоценные изделия. Все они исчезли. Что же касается нападения на мастера Аурифабера, то возле сундука, где его нашли лежащим, обнаружены следы его крови, а также я видел его самого, он все еще находится без сознания.

— Однако он не мертв? — настойчиво спросил Радульфус. — Сегодня ночью тут громко кричали об убийстве.

— Мертв? — откровенно удивился честный сержант. — Ничего подобного! Его, правда, здорово оглушили, но не до такой степени, чтобы убить. Если бы он не накачался так сильно на свадьбе, то мог бы уже и сам рассказать, что случилось, а так он еще не очухался. Кто-то здорово саданул его по башке, однако крепкая голова и не такое выдержит… Нет, он, слава Богу, живехонек и, насколько я могу судить, не умрет раньше положенного срока.

Свидетели, сплоченными рядами угрюмо стоявшие у него за спиной, начали переминаться и отводить глаза, исподтишка поглядывая в сторону аббата и церковной двери. Как видно, они были сильно разочарованы, что самое серьезное обвинение оказалось опровергнуто, однако, помня свою смертельную обиду, все еще мечтали, чтобы на шее виновного затянулась петля.

— Итак, насколько я понял, — спокойно сказал аббат, — человек, который попросил у нас убежища, обвиняется в нанесении раны и в ограблении, но не в убийстве.

— Да, так установлено при расследовании. Согласно показаниям свидетелей, из причитающейся ему платы были вычтены деньги за разбитый кувшин, который он уронил, и он громко жаловался на это, когда его выгоняли. А спустя немного времени произошло нападение на мастера Аурифабера, причем большинство гостей еще были у него в доме.

— Я вполне понимаю, — заговорил аббат, — что такое обвинение требует расследования и судебного разбирательства. А вы, я думаю, хорошо знаете святое право церковного убежища. Оно дается не для того, чтобы покрывать злодеяния, а для того, чтобы дать человеку время, когда виновный может спокойно подумать о своей душе, а невиновный, уповая на Бога, ждать своего оправдания. Право убежища нерушимо. И покуда не минет положенный срок, оно должно свято соблюдаться. На сорок дней человек, которого вы разыскиваете по указанному обвинению, принадлежит нам — нет, не нам — Богу! — и его никто не имеет права ни вызывать, ни выманивать посулами, ни выводить против его воли из этих стен. На протяжении этих сорока дней он должен оставаться на нашем попечении, получая от нас кров и пищу.

— На это я согласен, — ответил сержант. — Однако с некоторыми условиями. Он вошел сюда по своей воле и должен довольствоваться той пищей, которую получают обитатели монастыря. — Для тучного здоровяка сержанта этого явно было бы маловато, но для Лиливина, привыкшего к куда более скудному питанию, более чем достаточно. — А по истечении оговоренного срока его более не обязаны снабжать пищей, и он должен тогда выйти из стен монастыря, дабы предстать перед судом.

Совершенно невозмутимо он изложил свои требования, не хуже Радульфуса зная закон. Ни о каком продлении срока убежища не могло быть и речи, а после его окончания голод вынудит Лиливина выйти из укрытия. Сорокадневной отсрочкой преступнику оказано достаточное милосердие.

— Таким образом, — снова заговорил аббат, — вы согласны, чтобы в течение оговоренного срока этот человек был оставлен в покое и мог заняться попечением о своей душе. Я не менее вашего стою за правосудие, и вы знаете, что я буду соблюдать наши условия и ни сам не помогу обвиняемому скрыться, ни другим не позволю устроить ему побег. Но мне кажется, было бы справедливо договориться о том, чтобы не вынуждать его сидеть, как в заточении в стенах церкви, а предоставить ему возможность свободно передвигаться в пределах монастырской ограды, для того, чтобы он мог пользоваться умывальной и нужником, совершать прогулки на воздухе и содержать себя в приличествующем виде.

Сержант согласился на это без возражений:

— В черте монастыря он может передвигаться свободно, милорд. Но если он ступит за ворота, то при первом же шаге его будут ждать мои люди.

