Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Оборотень

ModernLib.Net / Боевики / Приходько Олег / Оборотень - Чтение (стр. 1)
Автор: Приходько Олег
Жанр: Боевики

 

 


Олег Приходько

Оборотень

Весенний погожий вечер. За городом уже сняли доски с заколоченных на зиму дач, буйствовала листва — молодая, крепкая, сочная. Медленно, словно нехотя, садилось жаркое солнце.

Есть такой давно осмеянный литературный штамп: «Ничто не предвещало беды»… Но жизнь очень часто не соответствует расхожим стереотипам, и если бы кто-нибудь сказал, какое злодейство свершится на исходе сияющего дня, его ждала бы участь Кассандры, чьим пророчествам, как известно, никто не верил.

Катя была на втором месяце. С этим известием и ездили в Лунево к ее родителям, которые перебрались на дачу и до осени в Москву наведываться не собирались. Глаза Кати светились счастьем, как, впрочем, и всегда. Непросто было ее будущему супругу завоевать эту полногрудую, длинноногую девятнадцатилетнюю красавицу, гордую и неприступную, как положено девушке из хорошей семьи.

Полгода назад она сказала «да!», полгода молодожены прожили как у Христа за пазухой в прекрасной двухкомнатной квартирке на одной из тихих улиц центра столицы, окруженные участием родных, знакомых и близких, зачастую выражавшимся в изрядной толике презренного металла. Жизнь сорокалетних «стариков» словно перетекала в их юных детей — со всем наработанным и унаследованным. И уже набирал силу пока еще какой-то нереальный будущий наследник двух родов…

Два месяца из девяти уже прошли. А значит, оставалось семь…


Семеро смелых вышли из леса. Смелости им придавала водка — по полбутылки на брата. Мощный наркотик поставил крест на остатках воспоминаний о законах, совести и тому подобной «лабуде».

Любители гремучей смеси увидели веселую девчонку, размахивающую косынкой, автомобиль на обочине и водителя, склонившегося над мотором.

— Э-эй, ребята! Подтолкните, пожалуйста! У нас стартер барахлит! — задорно крикнула девчонка. Наверное, она была благодарна этому стартеру (или что там заело?) за маленькое забавное приключение на дороге. — Пожалуйста!..

«Великолепной семерке» только того и надо было.

Водитель посмотрел на приближающуюся группу, улыбнулся и юмористически развел руками.

— Спасибо, мужики! Пятнадцать минут загораем, хоть бы одна собака остановилась.

Но при виде откровенно бандитского обличья коротко стриженных юнцов улыбка исчезла с лица владельца машины. В голове промелькнуло короткое слово: «Семь».

— Ничего соска, земляки? — плотоядно хмыкнул толстый коротышка и схватил девушку за грудь.

Пощечина последовала незамедлительно.

— Ты, подонок! — крикнул водитель и схватил коротышку за плечо.

Удар по голове вышиб сноп искр из глаз шофера, заставил обхватить голову руками и присесть. Второй удар — ногой в лицо — повалил его на землю.

Словно пестрая змея из рассказа Конан Дойла, стремительно уползал по дороге поток машин. Катин испуганный крик потонул в мерном шуме моторов и шелесте шин.

— Гля, какая чернявенькая! — прохрюкал прыщавый и запустил своей жертве пятерню между ног. — А там ты тоже брюнеточка, а?

— Пусти! Гадина, мразь! — кричала Катя.

Ее муж рванулся изо всех сил, ткнул в кого-то кулаком, слабо и неточно. Не столько страх, сколько неистовая, неизведанная доселе ненависть мешала соображать, замедляла реакцию. В один миг померкло солнце. Град беспорядочных ударов обрушился на негодяев, которые держали несчастную девушку и с жеребячьим ржанием повторяли: «Во сиськи, в натуре!» Ответом были приемы героев крутых видиков. В пах, в живот, по голове… Сознание оставило парня.

Пьяные юнцы заткнули Кате рот и потащили ее в «Жигули». Двое зажали девушку потными телами, третий вскочил за руль.

