Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Четверть гения

ModernLib.Net / Подольный Р. / Четверть гения - Чтение (стр. 2)
Автор: Подольный Р.
Жанр:

 

 


      Типичный пример сверхценной идей, оказавшейся верной (сверхценной - потому что она вытеснила из жизни своего автора бесчисленное множество необходимых для полноты этой жизни вещей, включая искусство), - идея Чарлза Дарвина о происхождении видов путем естественного отбора.
      Но согласно подсчетам скептиков гениев на земле сравнительно небольшой процент. И их не берут в расчет ни статистики, ни планирующие органы, ни психиатры...
      А вот число негениев со сверхидеями тоже с трудом поддается учету, но, увы, по противоположной причине.
      В редакции любого журнала, любой газеты, в любом научно-исследовательском институте вам порасскажут невероятные истории об обладателях сверхценных идей.
      Да вот представьте себе, что вы заведуете отделом журнала и перед вами появляется скромный, тихий, явно очень застенчивый человек с сильно потрепанным портфелем. И мягким голосом с убедительными, отнюдь не чрезмерно экстравагантными жестами начинает излагать свои соображения относительно состояния вселенной. По имеющимся у него догадкам, солнечные пятна представляют собой выходные отверстия полых каналов" пронизывающих наше светило насквозь.
      Значит, перед вами "чайник", он же "шизофреник" по общепринятой во всех известных мне редакциях терминологии.
      Разумеется, автору интереснейшей гипотезы не сообщают, что к нему применен один из этих двух терминов. Ему или вежливо говорят, что его теории должны, бесспорно, восхитить сотрудников Пулковской обсерватории, а также Физического института Академии наук. Или... деловито объясняют, что изо всех возможных специалистов его -предположения ближе всего касаются психиатра. Не надо обвинять журналистов в том, что второй вариант встречается крайне редко. Называть в лицо идиотом удобно только хороших знакомых, желательно - близких родственников. И потом, это, увы, еще никого не исправляло.
      Авторы, они же рабы сверхценных идей, склонны обвинять настоящих ученых в невнимании, боязни за свои места, инерции мышления и прочих нехороших вещах. Я тоже склонен считать, что в своих отношениях с этими несчастными ученые вовсе не без вины. Только она - в другом. В двадцатом столетии наука наконец-то получила подлинно всенародное признание. Попробуй-ка после атомной бомбы отрицать общественное значение ее создателей! И тут же ученых охватила настоящая эпидемия самокритики. Почти всегда и почти всюду они подчеркивают теперь относительность своих познаний, сомнительность имеющихся доводов, некатегоричность теорий и предварительность гипотез. И выражают готовность изменить взгляды, если появятся новые факты.
      А журналисты радостно доводят такую точку зрения до десятков миллионов читателей, среди которых не могут не найтись потенциальные хозяева и рабы сверхценных идей. Придет человеку в голову после прочтения научно-популярной статьи мысль, нисколько в общем-то не противоречащая тому, что было в данной статье изложено. И покажется ему эта мысль решением всей проблемы. Только об одном он забудет: что статья поневоле сверхповерхностное изложение идей ученых, что опровергать или подтверждать их доводы надо на уровне научных, а не научно-популярных статей, что для этого часто нужно знать самые сложные из разделов высшей математики.
      Чаще всего, конечно, сверхценные идеи не выглядят уже на первый взгляд безумными. Разве что для специалиста. Один мой знакомый, хороший инженер, отличный спортсмен, разносторонне эрудированный человек, сделал предположение, что вселенная не расширяется, а сужается. Его аргументы звучат вполне научно для любого юриста или биолога, но у астрофизиков от них волосы встают дыбом. Ему же самому тем легче было прийти к подобному выводу, что образование он получил в строительном институте.
      Сверхценная идея доктора геолого-минералогических наук относится к истории, доктора юридических наук - к биологии, и так далее. В своей области эти люди знали слишком много. Зато в чужих областях высказывать новые идеи оказывалось так легко...
