Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Обитель духа

ModernLib.Net / Фэнтези / Погодина Ольга / Обитель духа - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 1)
Автор: Погодина Ольга
Жанр: Фэнтези

 

 


Ольга Погодина
Обитель духа

      Тот, кто побеждает в шести битвах из десяти, следует правилам звезд. Тот, кто побеждает в семи битвах из десяти, следует правилам солнца. Тот, кто побеждает в восьми битвах из десяти, следует правилам луны. Тот же, кто побеждает в десяти битвах из десяти, – искуснейший из полководцев, но может зайти слишком далеко.
Сунь Цзы

ПРОЛОГ

       В хрониках Шан сказано: этот мир случился оттого, что обезьяна стала пускать мыльные пузыри. Произошло это так: выйдя к Желтой реке напиться, обезьяна увидела, как бог судьбы Синьмэ сидит у воды и забавляется, пуская мыльные пузыри над ее поверхностью. Улучив момент, когда бог отвернулся, обезьяна схватила тростинку и с силой дунула в нее. Оттуда вылетела целая гроздь мыльных пузырей. Оплодотворенные слюной бога, оставшейся на кончике тростинки, они превратились в миры. С тех пор, подобно грозди винограда, эти миры продолжают витать в Великой Пустоте Шу, тесно прижатые друг к другу, и в каждом из них отражается то, что происходит в других. Но воля Синьмэ такова, что происходит это в них разновременно или немного иначе,–  подобно тому, как искажаются черты лица на всякой выпуклой поверхности.
       Отсюда и проистекает дар людей, умеющих предсказывать будущее: они могут заглядывать за границу других миров, в которых все, что происходит здесь, уже случилось. Однако при толковании вещих снов человеку сведущему всегда следует помнить, что каждый из этих, так похожих на наш, миров – другой. Оттого подобные откровения чаще всего неясны и бесплодны.
       Потому не следует воспринимать всерьез слова пророчества, которые взволновали чернь на площади Шамдо в базарный день. Женщина, распространявшая эти вредные слухи, была допрошена незамедлительно. Ее непричастность к заговору доказана под пыткой. Пророчество же ее, в котором мне поступило соизволение разобраться, гласило, что зеленоглазый варвар с севера покорит весь мир, и Срединная империя падет к его ногам, подобно червивому плоду. Исходя из своих ничтожных магических возможностей, я нижайше уверяю Господина Шафрана в том, что безумная женщина видела в своих откровениях не этот, но другой мир. Мир, в котором это уже случилось пятьсот лет назад. Или еще случится.
 
       Из донесения Сюй Ши, придворного гадателя, императору в год 1354 от начала правления императора Кайгэ. Месяц Кленов, восьмой день.
       Резолюция Первого Министра: за малозначимостью на доклад не представлять.
 
       Год 1359 от начала правления императора Кайгэ, третий день месяца Сливы
       Донесение начальника караула наместнику провинции Западный Гхор
       Выражая нижайшее почтение Хранителю Шафрановой печати, докладываю: сегодня при осмотре каравана, прибывшего через перевал с запада, был схвачен подозрительный человек. При нем обнаружено пять камней величиною с орех, именуемых опалами. На вопрос об их происхождении человек отвечал, что такие камни добывают в горах северные варвары из горного племени лханнов и меняют их ургашским торговцам на зерно, виноград и фиги. Обмен держится в большой тайне, так как подобная торговля для Ургаха безмерно выгодна. Человек же этот после примененных к нему мер убеждения весьма покладист и утверждает, что знает, где именно лханны прячут свои сокровища. Прошу Вас распорядиться насчет него и конфискованных у него ценностей.
       Резолюция начальника провинции Западный Гхор: освободить и доставить для допроса.
 