Подонки действовали слаженно, будто заранее распределили обязанности. Пока прыщавый верзила расправлялся с Катиным мужем, остальные разогнали машину, и та завелась, как назло, послушно.

«Пестрая лента» автомобилей равнодушно уползала к столице, сотни пар глаз пялились на дорогу, задние подпирали впереди идущих. Все знали: нужно остановиться, помочь, но не были уверены в том, что остановятся другие…

Он очнулся в пыли, густо орошенной кровью. Сколько лежал на обочине — не знал. Наверное, минуту. Вполне хватило, чтобы синие «Жигули» растворились в безумном потоке.

«Догони! Догони! Догони!» — пульсировала в голове единственная мысль.

Никак нельзя было понять, в какую сторону бандиты повезли его жену. Вначале он пристроился к потоку и побежал, понимая, насколько это бессмысленно; потом стал призывно, требовательно размахивать руками, показывая то на шоссе, то на разбитое лицо, и наконец выбежал на скоростную полосу и встал.

— Стойте! Остановитесь!!. Эй! Кто-нибудь! Да остановитесь же!!! — раздался душераздирающий крик.

Но змея, извиваясь, все ползла и ползла. Говорят, змеи не могут слышать.

Лютая ненависть, обида, гнев — все, что осталось живого — теперь были направлены на нее, на змею. В подсознании отложилось единственно неизменное, на всю жизнь: «Люди! Гады! Не прощу!»

Когда же его наконец подобрал пожилой водитель многотонного «КрАЗа», ему было все равно, с какой стороны восходит и куда садится беспощадное солнце.

1

Следователь Акинфиев в последнее время сильно сдал. И немудрено: внезапная кончина любимой жены кого угодно выбьет из колеи. Он осунулся, в одночасье поседел и, казалось, потерял всякий интерес к жизни.

Коллеги, как могли, старались ему помочь. Так, из шестидесяти четырех дел к концу августа у Акинфиева осталось двадцать шесть, да и те несложные.

Александр Григорьевич был человеком умным и образованным, ремесло свое знал хорошо и работал на совесть, но возился, как правило, долго и сроков никаких не выдерживал.

Случилось так, что в середине августа из окна собственной квартиры при неустановленных обстоятельствах выпал тихий молодой человек двадцати трех лет от роду. Врагов мирный юноша при жизни не имел, «в связях, порочащих его, замечен не был». Никакого последнего послания, даже традиционного «Прошу никого не винить…» покойный не оставил. По факту смерти было возбуждено уголовное дело, но результаты экспертиз начисто отмели подозрение на криминал. Поэтому через несколько дней Акинфиев с согласия прокурора и в полном соответствии с законом дело прекратил. Однако настырные родственники самоубийцы (фамилия несчастного была Авдышев) не согласились с таким исходом и посылали петиции прокурору области с требованием возобновить дело. Они даже обращались к частным детективам и обещали не посчитаться с затратами, но толком объяснить, на чем основано их подозрение, не могли.

«Поймите, — терпеливо разъяснял Акинфиев, имевший несчастье дежурить в тот злополучный день, — дело может быть возбуждено только в случаях, когда имеются достаточные данные, указывающие на признаки преступления. Ни следов, ни оснований подозревать кого бы то ни было нет».

Дядя потерпевшего, заменивший ему отца, заявления, однако, не забирал и снова принимался названивать во все инстанции, писать и требовать. Ему вторила жаждущая отмщения юная вдова. Вместе они даже сочинили длинное и гневное послание на имя Генерального прокурора, ну и, разумеется, в советских традициях — письмо в областную газету.

В конце сентября Александр Григорьевич Акинфиев переехал на дачу в Лианозово, которую строил по Пушкину: тридцать лет и три года, да так и не достроил.