      На первой стадии "заболевания" эти идеи представляют собой опасность больше для общества (время от времени о них, случается, печатают поощрительные статьи), чем для авторов. Поначалу ведь это даже не сильное увлечение, а мелкое хобби. Но всякую болезнь надо подавлять в зародыше! У автора сверхценной идеи есть выбор между тремя дорогами. На одной из них сверхценная идея постепенно будет вытеснена идеями просто. На другой - после насмешек друзей и недрузей - идея будет глубоко скрыта, но не забыта и, в общем, так и останется хобби.
      На третьей... На третьей он будет писать в журналы:
      "Если вы примете эту статью к печати, я сочту возможным выслать вам еще шесть, в которых раскрывается происхождение жизни на Земле, излагается классификация элементарных частиц, описывается подлинная картина мира, затуманенная всякими идеалистами и рабами империализма вроде Эйнштейна, Бора и Гейзенберга" :
      Есть у человека в организме невидимая стена, отделяющая мозг от всего остального тела, своего рода фильтр, не пропускающий из крови в нервные ткани возможные яды. Но некоторые вирусы и микробы способны преодолевать этот фильтр (его зовут гематоэнцефалическим барьером). И, как только они проникнут в мозг, крепость оказывается захваченной изнутри. Стены защищают теперь захватчиков. Фильтры отказываются пропускать лекарства. Совсем как в случае с вором, который пробрался в дом незаметно для сторожевого пса. И теперь тот вцепляется в синие штаны . милиционера.
      Вот такая же штука происходит со сверхценной идеей. После того как она закрепилась в сознании, защитные психологические барьеры начинают работать на нее, отбрасывая самые разумные доводы.
      Страшно? Да.
      А ведь я вчера поймал себя на мысли о том, что красное смещение можно объяснить совсем не расширением вселенной (как считает большинство астрономов), а...
      Впрочем, я ведь по образованию историк и избавлю вас от своих рассуждений. Если б и себя тоже!"
      Карл перевел дыхание:
      - Ну, поняли?
      Леонид в отличие от Карла не встал, чтобы говорить, наоборот, он полулег на тахте. И смысл его слов тоже был другим:
      - Говорят, студенты-медики на первом курсе находят у себя все болезни, какие только есть в справочнике, да еще несколько дюжин сверх того. Судя по тебе, на третьем курсе они переносят все эти болезни на других. Бывают же случаи, когда Сверхценная идея оправд вает свое имя! Для меня это тот самый случай. Тот с мый. Я за институт. За институт!
      - Я - против, - Карл не успокаивался. - Всег, считал тебя умным и серьезным человеком, Тихон, а в игрушки хочешь играться. В НСО не понравилос Сорвались изобретения, ты и брысь? Надо уметь пр игрывать.
      - Ну ладно. Я сумасшедший, ты нормальный. Ког, поведешь меня к психиатру? Или сам окажешь первую помощь?
      ...В этот день они расстались поздно. Точнее, в эт день они не расстались вообще. Ведь каждые сутки, к известно, кончаются в двенадцать часов ночи.
      На следующий день Тихон подал заявление о вых де из кружка НСО. Леонид сделал то же у себя факультете. По скандалу, который устроили Тихо в деканате и в комитете комсомола, он мог представь что творилось вокруг Леонида. Фаддеев был звезд первой величины на курсе, но Ленька - солнцем свс го факультета. С друзьями Липатов об университетск реакции на это его решение не разговаривал. Его мать тоже. Впрочем, она вообще перестала разговаривать только с Тихоном, но и с Карлом. А Тихон подумыв, уже об уходе и из МАИ. Играть - так по-крупнок Диплом - на кон. Поскольку у него не было ни род телей, ни влиятельных (на него) родственников, то функции взяли на себя друзья.
      - На что ты будешь жить? - вопрошающе ревел Карл, нависая над Тихоном своим грозным носом.
