Современная электронная библиотека ModernLib.Net

В ожидании Олимпийцев

ModernLib.Net / Альтернативная история / Пол Фредерик / В ожидании Олимпийцев - Чтение (стр. 1)
Автор: Пол Фредерик
Жанр: Альтернативная история

 

 


Фредерик Пол

В ожидании Олимпийцев

1. ЧТО ТАКОЕ НЕ ВЕЗЕТ...

Если бы я описывал все это в романе, то главу о последнем дне своего пребывания в Лондоне назвал бы «Что такое не везет...». А денек был самый препаршивейший: конец декабря, самый канун праздников. Холодно, мокро и вообще – паршиво (я уже упоминал, что это был Лондон?), но все были охвачены ажиотажем, связанным с ожиданием: буквально только что объявили, что Олимпийцы прибудут не позднее августа будущего года, так что каждый заранее балдел от восторга. Свободного такси мне найти не удалось, так что на встречу с Лидией я опоздал.

– Ну, как там в Манахаттане? – спросил я, садясь рядом с ней в кабинке, сразу же после скорого поцелуя в знак приветствия.

– Так себе, – ответила она, наливая мне выпить. Лидия тоже была писательницей... Во всяком случае, они называют себя так. Она из тех, кто волочится хвостом за всякими знаменитостями, записывает все сплетни и анекдоты про них, а потом все это публикует в книжках для простаков. Но ведь это не настоящий писательский труд, в нем нет ни капельки творчества. Правда, бабки это дает приличные, да и сам сбор данных, как называет этот процесс Лидия, сплошное удовольствие. Сама она тратила на шастание за знаменитостями массу времени, что совершенно не способствовало нашему собственному роману. Лидия подождала, пока я выпью первый стакан, после чего спросила:

– Ты уже закончил свою книжку?

– Не называй ее «моей книжкой», – ответил я. – У нее имеется название – «Ослиная олимпиада». После обеда я иду по поводу нее к Маркусу.

– Я бы не назвала это потрясающим, – заметила Лидия. Она всегда охотно делится своим мнением относительно того, что ей не нравится. – Тебе не кажется, что уже поздно писать еще один научный роман про Олимпийцев? – Потом она умильно улыбнулась и добавила: – Юл, мне надо тебе кое-чего сказать. Только сначала выпей.

Я уже знал, что меня ждет, и это была первая на сегодня невезуха.

А ведь я своими глазами наблюдал весь процесс. Еще перед ее последней «исследовательской» поездкой за океан я стал подозревать, что поначалу пламенное чувство Лидии ко мне слегка притухло, посему не был обескуражен, когда теперь, без всяких предисловий, она заявила:

– Юл, у меня есть другой.

– Понял, – сказал я. Нет, я и вправду понимал, поэтому налил себе еще один, третий стаканчик, в то время, как она рассказывала:

– Это бывший космический пилот, Юл. Бывал на Марсе, на Луне, везде. И вообще, парень чудесный. Ты не поверишь, но он у нас еще и чемпион по борьбе. Ясное дело, такое частенько случается, он женат, но поговорит про развод, когда дети немного подрастут.

Тут она с вызовом поглядела на меня, явно желая, чтобы я назвал ее дурой. Но я не собирался чего-либо говорить вообще, но, на тот случай если бы собрался, Лидия тут же добавила:

– Только не надо говорить, что ты об этом думаешь.

– А я ничего и не думаю, – запротестовал я. Она вздохнула.

– Ты хорошо перенес это, – сказала она, но прозвучало это так, будто я ее разочаровал. – Выслушай меня, Юлий. Я вовсе не подстраивала все это заранее. Можешь поверить, я испытываю к тебе массу симпатии. Мне бы хотелось, чтобы мы оставались друзьями...