Эта каменная дача походила на замок, старинный заброшенный замок с четырьмя пустыми комнатами, уютной кухонькой (единственным оборудованным помещением) и неизменным атрибутом любого порядочного замка: с камином. Собственно, ради камина Акинфиев некогда и взвалил на себя тяжкий крест дачного строительства. Утеха надменных англичан влетела следователю в копеечку даже по благим минувшим временам, но зато теперь камин, этот подлинный член семьи, собирал по выходным немногочисленных приятелей Акинфиева и его покойной супруги. Вместе они пили собственноручно изготовленный хозяином кальвадос, играли в карты и говорили на философские темы, до коих одинаково были охочи вдова-адвокатша Ксения Брониславовна Гурвич, отставной военный прокурор Довгаль и некто Шершавин — крупный министерский чин, не вписавшийся в демократические процессы и потому переквалифицировавшийся в агрономы.

— Стопроцентная раскрываемость? — опустив карты так, что они становились видны всем партнерам, вопрошал Шершавин. Очки его при этом съезжали на кончик красного мясистого носа. — Да это же форменный абсурд, господа собутыльники! Как же, в таком случае, быть со сверхъестественными понятиями, позвольте спросить? Шел, к примеру, человек по улице, и вдруг — р-раз! — и нет его. Растворился в атмосфере или инопланетяне его похитили. Живого нет и трупа нет. Согласны?

Шершавин слыл непереубедимым материалистом, оттого слова о сверхъестественных явлениях звучали в его устах саркастически. Впрочем, иногда такая затравка приводила к неожиданным поворотам в беседах, но даже если и не приводила ни к чему, однокаминщики все равно были благодарны опальному сановнику за те несколько часов, которые им удавалось провести в изоляции от опостылевшего быта.

— И сколько же процентов нераскрытых дел вы предполагаете списать на чудо, Георгий Наумович?.. — вопрошали они. — Вот это король… поверх вашего валета, извольте!

— Щедро, однако… А все зависит исключительно от расположения планет. Если в этом месяце во, Вселенной властвует Нептун — до десяти. Предположим, лунатизм, Ксюша. Человек, не просыпаясь, шел себе по карнизу. Потом проснулся и упал. Труп есть, повода для самоубийства нет. Следов тоже, конечно, никаких… вот вам бубнового туза… и не извольте беспокоиться. А эту козырную в придачу. Каково?

Довгаль жевал ус, мычал, как скромница при родовых схватках, и, неотрывно глядя на оставшиеся карты, выдвигал контрдовод:

— Лунатизм, почтеннейший, есть не что иное, как психопатологический синдром, при коем наблюдение у психиатра или свидетельства ближайших родственников могут привести к весьма убедительной версии. Сдаю карты, беру тайм-аут и предаюсь кальвадосу, господа.

Акинфиев молча улыбался. Нелепый на первый взгляд спор был ничем иным, как чудной попыткой навести его на какую-нибудь идейку, способную раскрутить заржавевший механизм расследования.

— Если коллеги апеллируют ко мне — премного благодарен, а только в моем случае ничего такого не подходит, — говорил он сквозь зевоту и наполнял пузатые стаканы кальвадосом. — Будь он лунатиком, мне бы об этом давно стало известно. Правда, к психиатру я не обращался. И перелезть в соседнее окошко он тоже не пытался: там по соседству старушки сплошь живут. Вряд ли у молодого человека были такие оригинальные вкусы.

Все засмеялись удачной шутке. За окошком стемнело. К свету камина добавили подаренный Довгалем лет десять тому назад канделябр. На круглом столе, покрытом белой скатертью, которую гладила еще покойная хозяйка, заплясали фантастические отблески. Блики из зеркала над камином падали на разгоряченные лица стариков.

— Да вы тут ни при чем, — дипломатично соврал Шершавин. — В вашем случае речь может идти о расположенности к самоубийствам, так что без консультации психиатра все равно не обойтись.

— Молодой, здоровый парень… — задумчиво протянул хозяин. — Думал о прибавлении семейства. Никаких подозрительных знакомств… Ну, не укладывается в голове!