      - Ну! Найдется. С завтрашнего дня начинаю вес шахматный кружок. Два вечера в неделю, тридца шесть часов в месяц. Тридцать шесть рублей, а институт сами знаете, при тех же рублях стипендии требует времени раз в пять больше. А мне нужно будет много времени - нас ведь теперь только двое с Леонидом. И потом, твой уход губит самую суть идеи - работать у вершин, где сходятся грани. Вдвоем мы можем работать только над ребром. Как господь бог, когда создавал Еву...
      - Вот что, - сказал Карл, - черт с тобой. Сдаю партию. Меняю лагерь. Перехожу на твою сторону. Предаю самого себя. Но при одном условии...
      - Тихон остается в институте, - вступил Леонид, - вот это условие, верно? И я за него. А в случае неприятия - перехожу на сторону Карла. Нас будет большинство. А большинство, милый друг, всегда право. И решай свои мировые проблемы, милый друг, по старинке - в полном одиночестве.
      - Согласен, согласен, ребята. Я знал, что вы меня не покинете. К слову: так и думал, что мы сегодня помиримся с утра у меня левый ботинок раз десять развязывался.
      III. ОНИ ЗАМАХНУЛИСЬ
      Когда три третьекурсника из разных вузов хотят решать кое-какие мировые проблемы, это не может не быть игрой. И они сами это понимали. Но ведь игры бывают разные. И в этой - они верили - выигрыш был возможен.
      Во всех троих жила, насыщая оптимизмом, пускай нелепым, память о школьных удачах. Тогда они собрались вместе - и кончились беды, и все стало удаваться. Почему бы теперь не произойти тому же?
      И на первой странице толстой бухгалтерской книги Тихон красными чернилами написал перечень вопросов, попадающих в ведение НИИМПа:
      любовь,
      дружба,
      счастье,
      талант и гениальность,
      бессмертие,
      предвидение будущего.
      У строчек перечня не было номеров. С чего начинать-это требовалось еще решить.
      Но играть так играть. И в НИИМПе тут же были созданы три отдела: гениальности (заведующий - Тихон); бессмертия (заведующий - Карл); предвидения (заведующий - Леонид).
      Правда, обретение НИИМПом структуры не подвинуло дело его ни на шаг. Даже сама душа всего предприятия, Тихон, как-то отупел после своей победы, обращался с друзьями бережно и никак не мог решить, чем бы их занять. Леонид не был склонен торопить его и торопиться сам. Он почти бездумно отдавался счастью снова ощущать себя одим из Трех Согласных. Некогда было только Карлу. Может быть, именно потому, что совсем недавно ему пришлось выступить против идеи НИИМПа, Карл теперь считал, что он должен продемонстрировать свою лояльность. И на шестое, после пяти бесплодных, заседание "ученого совета" НИИМПа он явился с деловым предложением. В этот день Карл ввалился в квартиру Тихона с опозданием и обнаружил, что его друзья уже успели переругаться.
      Тихон, лежа на тахте, читал книгу; Леонид решал шахматный этюд. Двенадцатилетняя сестренка Карла Аллочка, которую родители присылали к нему время от времени из своего Медведкова - для последующего доклада - и которую он этим утром завез к Тихону посмотреть книжки, тихо сидела в уголке и ленилась. Словом, все было так, будто никакого НИИМПа не существует.
      Вот тут-то Карл и положил, точнее - грохнул на стол две небольшие книжки. Потом торжественно взял одну из них, раскрыл на заложенной странице и громко прочитал:
      - "...В одном из экспериментов несколько пар идентичных близнецов дошкольного возраста упражнялись в составлении фигур из строительных кубиков. Всем были даны одинаковые кубики, с тем чтобы они строили одну и ту же постройку. Но в то время как один из партнеров пользовался картинкой, на которой был помечен каждый кубик, другой держал перед собой модель постройки, в которой кубики были заклеены бумагой. Через два месяца в каждой паре обнаруживались различия в строительном мастерстве. Во всех случаях без исключения близнец, который тренировался вторым, более грудным способом, проявлял себя лучше не только при копировании... но и в творческом создании новых построек". Вот! Об этих опытах рассказывает Шарлотта Ауэрбах в книге "Генетика". А опыты проводились у нас в Москве, в Институте экспериментальной медицины. Выходит, учеба должна быть трудной.