Где-то с этого места я перестал ее слушать. Она говорила еще о чем-то, в том же духе. Но если что и застало меня врасплох, то это подробности. В принципе, осознание конца нашего романа я принял даже чересчур спокойно. Мне всегда было известно, что Лидия питает слабость к сильным людям. Хуже того, она никогда не уважала того, что я писал. Как и многие другие, она презирала научные романы, изображающие будущее и приключения на дальних планетах – так чего мне было ожидать?

Поэтому я попрощался с ней улыбкой и поцелуем (и то, и другое не было слишком уж сердечным) и направился в контору к своему издателю. А вот там уже меня встретила другая неудача. И от нее стало действительно больно.

Редакция Марка располагалась в старом Лондоне, над рекой. Это старая фирма, в старом здании, и люди, работающие здесь, тоже немолодые. Когда фирме нужны были для работы чиновники или редакторы, сюда обычно принимают бывших преподавателей, ученики и студенты которых уже выросли и в них не нуждаются. Фирма переподготавливает их для новой деятельности. Понятное дело, это относится только лишь к низшим должностям; высшие, как, например, сам Маркус – это свободные работники управляющего звена с постоянным жалованием, с правом на вечные, обильно подливаемые спиртным обеды с авторами, которые заканчиваются чаще всего уже значительно позже обеденного времени.

Мне пришлось ожидать целый час: явно, что сегодня случился именно такой обед. Я не сердился, так как был свято уверен, что наша встреча будет краткой, приятной и выгодной в финансовом отношении. Мне было хорошо известно, что «Ослиная олимпиада» – один из лучших моих научных романов. Даже название было хитро продумано. У книжки был подтекст в классике, аллюзия к «Золотому Ослу» Луция Апулея двухтысячелетней почти давности. Классические сюжеты я превратил в комический, приключенческий рассказ о пришествии истинных Олимпийцев. Я заранее могу определить, понравится книжка или нет, и в данном случае уже знал, что читатели буквально набросятся на нее.

Когда, в конце концов, я добрался до Маркуса, у того были остекленевшие глаза, как и всегда после обеда с автором. На столе лежала машинопись моей книги.

И вот тут-то я увидал приколотую к ней карточку с красной каймой, и это был первый знак плохих вестей. Карточка была заключением цензора, а красная кайма означала запрет на издание.

Марк не стал меня томить.

– Мы не можем это издать, – сказал он, ложа руку на машинопись. – Цензоры наложили запрет.

– Они не имели права! – взвизгнул я, из-за чего сидящая в углу пожилая секретарша окинула меня неприязненным взглядом.

– Но ведь посмели, – парировал Марк. – Могу даже сказать, что тут написано: «...характер романа может оскорбить членов делегации Галактического Консорциума, которых принято называть Олимпийцами...» И еще: «...что угрожает безопасности и спокойствию Империи...» Тут имеется еще целая куча различных слов, в сумме означающих «Нет!». Ни о каких переделках нет и речи, абсолютное вето. Теперь это уже макулатура, Юл. Забудь о ней.

– Но ведь все пишут про Олимпийцев! – простонал я.

– Все писали, – поправил меня Марк. – Сейчас, когда «они» уже близко, цензоры предпочитают не рисковать.

Маркус развалился в кресле, потирая глаза. Он явно жалел, что не отправился вздремнуть, вместо того, чтобы рвать мне сердце. А потом добавил усталым голосом:

– Так что ты собираешься делать, Юл? Напишешь для нас что-нибудь вместо этого? Только, понимаешь, надо будет сделать быстро. Секретариат не любит, когда кто-нибудь затягивает сроки выполнения договора больше чем на месяц. И это должно быть что-то приличное. Ни в коем случае для отмазки не пытайся вытащить какое-нибудь старье из ящика своего письменного стола. Впрочем, я и так уже все видел.

– Демон подери, да как же я смогу написать совершенно новую книжку за месяц?! – воскликнул я.

Маркус пожал плечами. Сейчас он выглядел еще более сонным и еще менее заинтересованным моими проблемами.