       Год 1359 от начала правления императора Кайгэ. Месяц Хризантем, семнадцатый день.
       Наместник провинции Западный Гхор–  Первому Министру.
       Доклад о состоянии дел в провинциях.
       Следуя высочайшему повелению, мы внимательно следим за происходящим на севере. Последние гадания явственно указывают, что северное направление входит в долгий и неблагоприятный для него период И (разобщенность), а потому военную угрозу для наших земель следует считать преувеличенной. Эти люди (если их возможно называть людьми, подобно жителям Срединной) грубы, тупы, неотесанны и совершенно не имеют представления о дисциплине. Они не знают величайших достижений цивилизации–  счета и письма, живут в странных складных домах и не брезгуют сырым мясом, которое, напротив, считается у них деликатесом. Поклоняясь деревянным божкам, они намазывают им голову бараньим жиром в качестве приношений. Большинство из них так бедны, что им приходится наниматься в рабство к более богатым соплеменникам. Они часто ведут между собой войны с большими потерями с обеих сторон, однако не имеют представления о регулярных маневрах и военных сооружениях. Их единственным воинским достоинством являются отличные навыки управления лошадьми, их единственным богатством–  стада полудиких животных, которые по качеству мяса и шкур значительно уступают равнинным.
       Всего варварских племен двенадцать, из них самыми сильными считаются джунгары. К прискорбию, их хан отверг наши дары и принял наших посланников весьма сдержанно. В связи с этим мы были вынуждены изменить свои первоначальные планы и использовать иные возможности для проведения желаемой Вами политики. Однако успех в этом деле тем не менее достигнут. Благодаря скрытому маневру с нашей стороны, намечавшийся военный союз под предводительством джунгаров развалился. В настоящее время девять из двенадцати степных племен охвачены войной. Камнем преткновения послужило нападение племени ичелугов на маленькое горное племя лханнов, искусно спланированное с нашей помощью. Выполняя свою часть уговора, ичелуги продали нам на границе всех захваченных пленных. Остальная добыча столь ничтожна, что не заслуживает упоминания. Пользуясь случаем, нижайше просим Вас оповестить, будут ли какие-то указания насчет дальнейшей судьбы пленных? По нашему скромному разумению, всех их следует уничтожить вместе с иными свидетельствами.
       Резолюция Первого Министра: утверждаю.

Глава 1
ВЛАСТЕЛИН СТЕПЕЙ

      Осень 1371 года от начала правления
      императора Кайгэ по куаньлинскому календарю
      Месяц Кленов
 