      - Тоже мне новость! - возмутился Леонид. - Тяжело в ученье, легко в бою, это сказал еще Суворов...
      - Да помолчи минутку! И используй эту минутку, чтобы подумать. Итак, наши дети учатся слишком легко. То есть им-то тяжело, но не так, как нужно. Они трудятся, вызубривая выводы, которые мы им даем, вместо того чтобы трудиться, делая эти выводы. Образование не воспитывает таланты, а мешает им проявиться. Вот что получается!
      - О чем речь? -Тихон был в боевом настроении. Что же, по-твоему, цель образования - делать людей гениальными? Ха-ха! Все в обществе направлено обычно на то, чтобы обеспечить этому обществу сохранение своих основ. Так же, как все в организме для того, чтобы он смог выжить и дать потомство. Если общество не справляется со своей задачей, оно гибнет. Слава богу еще, что потомство при этом остается, и на развалинах старого возникает новое общество. И каждое поколение вплоть до девятнадцатого века считало свое общество не просто единственно возможным, но и лучшим из всех ранее существовавших. На черта такому обществу гении? То есть несколько штучек не помешает. Пяток-другой гениев даже нужно иметь, чтобы был какой-то хоть прогресс в науке и искусстве. Но не слишком большой!
      - Похоже на правду, - влез Леонид. - Даю справку. То ли Маркс, то ли Энгельс считал, что один Вильям Шекспир поднял свое время, по крайней мере, на одно поколение - настолько он ускорил прогресс (в самом широком смысле этого последнего слова).
      - Дело говоришь, Леонид! Но что делать обществу с тысячью гениев? Представьте-ка себе скачок в тысячу поколений! Вот оно, общество, и стремится, бессознательно, разумеется, выращивать не гениев, а людей добросовестных и способных, но не больше.
      - Разве всякое общество? - прервал Тихона Карл.
      - Конечно, нет. Наше общество четко осознает себя переходной ступенью, первой стадией. Оно само торопит свой переход в новое качество. Ему нужны гении! Но система-то образования у нас в своей основе прежняя!
      - Лично мне все-таки кажется, - сообщил Леонид, - что гений - это от рождения. И талант тоже. Да и способности.
      - Лично тебе! Это ж из цикла: "Я так думаю, и Гегель тоже так говорил". Да, есть такая точка зрения. Больше того, она господствует. Есть в ней, правда, одно ответвление, оставляющее какую-то лазейку, мол, в каждого заложен какой-нибудь талант, только трудно определить какой.
      - Ерунда! - взорвался Леонид. - Можешь ты послать свой гений по десятку направлений. Талантливый человек во всем талантлив.
      - Например, Эйнштейн, - ехидно сказал Карл. - То-то он ничем в науке, кроме физики, не занимался и не мог заниматься. Даже математический аппарат к его теории другие делали.
      - Это мы отвлеклись в сторону. А по-моему, талант как деньги. Или он есть, или его нет.
      - По-твоему? Плагиатор! Это Шолом-Алейхем сказал.
      Тут не выдержал и Тихон:
      - Ну, по-моему, если говорить серьезно, талант в принципе должен быть врожденным. Чтобы кибернетическая система работала как следует, в ней прежде всего должно быть достаточно элементов...
      - Тогда как быть с близнецами и кубиками? - Карл явно считал свою позицию неуязвимой.
      - Хорошо, - сказал Тихон. - Согласен на компромисс. Сойдемся на том, что талант может, как те же деньги, или достаться в наследство, или "благоприобрестись".