— Вот я и говорю о десяти процентах чудес, — торжествующе воскликнул отставной министерский чин. — Аномальные явления, так, кажется, это принято сейчас называть? К примеру, какая-нибудь ведьма пялилась в окошко на этого Авдышева, да и сглазила его.

— Что ж, может быть…

— Да вот беда, окошко-то выходило на пустырь, — парировал Довгаль, чем вызвал взрыв всеобщего веселья.

Ночная роса уже ложилась на капоты машин во дворе. Пора было разъезжаться по домам, хотя никому этого не хотелось. В замке Акинфиева имелся запас кальвадоса и гора яблок для цистерны нового, но вот с кроватями и постельным бельем дело обстояло гораздо хуже.

Адвокатша, дама, как говорится, «со следами былой красоты», уже поклевывала носом.

— Беда в том, что все мы законники, — ни с того ни с сего заявила она.

Все дружно повернулись к ней.

— Положим, Кони был верующим, — возразил кто-то.

— Моя дочь уехала в Америку, Александр Григорьевич, — ни с того ни с сего поведал отставной прокурор. — Просила меня распродать кое-какое имущество. Вот одна кушетка осталась. Если не возражаете, я ее вам подарю. В углу спальни ей самое место, рядом с каминной трубой.

— Замечательно! — обрадовался хозяин. — Тогда не придется разъезжаться.

— Если бы мы не были атеистами, то верили бы в потусторонние силы, — снова попыталась Ксения Брониславовна оседлать своего любимого конька.

В свое время она прославилась по Москве выступлениями на процессах по делам разного рода сект и слыла докой во всевозможной мистической чертовщине, чуждой и непонятной остальным гостям, а уж тем паче самому каминовладельцу. Впрочем, подводить черту под адвокатской деятельностью мадам Гурвич было бы преждевременно. Совсем недавно она с блеском защитила нескольких «белых братьев» и выбрала время съездить в Штаты на международный конгресс юристов по проблеме одной из «нетрадиционных религий». Вся Москва помнила сражение Плевако в юбке за свободу одного из российских последователей учения истины Аум, которое хоть и было ею проиграно, но разве что по политическим соображениям, а речь на процессе, выдающаяся по запалу и информационной емкости, в ксерокопиях распространялась в стенах юрфака МГУ и даже, как поговаривали, Верховного суда.

— Предполагаете вызвать душу безвременно ушедшего Авдышева, Ксения Брониславовна? — хмыкнул Довгаль, но другие гости не поддержали его шутливый настрой.

— Ничто не исчезает бесследно, — многозначительно закатила глаза адвокатша. — В ком-то осталась частичка. Или в чем-то. Иначе быть не может — иначе правота за циниками, — она хитро покосилась на Шершавина.

Бедный Акинфиев подумал о своей покойной Нинели. Где сейчас ее душа, в каких таких небесах, а если нет, то в ком, кроме него, и в чем, кроме этого камина, осталась она на пропитавшейся грехом Земле?

— «Бог ли не защитит избранных своих, вопиющих к нему и день, и ночь?..» — с легким завыванием продекламировала мадам Гурвич.

Наступила пауза. Довгаль отрезал себе кусок брынзы.

— Ну, продолжайте же, Ксения, — произнес он с набитым ртом. — Право, вам место не в суде, а в храме.

— Вы же безбожник, вам ни к чему, — промолвила адвокатша.

— Пусть я и безбожник, но финал сей притчи помню. «Хотя и медлит защищать их», — сказано у Луки. Может, я поэтому и атеистом стал. Не говоря об адвокатуре, кто-то же должен защищать их, покуда Он медлит?

— Но вы-то как раз обвиняли, — обиделась пожилая жрица Фемиды.

— Он прав, Ксюша, — вмешался Шершавин. — Я помню твои блестящие процессы, когда ты укладывала нашего уважаемого Владимира Борисовича на обе лопатки. Но это была ты. Так что в веру обращаться поздновато, хотя подумать о вечном всегда стоит.

Акинфиев почувствовал, что грядет порция профессионального красноречия, ибо такой подход к вечным вопросам был совсем не в духе Ксении Брониславовны.