      В полдень пошел снег. Прилетел вместе с северным ветром, высекая из глаз невольные слезы, – такой же жесткий, колючий, всепроникающий. Небо быстро потемнело, длинные рваные клочья облаков превратились в мутно-серые реки, а потом в сплошной – от края до края – небесный поток, уносящий прочь последние остатки тепла.
      Илуге вместе с десятком других пастухов находился на летнем выпасе, по ту сторону Горган-Ох. Весной стада племени перегоняли по еще крепкому льду реки в пойму и вместе с ними кочевали к северу. Места здесь считались безопасными: за кромкой долины тянулись на двадцать конных переходов каменистые безводные пустоши, северная граница Великой Степи. Потому военные дозоры оставались на берегу реки, а дальше пастухи следовали за стадами налегке, имея при себе одно кнутовище и небольшой запас сухой еды. Да еще ургух – плащ из дубленой овечьей шкуры, который легко можно было свернуть и приладить на спину мохноногим лошадкам.
      Десятник пастухов, кривоногий Менге, поднял к небу обветренное рябое лицо и поскреб пятерней подбородок:
      – Ы-ы-х… Рано в этом году. Если сейчас к дому откочуем, скотина тощей останется, жира не нагуляет. Зимой, как собаки, кости грызть станем.
      Сгрудившиеся вокруг пастухи молчали. Прав Менге, сейчас уйти – навлечь недовольство хозяев. Но и оставаться при стаде – без теплой одежды, на промозглом ветру – никому не хотелось.
      – Замерзнем же, хозяин, – проблеял из-за чужих спин узкоплечий Хэ, потирая покрасневшие пальцы. Раб был из южных земель, он и в жару-то постоянно дрожал и кутался, а теперь и вовсе выглядел жалко: губы побелели, кожа приобрела странный серовато-землистый оттенок.
      – Невелик ущерб, если и подохнешь! – рыкнул на него Менге. – Работник из тебя – что скакун из тарбагана. Вот вернемся, скажу хозяину, чтоб продал кхонгам на рудники, если ты немедля же свою вонючую пасть не закроешь!
      – Может, разделимся? – предложил Торган, молодой пастух из свободных.
      Менге зыркнул на него исподлобья, но промолчал: в этого и палкой рвения не вколотишь. Он по весне привел в юрту жену. Надо думать, только и мечтает по возвращении распустить ей пояс.
      Старик пожевал губы, обежал взглядом полные надежды лица. Он уже привык к тому, что на летний выпас к нему отдают рабов – большей частью из тех, кто попал во временное рабство из-за долгов или по бедности. Стремясь побыстрее отработать долг, они изо всех сил старались быть расторопными и послушными помощниками. Такие не сбегут. Да и куда бежать? К соседям? В рабство еще более тяжкое, если не на верную смерть?
      – Ладно, – решился Менге, еще раз взглянув на хмурое небо. – Разделимся. Те, кто пойдет вперед, отдадут свои ургухи. Эва! – резко осек он жалобный ропот. – Кто замерзнуть боится – пускай остаются тут, с нами. Веселее будет.
      Он хищно ощерился, глядя, как пастухи виновато отводят глаза и переминаются с ноги на ногу. Помолчав, добавил:
      – И пускай заберут сосунков: молодняк по такой погоде держать тут нечего, померзнут.
      – Эй, а как мы в одних безрукавках добираться будем? – в ужасе закричал Хэ.
      Взгляд Менге сделался прямо-таки ощутимо неприятным, узкие глаза полузакрылись, а рука красноречиво легла на кнутовище:
      – Глупый раб всегда сам скажет то, за что его высекут, – процедил он, и Хэ обеспокоенно втянул голову в плечи – как бы не оставили.
      Раздвигая пастухов, вперед протиснулся Эсыг, напарник Менге. Его сивые нечесаные волосы были до сих пор заплетены в воинские косицы, хоть Эсыг уже и утратил это право, оставшись в последнем набеге без левой ступни.
      – Ладно, Менге, пускай едут, – прогудел он, как из бочки. – Оставим еще пару кнутов, да больше и не надо, продержимся.
      Все, затаив дыхание, уставились на старого воина: как бы не спугнуть неожиданную удачу! Один Тургх нетерпеливо приплясывал на месте. Этот рослый парень с хитроватыми глазами и копной курчавых волос всегда лез в заводилы, хоть и без особого толку. Он был прижитком – тем, кого мать прижила от чужака. То не считалось каким-то особым позором, поскольку его мать хоть и бедна, а юрте своей была хозяйка. Но для юношей с чистой кровью все же находилось занятие получше, чем топтаться на дальнем выпасе с калеками и рабами. Впрочем, Тургх, похоже, от этого не страдал. Как и от избытка скромности.
      – Эсыг дело говорит! – выкрикнул он, не удержавшись. – Тут уж дело для настоящих мужчин! А слабаки пущай вертаются – под женскими-то юбками оно завсегда теплей!