      - Никаких "или", - Карл тверд. - Нас - я имею в виду НИИМП! - устраивает только один тезис: талант приобретается. Иначе нам просто нечего делать с этой проблемой. Нечего - и все. Генетиков среди нас нет. Поэтому к черту. Предлагаю считать гениальность не врожденной. И вообще - за дело надо браться. Взялся за фигуру - ходи! Проголосуем!.. Ты остался один, Тихон. Большинство - за!
      - Вопрос о научной истине решать голосованием? с презрением спросил Фаддеев.
      - Конечно! Сам знаешь, что обычно так и делак Но сюда наверняка можно привлечь еще и статистик Есть ведь школы, из которых таланты десятками выходят. Сериями целыми. Почему? Случайность? Слишком просто. Не-ет, их в этой школе учили правильно. Подбор педагогов...
      - Ну, так слушайте же, - обрадовался Тихон, есть у нас теперь тема для работы - надо исследовать как учат в таких школах, и разработать общие рекомендации.
      - Правильно! - Карл энергично закивал головой. Это можно. Но я хотел предложить другое. Конкретно Надо попробовать вырастить одного-единственного гения
      Хохот друзей никак не смутил Фрунцева.
      - Гения, значит? А в какой области? - с трудом выговорил наконец Тихон.
      - Думаю, в шахматах.
      - Почему?
      - Во-первых, масса удобств. Единственная систем в которой существует четкая классификация талантов Если мы доберемся с подопытным до мастера - уже хорошо. Ну, а ежели он станет гроссмейстером... Это будет блестящее доказательство! И темп подъема по лестнице званий зависит здесь только от самого человека.
      - Ну, у тебя самого-то какой разряд? Как ты его учить на мастера будешь?
      - Не буду, не буду, успокойтесь. Мы найдем только принципы обучения, а обучать будет кто-нибудь другой. Есть у меня один знакомый гроссмейстер. Коллективно мы его уговорим.
      - Ладно, о твоих принципах потом. Но все-таки почему именно шахматы? вступил Леонид. - В конце концов, что мы, не разберемся, если наш гений окажется физиком?
      - А вот на это ответ во второй книжке! - Карл схватил томик со стола. Шахматы, понимаешь, всеобщая модель, хочешь - жизни, хочешь - общества. Модель! Моторчик тут резиновый, но профиль крыла - тот же, Тихон. Сотни тысяч людей хотят стать учеными-физиками - и просто сотни становятся. Десятки миллионов людей хотят стать гроссмейстерами - и просто десятки становятся. Видишь, какой масштаб? Видишь, какой отбор? Куда тут любой науке! А потом, в шахматах мы все понемногу разбираемся... не то, что в науках.
      - Ладно, уговорил. А на ком будем ставить опыт?
      - Об этом я не подумал!..
      - На мне, а?! - раздался умоляющий голос. Аллочка давно уже выбралась из своего угла и напряженно слушала дебаты, хотя наверняка мало что в них понимала.
      - Ха! - Леонид явно обрадовался. - Ну-ка, Карл, расскажи нам о сестричке.
      - Да не годится она для опыта, - старший брат пренебрежительно махнул рукой. - В шашки-то еле двигает, а туда же! И капризна... - отвернувшись от сестры, подмигнул друзьям Карл. - Вот разве что пересилит она себя.
      Леонид мягко пропел:
      - Бог и Ласкер ясно видят: Нонны из нее не выйдет.
      - Ну это-то нам и нужно, - подытожил Тихон. - Нам как раз и нужен человек, который не может случайно оказаться гением от рождения.
      - Да, в этом смысле здесь все в порядке, - подтвердил Карл. - Правда, стоило бы ставить опыт сразу над пятью-десятью объектами: один свидетель - не свидетель, это еще древние римляне знали.
      - Ну для начала сойдет и один... - сказал Тихон. - К слову: так и знал, что мы сегодня до чего-нибудь додумаемся. Ночью мне кошки снились. Что ж, излагай свою идею, Карл.