— Спасибо за поддержку, друзья, — заговорил хозяин не без некоторой патетики. — Жизнь прожить за этого Авдышева я уже не успею, хотя она у него и короткой была. Отыскать того, в чьей душе поселилась его частичка, думаю, тоже. С тем остаюсь ваш неисправимый реалист. Улик нет, следов нет, версию об убийстве отметаю как необоснованную. Будем считать, что Всевышний промедлил защитить его по какой-то, одному Ему известной, причине.

Эту проникновенную тираду гости не без оснований сочли сигналом к отходу. Шершавин уехал первым, Ксению повез

Довгаль. Задержавшись у ворот, он приспустил окошко своего «Москвича».

— Как ты сказал, Саша? — переспросил прокурор. — «По одному Ему известной причине»? Значит, причина все-таки была?

Не дожидаясь ответа, слуга военного правосудия выехал со двора.

Хозяин вернулся домой. Кто знает, подумал он, быть может, дело вовсе не в этом несчастном парне, а в нем, следователе Акинфиеве, в том, что на беспощадном медицинском языке носит название «возрастные умственные ограничения». И собственно, почему следователь непременно должен выигрывать у преступника? Бывают же преступники умнее следователей. В противном случае преступности бы не было вовсе. А со всякими там астрологами проконсультироваться все-таки не мешало бы. Чем черт не шутит…

С этой мыслью Акинфиев и уснул, предварительно приняв в качестве снотворного стакан кальвадоса.

2

Владелец торговой фирмы Артур Конокрадов жил сравнительно легко. Самый трудный период, когда он мотался с баулами по Турциям и Грециям, Амстердамам и Берлинам, уже прошел, теперь на бизнесмена работали гонцы. Деньги текли рекой, считать их было совсем не обязательно. Они стали чем-то настолько обыденным, что не возникало никакого желания «гибнуть за металл».

Господину Конокрадову недавно исполнилось всего лишь двадцать четыре года, но он уже успел сполна испить из чаши бытия. Жил молодой коммерсант наполненно, в делах и заботах, умел красиво отдыхать — самозабвенно даже как-то жил, без комплексов.

Он всего добился сам, без особых осложнений, и если бы у него спросили: «Как тебе это удалось?», он бы ответил: «Главное в этой жизни — не задумываться, не комплексовать, жить как живется и не оглядываться на тех, что плетутся позади».

Женщин у Артура было превеликое множество, он их не считал, играючи добивался победы и не вспоминал впоследствии. Поэтому странная фотография роскошной полуобнаженной дивы на фоне моря, найденная в почтовом ящике, не наводила его ни на какие размышления. На обороте карточки округлым почерком было начертано: «Мы скоро встретимся с тобой!»

«Как ее, бишь, звали-то?.. — наморщил узкий лоб Конокрадов. — Валя, Галя, Маня, Таня?.. Да какая, к черту, разница! Захочет — сама найдет. Девочка — пальчики оближешь, почему бы не встретиться?..»

После напряженного дня Конокрадов приплелся домой на «автопилоте» и даже не подумал, что нет ни конверта, ни адреса, а значит, девушка должна была побывать у него дома, чтобы опустить в ящик свой портрет. Он добрался до дивана и завалился спать, на всякий случай спрятав фото в «дипломат», через месяц Артур должен был жениться, и, обнаружь его невеста такое послание, объяснения было бы не миновать. Свадьба бы, конечно, не расстроилась (куда его избраннице деваться на сносях?), но спектаклей со сценами ревности Артур не любил.

В восемь часов вечера господин Конокрадов продрал глаза. Было тихо, и только полоска света из-под кухонной двери говорила о том, что там кто-то есть. Хозяин квартиры тяжело поднялся и вышел в прихожую.

На его кухне, за его столом сидел совершенно незнакомый молодой человек в джинсовой куртке и мягких борцовках на ногах.

«Вор!» — подумал новый русский со смешанным чувством страха и торжества.