– Не можешь, так не можешь. Остается только вернуть аванс.

Я тут же сбавил обороты.

– Да нет, в этом необходимости нет. Хотя и не знаю, закончу ли я за месяц...

– А я знаю, – перебил он меня, снова пожав плечами. – Идея у тебя имеется?

– Марк, – терпеливо сказал я, – у меня всегда есть идеи для новых книг. Таков уж профессиональный писатель. Это же машинка для производства идей. У меня всегда идей больше, чем я могу использовать...

– Так что? – уперся он на своем.

Тут уж я сдался, поскольку, если бы сказал «да», ему сразу же захотелось бы узнать, а что это за идея.

– Ну, еще не совсем... – признался я честно.

– В таком случае, – решил он, – направляйся-ка сразу же туда, где берешь свои идеи. В любом случае, то ли на предоставление книжки, то ли на возврат аванса – у тебя всего тридцать дней.

Вот вам и издатель! Все они одним миром мазаны. Сначала такие милые да говорливые во время долгих обедов с винцом да с оптимистическими разговорчиками о миллионных тиражах, когда тебе тут же суют договор на подпись. А потом сразу же хамеют, требуют, чтобы им еще и готовый материал предоставляли. А если его не получают, или же когда цензоры дают запрет, то нет уже никаких приятных пирушек, одни лишь размышления на тему, как это будет выглядеть, когда эдилы бросят тебя за долги в тюрьму.

Пришлось воспользоваться советом Марка. Я знаю, куда надо бежать за идеями, и это не Лондон. Впрочем, никакой разумный человек и не останется в Лондоне на зиму в связи с погодой и нашествием чужеземцев. Лично я до сих пор никак не привыкну к виду рослых, туповато-деревенского типа приезжих с Севера или же смуглых индусок или арабок в самом центре города. Говоря по правде, меня часто привлекает этот их красный кастовый знак и парочка черных глазок, блещущих из подо всех их одеяний и заслон. Можно сказать так: то, что мы придумываем, всегда волнует сильнее, чем то, что видим. В особенности же, к примеру, когда лицезреем низкую и плотную британку типа Лидии.

Поэтому я купил билет на ночной экспресс в Рим, где собирался пересесть на водолет до Александрии. Упаковывался я серьезно, не позабыв о соломенной шляпе от солнца, с модными широкими полями; про жидкость, отгоняющую насекомых, и – а как же! – о табличках и стилосе, на тот случай, если в голову все же забредет какая-нибудь идея для книжки. Египет!... Город, где как раз начинается зимняя сессия конференции, посвященной Олимпийцам... где я буду находиться среди ученых и астронавтов, несомненно пышущих идеями для новых научных романов, которые я напишу... и где будет тепло...

И где эдилы моего издателя с трудом найдут меня, в том случае, если никакая идея меня не посетит.

2. ТАМ, КУДА ИДУТ ЗА ИДЕЯМИ

И никакая идея так меня и не посетила. Я был несколько разочарован. Кое-какие из моих лучших романов родились в поездах, самолетах и на кораблях, потому что никто не мешает, да и я сам никуда не могу удрать, поскольку идти-то некуда. На этот раз ничего из этого не вышло. Все время, пока поезд волочился по мокрой и пустынной зимней английской равнине, я сидел, держа табличку перед собой и приготовив стилос к незамедлительному действию. Но даже и тогда, когда мы въехали в тоннель, поверхность таблички оставалась девственно чистой.

Творческий ступор случался в моей карьере уже не в первый раз. Это как бы профессиональная болезнь любого писателя. Но на этот раз было паршивей всего. Я ведь и вправду возлагал большие надежды на «Ослиную олимпиаду», даже рассчитывал, что она выйдет в свет как раз в те чудесные дни, когда Олимпийцы лично появятся в нашей Солнечной системе, что само по себе будет шикарной рекламой, и книжка разойдется сумасшедшим тиражом... А что самое паршивое, я уже растратил весь аванс. У меня оставался кое-какой совершенно скромненький кредитец.