      - Есть. Только... ты не могла бы выйти на кухню, Аллочка? Там я видел над умывальником "Одиссею капитана Блада". Работа для тебя начнется завтра. Давай, давай, милая девочка. Слышишь? Проваливай!.. А теперь, ребятки, придвигайтесь поближе. Вот мои восемь тезисов. Итак...
      Поскольку тезисы НИИМПа, которых сейчас уже восемнадцать, находятся в настоящее время на изучении в Академии педагогических наук, автор считает себя обязанным воздержаться от их изложения. Мало ли, вдруг они будут признаны неверными. Позволю себе, с оглядкой на ту же академию, изложить два из этих тезисов....
      Во-первых, обучение должно быть дискретным, материал должен подаваться ученику большими и трудными порциями.
      Во-вторых, с самого начала человеку отнюдь не следует что бы то ни было разжевывать. Объяснять подолгу можно только в старших классах, когда у ученика уже не отобьешь привычку думать самому (или уже не привьешь эту привычку). Традиционное обучение направлено на то, что человек сначала узнаёт, получает знания, а потом уже учится думать, то есть использовать знания. Следует же, по мнению НИИМПа, делать как раз наоборот. Сначала давать уменье мыслить, а со знаниями - успеется! А всего тезисов, я уже сказал, было восемь, стало восемнадцать. И все они были отработаны на случае с Аллой.
      А дальше... Чтобы описать Аллочкину карьеру, надо быть сразу Дюма и Конан-Дойлем шахматной доски.
      О, с каким пылом они воспели бы отважные рыцарские удары ладей, пробивающих пешечные забрала перед королем, и бесконечные злодейства централизованных коней, и безудержный напор проходных пешек, и буйство ферзей, и косые взгляды слонов, и мужество королей-выскочек.
      А тут пойдет речь лишь о том, как Алла Фрунцева начинала свой победный путь в шахматные королевы.
      IV. ПЕРВАЯ ЗВЕЗДА
      Всякому, кто хоть немного знал Михаила Федоровича, было легко догадаться, что он в восторге.
      Давно, давно было пора, чтобы в Калининском районном дворце пионеров взошла своя шахматная звезда. Собственно, они всходили, и уже не раз, но через год-другой - такова судьба звезд всех кружков во всех дворцах пионеров переходили на другое небо, институтское. Только их фотографии светили со стен кружковых комнат новым кандидатам в чемпионы...
      Что ж, проходная пешка может превратиться в фигуру. Но с доски при этом она исчезнет...
      Разные пути приводят ребят в шахматные кружки. И каждый из них имеет свои путевые знаки и ухабы. Бескорыстная любовь к золотой игре загорается только в малой толике сердец. Кого-то влечет просто возможность на законном основании вырваться из родного, любимого и до смерти надоевшего дома. Другого прельщает то, что за доской из 64 клеток он равен не только седому папиному товарищу в генеральских погонах, но и грозному Фильке с соседнего двора.
      Третий (третья) знает, что в кружке есть и девочки (или мальчики)...
      Да, в шахматы редко влюбляются бескорыстно. Но влюбленность сменяется любовью, а настоящая любовь уже перестает быть средством. И брак по расчету становится союзом по взаимной склонности.
      Хотя - всегда ли взаимной? В Советском Союзе миллионы любителей шахмат, только тысячи перворазрядников, сотни кандидатов в мастера, впятеро меньше мастеров и две с небольшими дюжины гроссмейстеров.
      На какой стадии шахматиста надо признавать счастливым избранником? Кто ответит на этот вопрос?
      Тихон и Карл держались на сей счет единого мнения. Если человек хочет себя уважать и гарантировать свой лоб от ярлычка с надписью "пижон", он морально обязан набрать первый разряд. Леонид был более скромен и удовлетворялся вторым.
      Все трое единодушно и открыто избегали встреч с мастерами - по точному определению Карла, в целях поддержания престижа. Или, как утверждал Тихон, в интересах сохранения в равновесии системы "гордость - слабость".