      – Тому петуху, что громче кукарекает, первому и в котел попасть, – хмыкнул Менге. – Вот и поглядим, что из тебя за мужчина. Остаешься ты, и… и ты. – Менге нарочито медленно оглядел замерших пастухов, заскорузлый палец описал полукруг и ткнул, конечно, в Илуге.
      Остальные украдкой выдохнули, пряча проступающее на лицах облегчение. Никого бы не обрадовала такая участь – почти до самого дня Йом Тыгыз болтаться по промерзшей степи, а потом гнать в ледяную шугу упирающееся стадо. Только у Тургха было счастливое лицо нашедшего казну. Дурак человек, такой из одного пустого хвастовства сам себя высечет.
      Илуге на выбор Менге только коротко кивнул. По его узкому, горбоносому, так отличному от остальных лицу давно было сложно определить, что он на самом деле думает. Илуге носил на теле достаточно отметин, чтобы теперь при любых обстоятельствах сохранять это вот равнодушное выражение. Которое вполне могло бы сойти за покорность, если бы не какая-то пугающая сосредоточенность в холодных, светло-зеленых, как у волка, глазах.
      Он был слишком высок, слишком беловолос. Среди низкорослых, смуглых косхов Илуге с детства выглядел наотличку. А ко всему этому быть рабом – значит притягивать беды, что одинокое дерево в грозу.
      Хотя ему-то как раз не было никакого повода торопиться. Даже глупый суслик – и тот по своей воле в силок не полезет. А он – человек. Говорят, человек становится рабом потому, что чем-то прогневил Вечно Синее Небо, и следует терпеливо ждать, когда духи перестанут гневаться. Чем же он виноват? И чем виновата Янира? Она же была совсем крохой, когда их, как баранов, ичелуги гнали прочь от разграбленного становища… Потом пленных разделили, и всех, кроме десятка детей, неспособных перенести дорогу, угнали куда-то на юг. Больше никого из соплеменников они не видели.
      У ичелугов жизнь была несладкой. Илуге по любому поводу сильно секли, он даже носил кангу, но смиреннее от этого не становился. Потому от него были рады избавиться и продавали дешево: кому нужна собака, кусающая руку, что ее кормит? Да только Хораг, нынешний хозяин Илуге, знал, что делал, когда покупал лханнского волчонка вместе с сестрой. Когда бьют тебя, это можно стерпеть. Можно умереть, иногда так даже лучше. Чужой же болью, чужой жизнью смиряют самых непокорных.
      Янире тогда очень повезло. Девочку заприметила борган-гэгэ, мать вождя, и Хорагу ничего не оставалось делать, как отдать ее в услужение. Борган-гэгэ была вздорной и грозной старухой, и от ее служанок все держались на почтительном расстоянии. Теперь за жизнь сестры можно было не опасаться – если, конечно, не уронит старухе на колени котел с кипятком. Но с этого момента Илуге, хоть и продолжал втайне мечтать о побеге, оказался связан прочнее самых крепких пут. С годами боль и ярость утихли, только иногда, будто старые рубцы на спине, в сердце что-то начинало ныть глухо и тревожно.
      Хораг отдал Илуге к Менге подпаском в ту же весну. Работа была по большей части грязная и тяжелая – как раз из тех, на которые ссылают за провинность. Но было в ней одно-единственное преимущество, которое в глазах Илуге делало ее сносной. Менге – то ли привыкнув за долгие годы ко всякому, то ли из природного чувства справедливости – никому не потакал, но ни на ком и не отыгрывался. Да и вину свою на других спихнуть не норовил. Скажем, прошлый год, когда он, Илуге и еще двое пастухов слишком сгрудили стадо при перегоне, и под ярким весенним солнцем лед на Горган-Ох проломился… Илуге тогда попытался было выгородить старика (не сдюжит же!), взять вину на себя. Но Менге только зыркнул на него исподлобья, отодвинул плечом и вышел к позорному столбу, под плети, – первым…
      Однако с тех пор – Илуге чувствовал это – старик ему зла не желает. Оставил при себе – пусть, злым языкам работы меньше. Пара-тройка злорадных взглядов, брошенных на него уходящими пастухами, только подтверждала это. Пусть.
      Илуге поежился, плотнее запахиваясь в ургух. Кроме ургуха, у Менге еще была небольшая войлочная скатка, которую в случае сильной метели можно превратить в навес. Да и это разве от чего спасет? Все равно что пятерней лысину прикрывать… А только все лучше, чем возвращаться.