Уже не в первый раз я стал подумывать над тем, как бы оно было, если бы мне заняться другим делом. Пойти, например, на государственную службу, как хотел мой отец.

Впрочем, особого выбора у меня и не было. Родился я в трехсотую годовщину с начала покорения космоса, и мать рассказывала, что первым сказанным мною словом было «Марс». Еще она говорила, что это вызвало некое недоумение, так как она сразу же подумала про бога, а не про планету, и они с отцом стали серьезно подумывать, а не послать ли меня по духовной линии. Но когда я уже научился читать, все прекрасно знали, что я свихнулся на космосе. Как и большинство ровесников (тех, что до сих пор любят мои книги) я воспитывался на отчетах космических экспедиций. Мне исполнилось чуть больше десяти лет, когда были получены первые снимки с зонда, посланного к Юлии, планете, кружащей в системе Альфы Центавра. На снимках были кристаллические структуры и деревья с серебряными листьями. Я переписывался с одним парнем, проживавшим в одной из пещерных колоний на Луне, и буквально запоем вчитывался в сообщения о погонях эдилов за преступниками на спутниках Юпитера. Я не был единственным из ровесников, кого очаровал космос, только никогда уже не вырос из этого.

Естественно, я стал писать научные романы; больше ни о чем понятия у меня не было. Как только заработал первые деньги за фантастику, тут же бросил должность секретаря посла с западного полушария и попытался жить исключительно литературным трудом.

И мне это даже неплохо удавалось. Скажем, могло быть и хуже. А уж говоря точнее, я держался на некотором, пусть не всегда и ровном по значимости, но уровне – два романа в год. Причем, свое хобби – красивых женщин, как, например, Лидия – мог удовлетворять благодаря дополнительному заработку, когда мои книжки дожидались театральной или телевизионной постановки.

Именно тогда и стали поступать сигналы от Олимпийцев, и производство научных романов предстало в совершенно новом свете.

Понятно, это было самым сенсационным известием за всю историю человечества. Выходит, существуют и другие разумные существа, населяющие окрестности звезд нашей Галактики. Только мне никогда не приходило в голову, что это событие повлияет на меня непосредственно, если не считать первоначальной радости и восторга.

А ведь сначала, действительно, была радость. Мне удалось проникнуть в ту самую радиообсерваторию в Альпах, где были записаны первые сигналы, и я слыхал их собственными ушами:

бип УА бип бип ИИ бип УА бип бип бип ИИ бип ИИ бип УА бип бип бип бип ИИ бип ИИ бип ИИ бип УА УУУУ бип ИИ бип ИИ бип ИИ бип ИИ бип УА бип бип бип бип бип

Это сейчас все кажется совсем простым, но понадобилось какое-то время, прежде чем кто-то додумался, что означают эти первые сигналы Олимпийцев. (Понятное дело, тогда еще Олимпийцами их не называли. Их и сейчас не называли бы так, если бы какое-то влияние имели священники, до сих пор считающие, что это чуть ли не святотатство. Ну а как, в конце концов, прикажете называть подобных богам существ с неба? Название принялось сразу же, а священникам оставалось только согласиться.) Не стану скрывать, что первым, кто расшифровал эти сигналы и приготовил ответ, был мой добрый приятель Флавий Сэмюэлус бен Сэмюэлус. Этот ответ мы и послали – тот самый ответ, что через четыре года проинформировал посылавших сигнал Олимпийцев, что их услыхали.

Тем временем, все привыкали к волшебной новой истине: мы не одиноки во Вселенной! Рынок поглощал абсолютно любое количество научных романов. Моя следующая книжка называлась «Боги из радио», и типографиям не удавалось удовлетворить спрос.

Мне казалось, что так будет всегда. Так и могло быть... если бы не пугливые цензоры.