Незнакомец смотрел на Артура спокойно, но так, словно ему почему-то было тяжело напрягать зрение.

— Как ты сюда попал? — спросил Конокрадов дрогнувшим от волнения голосом.

— Войди и сядь, — последовал совет, к которому нельзя было не прислушаться, или приказ, которому нельзя было не подчиниться.

Артур так и поступил.

— Что за дела, мужик?.. — спросил он, стараясь оставаться хозяином положения. — Вали отсюда по-хорошему, пока я добрый.

Ни богатырским ростом, ни статью ночной гость не отличался, и от этого у бизнесмена немного отлегло от сердца.

— Ты меня знаешь, Артур Конокрадов, — все так же спокойно произнес незнакомец. — В мае девяносто первого вы всемером изнасиловали мою жену, а потом сожгли ее в машине.

Конокрадова будто осыпали калеными углями. Пол под его ногами пошатнулся.

— Ты что… ты того… съехал, мужик?! — с трудом обретя дар речи, залепетал он. — Какую жену?!. Какую еще машину?!.

— Не старайся, не надо. Я пять лет вас искал. Смерть за смерть, Артур.

Теперь Конокрадов вдруг понял, что за фотографию он достал из своего почтового ящика и с кем обещала встречу подпись на обороте. Было такое, было… после этого два армейских года, да и потом он жил в страхе. Лишь в последнее время этот камень вроде бы свалился с души. Борька Битюков из Лунева сказал, что улик у ментов нет и дело они «подвесили», а парень тот не то руки на себя наложил, не то за бугор уехал. И вот он… живой, значит?

— А ты докажи!.. Докажи! — выпалил Артур и осекся, наткнувшись на ледяной взгляд.

— Нет. Ничего доказывать тебе я не буду. Когда приходит смерть, она ничего не доказывает, Артур. Собирайся.

«Говорит, как робот какой-то… — подумал Конокрадов, чувствуя, как покрывается холодным потом. — Может, не один пришел?..»

— Куда это? — презрительно хмыкнул хозяин, но получилось нечто вроде всхлипа.

— На свидание. Разве ты приглашение не получил?

«А может, он шизанутый?! — метнулась лихорадочная мысль. — Ну конечно! Сбежал из психушки… И глаза… глаза психа, отмороженного!.. Что делать?.. Позвонить?.. Сбежать из собственного дома? Убить его и… сообщить в милицию: мол, бандит залез в квартиру… к тому же приватизированную — частную, значит, собственность! А что?.. Это идея. Можно для верности вложить в его руку нож…»

— Подумай лучше о душе, Артур, — словно угадал его мысли бесстрастный мститель. — Хотя у тебя ее нет, так что не тяни понапрасну время.

Конокрадов привстал, сгруппировался, схватил табуретку, поднял ее над головой, намереваясь обрушить на незваного гостя, но в ту же секунду мощный короткий удар выброшенного кулака повалил хозяина квартиры на пол.

— Прими смерть, Артур, — все так же спокойно сказал молодой человек, не вставая с места. — Я слишком долго готовился к встрече с тобой, чтобы чего-нибудь не предусмотреть и дать тебе возможность уйти. Встань.

Конокрадов встал на карачки, с трудом хлебнул воздуха.

— Меня не было с ними, я не трогал ее! — простонал он сквозь слезы и сопли.

— Ты был там. Хватит болтать. Надоело.

— Погоди!.. Выслушай. Зачем тебе убивать меня? Что моя смерть может прибавить к твоей жизни? У меня есть деньги, много денег, я отдам тебе все. И впредь буду работать на тебя, слышишь? Подумай, ты поставишь своей девчонке памятник, ты поможешь ее родителям!..

— Та, которую ты называешь девчонкой, была моей женой. Она была на втором месяце. Сейчас нашему ребенку было бы четыре с половиной года.

— Моя невеста… она тоже… — пробормотал Артур.

— Предлагаешь отплатить тебе той же монетой? — усмехнулся незнакомец. — Я не насилую беременных. Если хочешь, можешь написать покаянную записку. Я сохраню ее как память о тебе.