      Он со скрытой тревогой следил за поспешными сборами. Менге вместе с Торганом отбирали самых маленьких ягнят и телят из жалобно мычащего и блеющего стада. Для того чтобы гнать несмышленышей и кормить их в пути, пришлось отобрать и большинство стельных телок. Наконец под вопли животных и людские окрики отобранная отара двинулась к реке и медленно потянулась на юг, подгоняемая все усиливающейся непогодой.
      Менге, перегнувшись через луку седла, неторопливо сплюнул вслед уходящим:
      – Несладко придется и им. На броде через Горган-Ох мальков придется перевозить на руках, вымокнут… Но если они мне потеряют хоть одного ягненка…
      – Нам тоже тут не медом намазано, – буркнул Эсыг, искоса поглядывая на небо, продолжающееся плеваться хрупкими ледяными комочками. – Завтра надо будет откочевать ближе к сопкам, они прикрывают от ветра. Да там можно и разжиться чем-нибудь…
      Запас еды, которую брали с собой пастухи, состоял из высушенных полосок вяленой козлятины, муки из поджаренного ячменя и чжан – прессованных высушенных листьев горного кустарника. К этому иной раз разрешалось набрать и молока, из которого тут же, сами, сбивали масло и делали хурху – лепешки из сухого творога, или айран. Забой скота, вверенного пастухам хозяевами-скотоводами, карался смертью. За каждую потерянную или павшую голову следовало суровое наказание: увеличение срока отработки долга или – для рабов – битье палками. Хораг, хозяин Илуге, владел не менее чем четвертью пасущихся стад. Случись что, Илуге лучше и не возвращаться…
      – Эй, Илуге! – Тургх замахал рукой. – Сюда!
      Менге отдал юношам свою скатку. Сейчас Тургх пытался растянуть войлок на колышках, чтобы защищал хотя бы от ветра и снежной крупы, которая уже вовсю набивалась за ворот и отвороты сапог. Совместными усилиями они установили навес, настолько крохотный, что еле смогли там поместиться.
      Эсыг запалил костер. В такую погоду глупо было бы пытаться отойти – стадо сбилось в плотный ком, подставив ветру лохматые бока с космами длинной грубой шерсти. В поисках крох тепла многие коровы и овцы уже стояли вплотную друг к другу, шумно дыша и складывая друг на друга печальные, терпеливые морды. Менге достал из мешка кожаный походный бурдюк, перелил в него воды из меха и сунул в разгорающийся огонь нагревательные камни.
      Тургх и Илуге выбрали место посуше – там, где снежная поземка еще не превратилась, смешавшись с землей, в ледяную вязкую жижу, – и протянули над костром замерзающие пальцы. Какое-то время молчали, согреваясь, покачивая головами, сосредоточенно вбирая мгновения тепла.
      – Да, давненько такого не было, – словно соглашаясь с ними, протянул Менге. – Почитай, пятнадцать лет хожу со скотом, а чтобы раньше, чем наступит месяц йом, – не помню. Бывало, в это время займутся дожди, – тоже не сладко, особенно когда дня три без продыху поливает… Степь развезет, всюду лужи, под ногами чавкает, молодняк увязает, мерзнет… Залезешь в войлоки, а снизу тоже подтекает, и мокро, и холодно – тьфу! И с места нельзя двинуться, пока не прояснит… А вот чтобы так, сразу, снегом завалило – не помню. У кхонгов – дальше на восток, такое случается, на ихних взгорьях. Ну так то выше гораздо, там уже и Крох-Ог начало берет… А у нас – нет. Плохая то примета. Ранняя будет зима и суровая, помяните мое слово. Одна ранняя зима – к беде, две – к вареной лебеде, а как три прийтить – тут и войне быть…
      – Давай без своих вечных присказок, Менге, – оборвал Эсыг. – Нынче времена мирные. Десять зим, поди, не воюем. Джунгары только шалят, скот уворовывают, ну да это несерьезно, это у них мальки щеголяют. Кхонги тоже затихли, из своих каменных нор носа не кажут. И на юге, слышал я, свара между уварами и койцагами тоже закончилась вроде вничью…
      – А из-за чего бились-то? – встрял Тургх.
      – А пес их разберет, – сплюнул Эсыг. – Началось все с той старой истории с ичелугами, а потом пошло-поехало… Слышал я, последний раз из-за бабы свара у них вышла. Тьфу, песий народ и есть! Из-за одной бабы воинов на корм волкам двенадцать зим отправляли. А теперь затихли, обескровели. Ждут, пока ихние бабы новых нарожают.
      – А ойраты, наши восточные соседи?