Тоннель я проспал, впрочем, и все остальные, включая и трансальпийский, а когда проснулся, поезд уже подъезжал к Риму.

Хотя таблички оставались такими же девственно чистыми, я чувствовал себя значительно лучше. Воспоминания о Лидии уходили, до предоставления нового научного романа у меня было еще двадцать девять дней; причем, Рим – это всегда Рим! Пуп Вселенной! Ну, если не считать всех тех новых астрономических знаний, которые могли сообщить Олимпийцы. Во всяком случае, это самый замечательный и великолепный город в мире. Здесь происходит все!

Не успел я послать стюарда за завтраком и переодеться в свежую одежду, как мы уже были на месте, и надо было выходить из поезда под крышу громадного, шумного вокзала.

Я уже несколько лет не видел Рима, но Вечный Город со временем не меняется. Тибр все так же вонял. Новые жилые небоскребы все так же эффективно закрывали древние руины, разве что подойти слишком уж близко; все так же досаждали мухи, а молодые римляне все так же осаждали вокзал, навязывая свои услуги в качестве проводников по Золотому Дому (как будто кто-то из них мог пройти сторожевые посты Легионов), предлагая попутно купить священные амулету или собственную их сестру.

Поскольку когда-то я работал здесь одним из секретарей проконсула народа чирокезов, в Риме у меня оставались друзья. Но, так как мне не пришло в голову предупредить их о своем приезде, я никого из них не застал. Выбора не оставалось, пришлось ночевать в многоэтажном постоялом дворе на Палатинате.

Комната была бессовестно дорогой. В Риме вообще все дорого – и поэтому, люди вроде меня живут в глухой провинции типа Лондона. Но я пришел к мысли, что пока придут счета, то либо найдется способ удовлетворить Маркуса, а значит получить и остальные деньги, либо дела пойдут настолько паршиво, что несколько дополнительных долгов погоды не изменят.

Придя к этому выводу, я решил себе позволить роскошь нанять слугу. Выбрал улыбчивого, мускулистого сицилийца, ожидающего в бюро по найму прямо в вестибюле постоялого двора, дал ему ключи от багажа, приказал отнести все в номер, а потом заказать билеты на завтрашний водолет в Александрию.

И вот тут счастье стало ко мне милостивей. Когда сицилиец вернулся ко мне за следующими поручениями в винный погребок, где я проводил время, он сообщил:

– Гражданин Юлий, я узнал, что некий гражданин завтра тоже поплывет в Александрию. Не желаешь ли ты разделить с ним каюту?

Это приятно, когда наемный слуга старается сэкономить твои расходы.

– А кто он такой? – спросил я, хотя своим тоном уже выражал согласие. – Не хотелось, чтобы попался какой-нибудь зануда.

– Можешь проверить сам, гражданин Юлий. Он сейчас в бане. Это иудей по имени Флавий Сэмюэлус.

Через пять минут я уже разоблачился и, завернувшись в простыню, осматривался по тепидарию.

Сэма я заметил сразу же. Он лежал, вытянувшись и прикрыв глаза, в то время, как массажист разминал его старое, жирное тело. Не говоря ни слова я растянулся на соседнем каменном столе. Когда Сэм со стонами перевернулся на спину и открыл глаза, я сказал:

– Привет, Сэм!

Чтобы узнать меня, ему понадобилось какое-то время, так как перед баней он снял контактные линзы. Но после усиленной мимики лица расцвел улыбкой:

– Юл! – воскликнул он. – Как тесен мир! Я ужасно рад тебя видеть!

И протянул руку, чтобы взять меня под локоть, по-настоящему сердечно, как я и ожидал. Помимо всего прочего в Флавии Сэмюэлусе мне нравится то, что он меня любит.

А другая его черта, которая мне тоже страшно нравится в нем – это факт, что хоть мне он и конкурент, при всем при том является для меня живым и неисчерпаемым источником идей. Дело в том, что Сэм тоже пишет научные романы. Но, тем не менее, он не раз помогал мне разобраться в научной проблематике моих произведений. Посему, когда я услыхал от сицилийца имя Сэма, мне сразу же пришло в голову, что именно он более всего и пригодился бы мне в сложившихся обстоятельствах.