      Никто из них не занимался всерьез теорией - только так, раз в год, тратили дня три перед интересным турниром на то, чтобы покопаться в курсах дебютов. Зато никто из них не вздыхал, что вот стоило бы подзаняться теорией - и в гроссы б вышел. Все они знали людей, безнадежно влюбленных в шахматы. Людей, которые всегда в курсе последних дебютных новинок. Людей, что гордятся знакомством с гроссмейстерами и дружбой с мастерами. Людей, которые легко и просто извлекают из бездонных запасов своей памяти длиннейшие варианты, разыгранные на сотнях турниров, начиная с чемпионатов Багдадского халифата. А сами редко поднимаются выше второго разряда...
      И именно эти безответные поклонники служили трем друзьям лучшим доказательством того, что не просто память нужна шахматисту, что знаний одних для победы в игре недостаточно. На то ведь она и игра...
      ...А Михаил Федорович был кандидатом в мастера и руководил шахматным кружком во Дворце пионеров.
      Он, впрочем, был скорее похож на вождя штангистов или боксеров. Лицо и шея из шероховатого кирпича, плечи из железа, чувствовавшегося даже на глаз под пиджаками любого покроя.
      Только врожденная стеснительность и перешедшая меру доброжелательность не дали ему когда-то стать боксером мирового класса.
      В кружке поговаривали, что, узнав именно его историю, написал Владимир Высоцкий слова для своей песни о боксерах:
      Бить человека по лицу;
      Я с детства не могу.
      Радость свою выражал Михаил Федорович не громогласно, а бережно, полушепотом, точно боясь растерять.
      - Нет, ребята, что делается - глазам не верю.
      И было чему радоваться. Пятиклассница, дитятко неразумное, пигалица била в турнире одного за другим маститых четырнадцатилетних второразрядников.
      И на каждом занятии кружка появлялись трое парней явно не школьного возраста. Они приходили, но в шахматы не играли. Только стояли или сидели как можно ближе к столику пятиклассницы. И как только кончалась очередная партия, хищно накидывались на запись.
      Это все было бы лишь странно, и не больше, особенно если учесть, что один из тройки приходился Алле- старшим братом. Невероятное начиналось дальше. Три болельщика девочки не расставляли на доске фигуры, опрокидывая их в спешке, не тыкали Аллу носом в ошибки, не хвалили ее за удачи, как полагалось бы. Просто расставляли молча вдоль записи вопросительные и восклицательные знаки. Потом заставляли читать запись с листа, не пользуясь доской. И варианты просто называли вслух сокращенной нумерацией.
      Аллочка, высокая для своего возраста, чуть сутулая девочка с густыми прыгающими бровями (даже на фотографиях одна из них обязательно оказывалась выше другой), треугольной челочкой на лбу и слегка выступающими скулами, покорно слушала и вполголоса отвечала. Время от времени Михаил Федорович не выдерживал зрелища этой пытки, подходил к друзьям, объяснял, что надо смотреть позиции на доске, тогда легче найти свои ошибки.
      Его обычно вежливо слушали, изредка осторожно вздыхали. Аллочка до возмущения правдивым голосом говорила, что ей совершенно не нужна сейчас доска, Михаил Федорович начинал объяснять, почему, и как, и до какой степени важно и удобно видеть фигуры в натуре, а не в воображении. Ведь она учится, учится на своих ошибках!
      Только однажды самый высокий из трех юношей мягко сказал, крутя в пальцах кончик молодого задорного уса:
      - Простите, то ли Бисмарк, то ли Талейран говорил, что лишь дураки учатся на своих ошибках; он же предпочитает учиться на чужих. Вот так. Да и не должно Алле быть легче; пусть ей будет тяжело!
      - Да ведь для того и существует теория, чтобы знать ошибки чужие, возразил Михаил Федорович, - но нельзя подменять практику одной теорией; теория без практики... А зачем человеку должно быть тяжело? Человеку должно быть легко.
      Парни поспешили согласиться с Михаилом Федоровичем. Он заметил краем глаза и не без удовольствия, как один из них ткнул тайком высокого кулаком в бок, предварительно тихонько чертыхнувшись. Приятно все-таки остаться победителем в споре...