      – Вот им-то кхонги и надавали по зубам в последний раз, – хохотнул Эсыг. – Из ойрата воин, что из крота – куница! Они ходить в набег не привыкли. Окраинное племя, одно слово. Это не то как нам: только успевай озираться! Подняли они на войлоках юнца говорливого, а тот и надумал кхонгские серебряные рудники разграбить. Знаете же, небось, что кхонги в своих горах норы роют, а в тех норах серебряные жилы текут. А уж как куют кхонгские кузнецы – глаз не оторвешь, хоть воину побрякушками тешиться и не пристало. Однако кхонги – они ведь не только побрякушки ковать горазды. Были бы более воинственными – давно бы нас под себя подмяли. А так, живут себе, только уж ты к ним не суйся. Вот и ойраты, как сунулись – так и высунулись. Правда, юнца своего обратно по частям принесли.
      – А тэрэиты?
      – А что тэрэиты? Тэрэиты тоже. Разбили мегрелов, взяли в плен ихнего вождя. Теперь вроде как вместе управляют. Только какой там вместе, когда один у другого кинжал за спиной держит… Но все же мир.
      – Не мир это, – проворчал Менге, – а затишье перед бурей.
      На его лице, освещенном огнем костра, резко обозначились все морщины, и теперь оно казалось вырезанным из коры какого-то диковинного красноватого дерева.
      – Тысячу зим идет раздор в степях, – покачал головой Эсыг. – Сто племен, сто вождей, сто распрей. И все – на руку куаньлинам, этим церемонным слизнякам. Пока сквозь ущелья Трех Драконов рекой утекают рабы, а взамен – никчемные побрякушки, да клинки, чтоб верней убивать друг друга. Пройдет зима, две – и все начнется заново: война за чужой скот и чужих женщин, месть за убитых… Все начнется снова…
      Илуге опустил глаза, чтобы не выдать блеснувший в них недобрый огонек. Кому, как не ему, знать, что такое война и что она с собой приносит? Может, у ичелугов и были причины напасть. А только ему все равно. Он отомстит каждому из них – когда-нибудь…
      – А куаньлины могут напасть? – спросил Тургх. – Эру-лен рассказывал, у них огромное, специально обученное войско и разные приспособления для войны.
      – А зачем? – горько усмехнулся Эсыг. – Зачем им тратить силы, сынок? Мы, степняки, для них – что собака, охотящаяся за собственным хвостом: пока она вертится, можно зайти в юрту и все вынести.
      – Но ведь многие понимают, как оно на самом деле, – осторожно сказал Илуге. Обычно он предпочитал помалкивать – себе дороже. Но за долгие годы, что они провели бок о бок, Илуге заслужил от обоих стариков если не уважение, то хотя бы некоторую симпатию. Ему дозволяли слушать. А иногда и говорить.
      – Понимают. И что с того?
      – Почему же не найдется того, кто объединит все племена и не создаст единое племя? Если всех вместе собрать – большое выйдет войско, и куаньлинам не устоять!
      – Это только с глупого языка слетает легко, – отмахнулся Эсыг. – Где найти такого вождя, который не выставит вперед свой род и свое племя, на зависть и злобу другим? Который собьет в одно стадо и джунгаров, и ичелугов, и охоритов, и всех прочих? Примирит все вековые обиды? Заставит все шальные головы забыть о соблазне ограбить соседа или умыкнуть чужую невесту, – а сколько раз из-за этого начинали кровавые распри?
      – А что же шаманы не вмешаются? – выспрашивал Тургх. – Что же не вмешаются духи предков, которые все видят и все знают?
      Менге неторопливо, с оттяжкой отвесил юнцу подзатыльник.
      – Ты, сопляк, такие вещи к ночи не поминай. А то понавыползет поглазеть на тебя…
      – Глянь-ка, Менге. Вода согрелась. – Эсыг сунул палец в бурдюк и облизал его. – Айда, подставляй!
      У каждого имелся крепко сшитый кожаный мешочек для еды. Если плеснуть на сушеное мясо немного горячей воды, через какое-то время, размокшим, оно становится даже вкусным. А если залить листья чжан, наболтать туда жареной муки, добавить соли и масла, – получится сытное горячее варево, с которым можно попытаться уснуть. Менге раздал всем из висевшего у седла бурдюка масла с последнего раза, столько, сколько смог зачерпнуть пальцем. Негусто, но и того было за радость. Илуге почувствовал, как его внутренности наполняются теплом.
      – А теперь вон отсюда! – рыкнул Эсыг. – Скотина, если кто подойдет близко, такой шум поднимет, что никаких часовых. А мы таки посидим еще чуток, а то от нашего храпа у вас, юнцы, перепонки лопнут!
      – Как же, лопнут! – ворчал Тургх, пытаясь одновременно влезть в ургух и заползти под войлок. – Просто у Эсыга есть чего покрепче листьев чжан, да делиться не хочет.
      – Нам какое дело. – Илуге дал увальню умоститься и начал укладываться тоже: один ургух наземь, вторым укрыться, прижаться вплотную к боку Тургха. Ноги, оттаявшие было у костра, вновь начали мерзнуть. А войлоки Менге для него коротковаты. Придется, ети их, ноги подвертывать…
 