Каким-то чутьем Конокрадов уловил, что этот бесстрастный, жестокий, обозленный человек не отступится, не пощадит.

— Можешь повеситься сам. Я с интересом посмотрю. Ну?.. Один из вас предпочел выпрыгнуть в окно. Я позволил ему сделать это, но только потому, что он жил на двенадцатом этаже. Ты живешь на третьем, Артур, и тебе такого шанса я не предоставлю.

Конокрадов понял, что терять нечего, взревел и кинулся на своего потенциального палача головой вперед, метя ему в лицо. Но и на сей раз неуловимым движением он был повержен, больно стукнулся затылком о кафельный пол и уже не вставал.

Незнакомец засучил рукава хозяйского свитера. Мститель знал, что Конокрадов промышлял морфином и сам баловался наркотой. Впрочем, ему было досконально известно не только это, но и многое другое о привычках, круге общения, образе жизни Артура. Наполнив шприц зельем, он ввел в вену Конокрадова дозу — не смертельную, но такую, чтобы усыпить жертву на сутки как минимум. Потом включил все четыре конфорки, духовку и закрепил рядом с головой лежащего толстую парафиновую свечу.

— Упокой, Господи, душу ее! — прошептал ночной гость и, перекрестившись, покинул квартиру.

В Бога он не веровал, и когда обращался к Нему, думал не о Боге — а о Кате, о том, что, быть может, ей хорошо на том, неведомом свете.

В День поминовения усопших он ставил свечку в кладбищенской часовенке — по ней, по рабе Божьей Катерине. Год назад на кладбище молодой вдовец повстречал ее отца, но тот не узнал зятя. Если бы даже узнал — не подошел бы, ибо не простил. До сих пор в ушах стоял его крик: «А где ты был?! Где был, когда ее увозили?!. Почему допустил такое, ты?!. Как жить теперь будешь?!. Это не она — ты умер! Для меня, для нее, для памяти — умер! Убирайся и не попадайся больше на глаза: ненавижу!»

Спустя год рядом с Катей легла ее мать. Ссутулившийся, седой, высохший от горя старик в свои сорок пять лет сидел на скамейке между могилами и что-то бормотал.

Быть может, он тоже просил у Господа отмщения?

* * *

В целом свете нашлось бы немало людей, которые помнили Катю, и немало свечей сгорало в церквах за упокой ее безвинной души. Но не все слова долетали до слуха Господня.

Был в далекой и заграничной теперь Украине, в мужском монастыре Киево-Печерской лавры молодой инок. В миру этот юноша натерпелся такого — иному хватило бы до самой старости. И вот он-то молился особо истово и неустанно, денно и нощно просил у Бога покоя для Катиной души и прощения себе.

3

Во дворе толпились испуганные жильцы и прохожие, тучный участковый призывал не создавать паники, хотя паники, в общем-то, особой не было, а было извечное людское любопытство.

Грубо растолкав оказавшихся на пути, оперуполномоченный Рыбаков ворвался в подъезд и рывком поднялся на третий этаж, где случился взрыв. Затем он отстранил домоуправа и нескольких добровольных помощников из числа жильцов посмелее, пытавшихся взломать чудом уцелевшую дверь, и выбил ее вместе с замком и петлями.

В лицо ударил приторный запах газа. Прихожую заволокло дымом, рухнула старая гипсовая стенка, под ногами хрустели стекла, проем перекрыли обломки мебели, холодильник. Пламя уже перебросилось в комнату, и подойти к вентилю было невозможно. Звон стекла оповестил о том, что прибыли пожарные. Тут же все зашипело, завоняло с нестерпимой резкостью. Нечего было и думать проникнуть в квартиру до того, как пожарные управятся, и Рыбаков выскочил на лестничную клетку.

— Есть кто?! — донесся крик участкового сквозь лязг, грохот, звон, голоса, плач соседей, эвакуированных на этаж ниже. Ответа не последовало.