Сэму уже как минимум семьдесят лет. Он совершенно лысый, а на макушке у него большое коричневое старческое пятно. Кожа на горле обвисла, а веки сами падают на глаза. Но, разговаривая с ним по телефону, ни за что об этом не догадаешься. У Сэма энергичный, звучный голос двадцатилетнего юноши, равно как и ум: ум исключительно интеллигентного двадцатилетнего юноши. Он весьма легко приходит в восторг.

Это усложняет массу вещей, поскольку ум Сэма работает быстрее, чем следует. Поэтому с ним бывает очень трудно объясняться, так как он обычно забегает на три-четыре предложения перед собеседником. Случается, что то, о чем он говорит с тобой – это не ответ на твой последний вопрос, но на тот, о котором ты еще не успел и подумать.

Истина неприятная, но романы Сэма продаются лучше моих, и только его очаровательная личность – причина того, что я еще не возненавидел его за это. Над всеми нами Сэм имеет то преимущество, что он профессиональный астроном. Научные романы же пишет исключительно ради развлечения, в свое свободное время, которого много не бывает. Свою работу он посвятил, в основном, управлению полетом собственного космического зонда, что кружит над Дионой, планетой Эпсилона Эридана. Я могу согласиться с его успехами (и, следует признать, его талантами), поскольку он никогда не скупился для меня на идеи. Поэтому, когда мы уже согласовали, что возьмем общую каюту на водолете, я поставил вопрос напрямую. Ну ладно, почти напрямую:

– Сэм, – обратился я к нему, – меня беспокоит одна вещь. Когда Олимпийцы приземлятся, что это будет означать для всех нас?

Я знал, что направляю вопрос нужному лицу. Сэм знал про Олимпийцев больше всех на свете. Но от него не следовало ждать простого ответа. Он поднялся, обтягивая простыню, жестом отослал массажиста, весело поглядел на меня своими умными черными глазами, выглядывавшими из под кустистых мохнатых бровей и спадающих век.

– А что, тебе нужна идея для нового научного романа? – спросил он.

– Сотня подземных демонов! – выругался я мрачно и решил не ходить вокруг да около. – Сэм, я прошу тебя не в первый раз. Но теперь мне и вправду нужна помощь. – И я рассказал ему всю историю о романе, на который цензоры наложили запрет, про издателя, который тут же потребовал что-то взамен – или же моей крови, на выбор.

Он стал задумчиво жевать сустав большого пальца.

– А про что была эта твоя книжка? – спросил он, явно заинтересовавшись.

– Сэм, это сатира. «Ослиная олимпиада». Про то, как Олимпийцы прибывают на Землю с помощью телепортера, но сигнал при этом искажается, и один из них случайно превращается в осла. Там есть парочка неплохих шуток.

– А как же, Юл. Смеются уже двадцать с лишним веков.

– Нуууу... Я же и не говорил, что это совершенно оригинальная идея, а только...

Сэм покачал головой.

– Мне казалось, что ты умнее. А чего ты ожидал от цензоров: чтобы они позволили сорвать самое важное событие в истории человечества ради какого-то глупого научного романа?

– Он не такой уже и глупый...

– Глупо рисковать тем, что Олимпийцы смогут обидеться, – решительно перебил меня Сэм. – Лучше уж вообще о них ничего не писать.

– Но ведь все это только и делают!

– Их никто не превращал в ослов, – заметил мой приятель. – Придумки в научных романах тоже имеют свои границы. А когда пишешь про Олимпийцев, находишься с такой границей совсем рядом. Любая случайность может послужить поводом отказа от встречи с нами, и такой шанс для нас может уже не повториться никогда.

– Они этого не сделают...