      Янира отбросила за спину мешавшую ей медную косу и выпрямилась. Не без труда. Борган-гэгэ являлась женщиной во всех смыслах внушительной и массировать ей ноги было занятием не их простых. Старуха возлежала на груде подушек в своем шатре и блаженно шевелила большими пальцами ног, на которых, как у мужчин, росли короткие жесткие седые волоски. Сама борган-гэгэ занималась выщипыванием собственных бровей, которые без этой процедуры были бы достойны всяческого внимания. На почтенной даме был надет расшитый фиолетовыми цветами роскошный куаньлинский халат – подарок сына, в нескольких местах не слишком красиво заляпанный жиром. Борган-гэгэ выдрала у себя еще один толстый седой волос, дернулась и ворчливо заверещала:
      – Что ты меня щипаешь еле-еле, лентяйка! Давай шевелись.
      – Я стараюсь, борган-гэгэ, – послушно сказала Янира, усиливая нажим. Ее пальцы ныли. Она незаметно покосилась на откинутый полог юрты: тени стали длинными, а это значит, скоро принесут ужин. После ужина у старухи всегда улучшалось настроение.
      – Ну и времена нынче настали, – разглагольствовала старуха. – Нынче рабы стали вровень с господами, не бьет их никто. А ведь совсем недавно, до войны с джунгарами, бывало, за малейший проступок плетьми драли до крови. А как еще, если такие, как ты, только и норовят побездельничать. Вот верну тебя обратно твоему хозяину, скажу: забирай свой подарок, никчемная оказалась девчонка, ничего не умеет…
      – Это через пять-то зим? – усмехнулась Янира. – Право, борган-гэгэ, хозяин Хораг будет рад получить меня обратно. За меня взрослую сейчас дадут куда больше!
      – Дура девка, – фыркнула старуха. – Нашла чем гордиться! Продадут задорого, и будешь какого-нибудь толстопузого хряка ублажать. Или тебе того и надо? В возраст вошла, засвербило? Смотри, коли увижу – прикажу сечь, пока шкура со спины не слезет!
      – Вовсе нет, – оборвала ее Янира, улыбаясь. – Мне и здесь хорошо. Да только меня, бедную, каждый день в дурных мыслях подозревают. Как тут не подумать, что любой удел лучше, чем незаслуженно терпеть обиды…
      – На обиженных воду возят. – Старуха наконец поняла, что ее дразнят, и разулыбалась. – Вот если б тебя за эти пять зим хоть раз высекли – тогда другое дело. Да больно я мягка. Совсем ослабла после смерти нойона Галзут-Шира. Что я теперь? Никчемная старуха! А то, случись ему отлучиться, и всем племенем управляла… И уж делала все как надо!
      – Не сомневаюсь, что у вас это отлично получалось, – хмыкнула Янира. – То-то весь Совет Племени до сих пор обходит эту юрту за десять шагов…
      – Да эти сопляки на моей памяти еще с голым задом бегали, – выпятила губу борган-гэгэ. – Что я, не знаю, что у них на Совете происходит? Сядут, напыжатся, будто думу умную думают, а сами глазами зырк-зырк: как бы побольше для себя отхватить! Еще хорошо бы просто за свое добро радели. Это хоть и зазорно, а простительно. Да только больше всего, простит Небо, задницами своими меряются: кто впереди кого сел, да кто перед кем не так шапку заломил. Вот в чем дни свои проводят, мне ли не знать! Насмотрелась!
      – Разве может такое быть? Конечно же, мудрые вожди заботятся лишь о нашем общем процветании, – благочестиво косясь на хозяйку, сказала Янира.
      – О твоем процветании забочусь я, и – ох! – по-моему, я слишком щедра! Ну кто еще, скажи, потчует рабынь с барского стола?
      – Тот, кто боится, что их отравят, – насмешливо бросила Янира.
      Подбородок борган-гэгэ дернулся: стрела попала в цель.