Рыбаков только рукой махнул и сел на ступеньку, прикрыв рот платком. Работать предстояло вместе со стариком Акинфиевым, которого его юный коллега недолюбливал за дотошность и медлительность. Молодому оперу нужно было стремглав бросаться в бушующее пламя, становиться на четвереньки и брать след, пока не привезли розыскную собаку, хватать всех подряд, кто оказывался в теоретически досягаемом пространстве вокруг места преступления — и только так! Потому что криминал, если таковой имеется, чаще всего удается распознать именно по горячим следам.

Акинфиев же, напротив, должен был с лупой осмотреть каждую щелочку, расспросить соседей и техников-смотрителей, а потом долго и нудно писать протоколы, запрашивать разрешения прокурора на всякое очередное следственное действие, согласовывать и перепроверять, то есть делать все, что противоречило молодой, прыткой и решительной натуре Рыбакова.

Справедливости ради надо сказать, что при всей полной противоположности и взаимной неприязни успех в большинстве случаев сопутствовал как одному, так и другому, хотя вместе они встречались в работе редко. Среди своего брата криминалиста оба сыщика слыли нелюдимыми буками.

Пока Акинфиев ждал, когда улягутся страсти, Рыбаков успел опросить полподъезда, установить адреса родных и невесты покойного хозяина, место его работы и даже осмотреть машину марки «Порше», вскрыв ее никому не понятным образом. Правда, ощутимых результатов эта работа пока не принесла, но, как говорится, лиха беда начало.

Эксперт-криминалист снял все отпечатки, которые только можно было снять с залапанной доброхотами ручки двери и затоптанного, залитого грязно-желтой пеной пола, и теперь отскребал чудом уцелевшее на кафеле жирное пятно. Труп унесли сразу. Судебный медик отказался от каких-либо комментариев и только руками развел.

Конца и края оперативно-следственным действиям не предвиделось. Стоило утихомирить соседей и проводить пожарных, как появились газовики, вслед за ними — какое-то «собрание жильцов нашего дома», а там — заполошенная невеста и мать гражданина Конокрадова. Поднялся вой, вызвали «скорую» для упавшей в обморок невесты, «жилищники» по требованию соседей стали сочинять акт о разбитых стеклах, составлять смету предстоящего ремонта. Словно в кошмарном сне, над трупом и убитыми горем женщинами звучали слова канцелярских бумаг…

В принципе оснований заподозрить преступление не было. Но, когда один из соседей поведал Акинфиеву, что погибший занимался бизнесом, опытный следователь не мог не насторожиться. Когда же во втором часу ночи перешли наконец к детальному обыску квартиры, его сомнения стали крепнуть. Трудно было поверить, что двадцатичетырехлетний парень, успевший, судя по чековым книжкам и наличности, сколотить состояние чуть ли не в тридцать пять тысяч долларов, обзавестить квартирой и дорогим автомобилем, вдруг ни с того ни с сего наложил на себя руки. Впрочем, формальные признаки самоубийства все-таки имелись: открытые конфорки в клочья разрушенной плиты и жировое пятно на полу, которое, по предварительным выводам криминалиста Глотова, смахивало на свечной парафин. По лицу следователя нельзя было догадаться, подозревает ли он кого-нибудь, имеет ли какую-нибудь предварительную версию, да и вообще — думает ли. Склонившись над журнальным столиком, он скрипел древней перьевой ручкой, почти не поднимая глаз, и только изредка задавал нелепые, с точки зрения присутствовавших, вопросы: «В каких отношениях вы состояли с потерпевшим?» (это у матери-то!) или «Когда вы виделись с ним в последний раз?» (у невесты), при этом Акинфиев удивительно напоминал гоголевского Акакия Акакиевича. Окажись среди понятых «юноши, обдумывающие житье», они навсегда зареклись бы «делать жизнь» с такой нудной канцелярской крысы, как следователь прокуратуры.

— Он употреблял наркотики? — оживился Акинфиев при виде извлеченных из глубин уцелевшего серванта ампул с морфином и стерилизатора со шприцом.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16