– Ой, Юл, – сказал Сэм, скривившись. – Ну что ты можешь знать о том, что они сделают или не сделают? Так что цензоры приняли самое правильное решение. Кто знает, какие они, Олимпийцы?

– Ты знаешь, – сказал я. Он рассмеялся, хотя смех этот был чуточку деланным.

– Я бы очень хотел этого, Юл. Мы знаем о них лишь то, что это не обычная разумная древняя раса; у Олимпийцев имеются собственные моральные нормы. Честно говоря, что это за нормы, нам не известно. Допустим, что ты в своей книжке предполагал то, как Олимпийцы дадут нам кучу различных вещей, таких как лекарство против рака, новые наркотики или даже вечную жизнь...

– А какие именно наркотики они могли бы нам дать? – заинтересовался я.

– Молчи, пацан, и выбей у себя из головы подобные идеи. Дело в том, что для Олимпийцев твои безрассудные идейки могут быть аморальными и отвратительными. А ведь ставка слишком высокая! Для нас это единственный шанс, и нам нельзя его профукать.

– Но мне же нужен замысел, – простонал я.

– Нуу... – согласился он, – видимо так. Мне надо подумать над этим. Давай помоемся и пойдем отсюда.


Под душем, во время одевания, во время легкого обеда Сэм говорил только о приближающейся конференции в Александрии. Я слушал его с удовольствием. Помимо того, что ему всегда было что рассказать, у меня уже затеплилась надежда, что я-таки напишу новую книгу для Маркуса. Если мне кто и мог помочь, так это Сэм. Он всегда принимал вызов, никакая проблема не могла его смутить.

Несомненно, именно потому он первым разгрыз загадку этих многочисленных ИИ и УА Олимпийцев. Если принять, что бип это «1», ИИ – это «плюс», а УА – это «равняется», тогда бип ИИ бип УА бип бип означает попросту: «1 плюс 1 равняется 2».

Это было совершенно просто. Но нужно было обладать супермозгом Сэма, чтобы подставить под сигналы числа и объявить всему миру, что это банальнейшие арифметические задания – за исключением таинственного УУУУ.

бип ИИ бип ИИ бип ИИ бип УА УУУУ

Что должно было означать это УУУУ? Особый способ представления числа «четыре»?

Сэм, конечно же, догадался сразу. Как только он услышал сигналы, то сразу же послал телеграфом из своей библиотеки в Падуе решение:

«Сообщение требует ответа. “УУУУ” – это знак вопроса. Ответ такой – “4”».

И к звездам выслали следующее послание:

бип ИИ бип ИИ бип ИИ бип УА БИП БИП БИП БИП

Тем самым человечество сдало вступительный экзамен, и начался медленный процесс установления контакта.

Ответ Олимпийцев пришел только через четыре года; стало ясно, что они находились не очень близко. Стало ясно и то, что они не были дурачками, чтобы посылать сигналы с планеты, обращающейся вокруг земли, находящейся в двух световых годах от нас, потому что такой звезды попросту нет. Ответ пришел к нам из космоса, где наши телескопы и зонды ничего не нашли.

За эти четыре года Сэм увяз во всем этом по уши. Он первым доказал, что что существа со звезд специально выслали слабый сигнал, дабы удостовериться, что на него сумеют ответить представители расы, стоящей на соответствующем техническом уровне. Он был из числа тех нетерпеливых, которые уговорили власти Коллегиума начать передачу всякого рода математических формул, а потом и простых словосочетаний, чтобы посылать Олимпийцам хоть что-то, пока радиоволны доберутся до места пребывания межзвездных путешественников и вернутся с ответом.

Понятное дело, Сэм был не единственным. Он даже не стал руководителем исследований по разработке общего словаря. Помимо Сэма есть более лучшие языковеды и криптоаналитики.

Но это именно он, уже в самом начале, обратил внимание на то, что время ответа на наши сигналы неустанно сокращается. А это означало, что Олимпийцы летят к нам.