      – Ах ты, неблагодарная негодяйка, – завопила она, запуская в Яниру шелковой подушкой. – Я придумала эту сказку, чтобы посадить тебя, безродную замарашку, за свой знатный стол, а ты еще и дерзишь?
      – О, разве я о вас, борган-гэгэ? – защищалась Янира. Ее глаза, густо-синие, как горная горечавка, смеялись. – Да мне бы и в голову не пришло…
      – Госпожа Хотачи. – Полог шатра дернулся. Показалась голова второй постельной служанки, Муйлы. – Соблаговолите ужинать?
      – Соблаговолю, – барственно махнула пухлой, унизанной перстнями рукой госпожа Хотачи, и Муйла, скинув кожаные башмачки без задников, внесла в шатер уставленный яствами поднос.
      В душе борган-гэгэ привязанность к девушке явно боролась со страхом. Отпустив Муйлу, она даже протянула руку к куску баранины, но владевшая ею столько лет мания не желала выпускать ее из рук: пальцы борган-гэгэ скрючились, а потом сжались в кулак.
      – Ешь, – приказала она Янире.
      Решив, что на сегодня хватит испытывать терпение хозяйки, Янира принялась за обе щеки уписывать вареную баранину, жаренных на вертеле уларов и вкуснейшие сырные лепешки, не переставая расхваливать искусство повара и щедрость борган-гэгэ. Наконец голод в старухе пересилил подозрительность, и она протянула руку, как обычно, выхватив кусок, который уже взяла было Янира.
      «Я бы ее пожалела, если б могла, – подумала девушка. – В конце концов ее муж, сын и еще боги знают сколько родственников было отравлено. Но мне от этого не легче. А лучше б я ее хотя бы ненавидела…»
      После ужина борган-гэгэ, вытерев о подушки жирные руки, подобрела и пожелала послушать, как Янира играет на куаньлинской цитре: у девочки с детства неплохо получалось, и теперь она действительно могла гордиться собой. Нежные, щемяще чистые звуки расползались в вечернем воздухе, унося за собой, поднимаясь выше, к начинающему темнеть небу, – там, за пределами шатра…
      – Мой сын опять собрался жениться, – неожиданно сказала госпожа Хотачи, задумчиво глядя, как в маленькой жаровне мерцают принесенные Муйлой угольки. – Мало ему трех жен. Надеется, что женитьба обеспечит ему мир с кхонгами.
      – А разве не так происходит? – мягко спросила Янира.
      – Что ты знаешь об этом, девочка, – невесело засмеялась борган-гэгэ. – Думаешь, мы, дочери вождей, особенно отличаемся от таких, как вы? Да нас точно так же продают ради своей выгоды, но только отцы и братья, а это куда обидней. И за свою жизнь я не раз видела, как клятвы за брачным столом нарушаются раньше, чем жениха разует невеста!
      – Но ведь племя уже десять лет живет в мире… – нерешительно пробормотала Янира. Она часто вела такие разговоры с хозяйкой и хорошо знала, когда нужно промолчать, а когда – сказать что-нибудь, поддерживая беседу.
      – Как будто в этом такая заслуга моего сына, – неожиданно горько скривилась старуха. – Нас, косхов, просто до поры до времени не принимают в расчет. Мы зажаты между могущественными соседями, словно мышь в когтях орха. Тот, кто пойдет на нас – кхонги ли, джунгары, ойраты или увары с койцагами, – тут же должен ожидать, что на него нападут остальные. А сами мы вряд ли сможем защитить себя. Последняя война нас вконец обескровила, воинов нет, одни рабы да кони, – все равно что жирный беспечный тарбаган под носом у голодной лисицы. Рано или поздно кто-то наплюет на благоразумие… Надо было бы нам перенять джунгарский обычай Крова и Крови – о нем во времена моей молодости еще вспоминали…

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5