      Но потом Карл на правах старшего брата категорически заявил, что пока запрещает Алле заниматься теорией.
      И в конце концов во время одной партии Михаил Федорович не выдержал. "Боже мой, как эта девчонка разыгрывает дебют. Что, ей трудно заглянуть в учебник?"
      Нет, он этого не потерпит. Турнир турниром, победы победами, а кодекс кодексом, однако он чувствует себя обязанным вмешаться. Дайте только кончиться партии.
      - Сдаюсь, - сказал двенадцатилетний перворазрядник, недавняя гордость кружка, и прикусил губу.
      - Девочка, девочка, - заторопился Михаил Федорович, - давай-ка поглядим, как ты разыграла дебют. Ведь уму непостижимо...
      И тут, как он потом многим рассказывал, произошла неслыханная вещь.
      Между ним и девочкой кинулись, разделив их, трое здоровенных парней.
      - Собирайся, собирайся, сестренка, мама ждет! - торопил один из них.
      - А скажите, пожалуйста, Михаил Федорович, куда бы вы посоветовали обратиться шахматистам послешкольного возраста, если они хотят заниматься именно с вами? - крайне вежливо интересовался второй.
      - Что вы думаете о встречах Алехина с Таррашом в нью-йоркском турнире шести? - настойчиво допрашивал третий.
      И уже когда Аллочка исчезла за дверью, Михаил Федорович услышал мрачное:
      - Большая просьба не разбирать с ней партии. Ни ее, ни чужие. Всю теорию мы берем на себя. Впрочем, хотите принять участие в эксперименте?
      - Каком?
      - Мы решили в полтора года сделать из Аллы мастера.
      - А кто поручится, что перед нами не случай врожденной шахматной талантливости? - по-детски надув губы, мрачно спросил Тихон год и два месяца спустя, когда друзья вернулись с последнего тура женского первенства столицы. Тура, в котором Алла закрепила за собой звание мастера.
      - Но я же вам говорил, что она до двенадцати лет не занималась и не интересовалась даже шашками! - возмутился Карл.
      - Даю справку, - заговорил Леонид, - то ли Нимцович, то ли Тартаковер... нет, нет... ага! Акиба Рубинштейн познакомился с шахматами в восемнадцать лет по учебнику на древнееврейском языке. Попав в большой город, зашел к местным шахматистам, которые продемонстрировали гостю, до какой степени он не умеет играть в шахматы. Он исчез - засел дома за книги, а когда появился вновь вызвал на поединок чемпиона города и показал ему, кто из них сильнее.
      - Вот видите? Рубинштейна же никто специально не воспитывал! Но хуже другое, - Тихон хлопнул рукой по столу, - представьте себе, что Алла не шахматный гений, а гений вообще, только прорезаться он должен был попозднее; мы направили ее дар в шахматное русло. А если она была рождена, чтобы создать единую теорию поля, или новую "Войну и мир"? Или...
      - Женщина-то?! - вырвалось у Карла.
      - Даю справку, - меланхолически заговорил Леонид, пренебрегая предыдущей репликой, - лиц с художественным и научным талантом особенно сильно тянет к шахматам. Известны скрипачи-виртуозы, композиторы и художники, у которых приходилось отбирать шахматы, чтобы заставить заниматься "делом их жизни".
      - Ничего, - Карла все это не смущало, - ты слышал про Филидора, Тихон?
      - Слава богу.
      - Кто это был?
      - Шахматист. Великий.
      - Ага! А он еще был композитором. И очень видным. А помнят его лишь в одном качестве. Так что же важнее оказалось: шахматы или музыка?
      - Бесполезный спор! - отрубил Леонид. - Дело сделано. Надо решать, повторять ли опыт?
      - А по-моему, затевать снова историю с шахматами будет просто скучно, сказал Карл. - Надо попробовать что-нибудь новенькое. Я - за то, чтобы воспитать великого физика.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7