Вскоре началась передача мозаичных образов. Они поступали в виде последовательностей сигналов «бии» и «баа», причем каждая последовательность насчитывала 550564 группы. Кто-то довольно скоро вычислил, что это 742 в квадрате. Тогда последовательность представили в виде квадратной матрицы, меняя все «бии» на белые точки, а «баа» – на черные. На экране возникло изображение первого Олимпийца.

Эту картинку помнит каждый. Все на Земле, кроме совсем уж слепых, видели ее. Ее передавали все станции мира, но даже слепые слушали анатомические описания, даваемые комментаторами. Два хвоста. Мясистый, похожий на бороду клочок, свисающий с подбородка. Четыре ноги. Игольчатый гребень вдоль... скорее всего, позвоночника. На отростках скульных костей широко расставленные глаза.

Первый Олимпиец не имел ни на грамм пристойности, но уж чужим был несомненно.

Когда дальнейшая последовательность оказалась очень похожей на первую, именно Сэм сразу же заявил, что это чуть-чуть повернутое изображение того же существа. Олимпийцам понадобилось 41 изображение, чтобы представить полнейшее подобие одного из них...

А потом они стали транслировать изображения остальных. До сих пор никому, даже Сэму, не приходило в голову, что мы будем иметь дело не с одной сверхрасой, но, как минимум, с двадцатью двумя. Потому что именно столько изображений различных существ было нам показано, и каждое последующее было страшнее и удивительнее предыдущего.

В этом один из поводов, почему священники и не любят, когда этих небесных гостей называют Олимпийцами. По отношению к римским богам мы довольно экуменичны, но ни один из них ни в малейшей степени не походит на кого-нибудь из тех, так что некоторые, особенно пожилые, служители культа никогда не переставали бубнить о кощунстве и святотатстве.

На половине третьей перемены блюд нашего обеда и второй бутылки вина Сэм прервал описание последнего сообщения от Олимпийцев (в котором те подтверждали прием наших передач, касающихся истории Земли), поднял голову и послал мне лучистую улыбку.

– Есть! – сказал он. Я глянул на него, непонимающе хлопая глазами. Честно говоря, я не слишком обращал внимания на то, что он рассказывает, потому что сам присматривался к смазливой официанточке из страны киевлян. Она привлекла мой взгляд, поскольку... ну, я хочу сказать, не только потому, что у нее была великолепная фигура и совсем немного одежд, закрывающих ее, но потому, что на шее у нее был золотой амулет гражданки. То есть, она не была рабыней, что меня заинтриговало еще сильнее. Я не люблю ухаживать за рабынями, в том мало чести; но вот эта девушка меня заинтересовала.

– Ты меня слушаешь? – поинтересовался Сэм.

– А как же. Что у тебя есть?

– У меня есть решение твоей проблемы, – радостно объявил тот. – Причем, идея не только для одного научного романа, а для целого нового их вида! Почему бы тебе не написать, что произойдет, если Олимпийцы вообще не прилетят?

Мне очень нравится то, как одна половина мозга Сэма занимается решением проблем, в то время как другая делает нечто совершенно другое, вот только сам я не всегда успеваю успеть за ним.

– Не очень понял, что ты имеешь в виду. Если я напишу о том, что Олимпийцы не прилетят, будет ли это так же плохо, как если напишу, что они прилетят?

– Нет, нет! – замахал он руками. – Слушай меня внимательно. Отвлекись от Олимпийцев вообще. Напиши про будущее, которое могло бы наступить, но не наступит.

Официантка склонилась над нами, забирая грязную посуду. Я знал, что ей слышно, когда прозвучал мой с достоинством произнесенный ответ:

– Сэм, вот это уже совершенно не мой стиль. Возможно мои романы продаются и не так хорошо как твои, но какая-то толика чести во мне еще осталась. Я никогда не пишу о том, что сам считаю совершенно невозможным.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4