— Договорились! Теперь, если хотите, вы можете побеседовать с обвиняемым юношей в моем присутствии, но без участия этих свидетелей. Обвинители уже сказали свое слово, будет только справедливо, если и ему дадут возможность так же свободно высказать свою точку зрения. После вашей беседы с ним дело будет отсрочено до последующего судебного разбирательства.

Даниэль открыл было рот, чтобы громко возмутиться, но, встретив холодный взгляд аббата, передумал. По толпе его приверженцев прошел невнятный ропот и волнение, однако никто не осмелился открыто поднять голос. От имени горожан выступил провост:

— Милорд! Я не был вчера в гостях на свадьбе, и я не знаю в точности, что там произошло. Я представляю здесь всех жителей Шрусбери и, с вашего позволения, желал бы непредвзято выслушать то, что этот юноша скажет в свое оправдание.

Аббат с готовностью дал свое согласие:

— Хорошо, пойдемте в церковь! А вы, добрые люди, расходитесь с миром по домам!

Горожане неохотно повиновались, недовольные тем, что до поры до времени добыча выскользнула у них из рук. Один только Даниэль не отправился вместе со всеми, а выступил вперед, чтобы обратить на себя внимание аббата. Он выглядел крайне озабоченным и, словно забыв об обидах ради более важного дела, заискивающим тоном обратился к аббату:

— Прошу вас, святой отец, выслушайте меня! Правда ваша, что нынче ночью все погорячились, когда увидели моего отца лежащим на полу в луже крови. Мы и впрямь подумали, что он мертв, и слишком рано подняли крик об убийстве, но ведь и сейчас еще не скажешь, насколько тяжелы будут последствия. А у моей бабушки от этого известия повторился припадок, какой уже был у нее однажды, и, хотя сейчас старушке стало немного лучше, она еще очень плоха. После первого припадка бабушка больше, чем всем остальным лекарям, доверяет брату Кадфаэлю. И она велела мне спросить, не может ли он к ней прийти со своими лекарствами, потому что он знает самое лучшее средство от одышки и болей в груди.

Аббат оглянулся, ища глазами Кадфаэля, тот был уже рядом; едва услышав просьбу Даниэля, он поспешил выйти из помещения наружу и ждал, когда его позовут. Что и говорить, он весь дрожал от нетерпения, потому что после ночи, проведенной в обществе Лиливина, его снедало любопытство и страшно хотелось разузнать, что же на самом деле произошло на свадьбе Даниэля Аурифабера.

— Я отпускаю тебя, брат Кадфаэль. Пойди с ним и сделай что возможно для этой женщины. Ты можешь оставаться там, сколько будет нужно.

— Иду, отец мой, — радостно ответил Кадфаэль и бодро поспешил в аптекарский сад, чтобы взять из своего сарайчика все, что могло понадобиться для лечения.


Усадьба золотых дела мастера находилась на улице, ведущей к городским воротам, которые располагались на узком перешейке, соединявшем город с остальным миром, основная же часть города лежала в излучине Северна и, словно остров, была со всех сторон окружена водой. Участки домов по обе стороны улицы заканчивались у городской стены, усадьба Аурифабера была одной из самых больших в Шрусбери, а ее хозяин считался одним из самых богатых горожан. Дом мастера Аурифабера представлял собой прямоугольное строение, одним крылом выходившее на улицу. Аурифабер, который все время выискивал новые способы заработать деньги, отделил переднюю часть своего дома и сдал ее внаем под мастерскую и жилище замочному мастеру Болдуину Печу, немолодому бездетному вдовцу, которому приглянулся этот флигель. Через узкий проход между двумя мастерскими можно было попасть во двор с колодцем, а также поварнями, коровниками и отхожими местами. Про Уолтера Аурифабера говорили, будто у него даже отхожая яма выложена каменной кладкой, что, на взгляд многих людей, было большой дерзостью и граничило с посягательством на привилегии благородного сословия. В конце двора начинался береговой уклон, там находился огород и птичий двор, упиравшийся в городскую стену. Владения Аурифабера продолжались еще и за городской стеной, туда можно было попасть, пройдя под аркой, за которой раскинулась зеленая лужайка, кончавшаяся у реки.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15