Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Возвратная волна

ModernLib.Net / Классическая проза / Прус Болеслав / Возвратная волна - Чтение (стр. 1)
Автор: Прус Болеслав
Жанр: Классическая проза

 

 


Болеслав Прус

ВОЗВРАТНАЯ ВОЛНА

I

Если бы благородство пастора Бёме имело три обычных геометрических измерения и соответствующий им вес, сему преподобному мужу пришлось бы свои пастырские и приватные путешествия совершать товарным поездом. Но благородство, являясь свойством духовной субстанции, имеет лишь одно измерение — четвертое, над ним ломают головы математики, а в реальной жизни оно веса не имеет, поэтому пастор Бёме мог спокойно путешествовать в маленькой бричке, запряженной одной лошадью.

Сытая, холеная лошадь бежала мелкой рысцой по гладкому фабричному шоссе; казалось, ее больше интересовали мухи, от которых она отмахивалась, чем добродетели, заключавшиеся в тощем теле духовного пастыря. Толстый хомут, оглобли, летний зной и дорожная пыль, очевидно, сильней занимали воображение животного, чем преподобный Бёме, его маленькие бачки, шляпа-панама, белый в розовую полоску перкалевый плащ и даже полированный кнут, заткнутый с правой стороны сидения. Кнут этот пастор не оставил дома только из опасения показаться смешным, но в пути им не пользовался. Правда, он и не мог им пользоваться, так как в одной руке, чтобы лошадь не спотыкалась, держал вожжи, а другой посылал идущие от души, но слабо действующие благословения всем проезжим и прохожим, которые, без различия вероисповедания, снимали шапки, кланяясь «честному швабу».

Сейчас (в июньский день, в пять часов пополудни) его преподобию предстояло выполнить не слишком христианскую миссию, а именно: сперва огорчить ближнего, а потом утешить его. Он ехал сообщить своему другу Готлибу Адлеру, что единственный его сын Фердинанд Адлер, пребывающий за границей, наделал долгов. Известив его об этом, он собирался затем успокоить его и вымолить прощение легкомысленному юноше.

Готлиб Адлер — владелец фабрики хлопчатобумажных тканей. Фабрику его соединяет с железнодорожной станцией шоссе; оно, правда, не обсажено деревьями, но содержится в чистоте. То, что виднеется слева от шоссе, за небольшой рощей, это еще не фабрика, а местечко. Фабрика находится справа. Среди кленов, лип и тополей мелькают черные и красные крыши нескольких десятков рабочих домиков, а за ними высится пятиэтажное здание, расположенное покоем и окруженное другими постройками. Это и есть фабрика. В длинные ряды окон смотрится солнце, заливая их золотом. Высокая темно-красная труба извергает черные клубы густого дыма. Если б ветер подул с той стороны, пастор услышал бы гул паровых машин и шум ткацких станков. Но ветер дует с другой стороны, поэтому слышится только свист далекого паровоза, тарахтенье брички Бёме, фырканье его лошади и пение птички — должно быть, перепелки, утопающей в зеленых хлебах.

Возле самой фабрики много деревьев, больше чем где-либо в другом месте. Это сад Адлера; сквозь зелень кое-где проглядывают белыми лоскутами стены красивого особняка и хозяйственных построек.

Пастору в конце концов надоело все время следить за тем, чтобы разжиревшая лошадь не споткнулась. Уповая на милосердие того, кто извлек Даниила из львиного рва и Иону из чрева кита, его преподобие привязал вожжи к козлам и сложил руки, как для молитвы. Бёме любил помечтать, но предавался этому занятию лишь тогда, когда мог вращать большими пальцами обеих рук, наподобие мельничных крыльев, что он и сделал сейчас. Это коловращение открывало перед ним волшебные врата в страну воспоминаний.

И вот вспомнилось ему (должно быть, в сороковой раз в этом году и на том же месте), что фабрика Адлера и все, что ее окружает, очень напоминает другую фабрику — в далекой бранденбургской равнине, где он, пастор Мартин Бёме, и друг его, Готлиб Адлер, провели свои детские годы. Оба они были сыновьями ткацких мастеров среднего достатка, родились в одном и том же году и посещали одну и ту же начальную школу. Затем они расстались на целую четверть века; за это время Бёме окончил богословский факультет в Тюбингене, а Адлер скопил несколько тысяч талеров.

Потом они снова встретились далеко от родины, на польской земле, где Бёме был пастором протестантского прихода, а Адлер основал небольшую ткацкую фабрику.

С тех пор, вторую четверть века, они уже не разлучались и навещали друг друга по два-три раза в неделю. Небольшая фабрика Адлера стала за это время огромной, сейчас на ней работало шестьсот рабочих, и она ежегодно приносила владельцу десятки тысяч рублей чистой прибыли. А Бёме так и остался тем, кем был: небогатым пастором. Однако сокровища человеческой души тоже приносят проценты, поэтому и у пастора были доходы, исчислявшиеся десятками тысяч… благословений.

Были между друзьями и еще кое-какие различия.

Сын пастора недавно окончил рижский политехникум и мечтал обеспечить себе, родителям и сестре кусок хлеба в будущем, а единственный сын Адлера гимназии не окончил, путешествовал за границей и мечтал о том, как бы вытянуть побольше денег из отцовской кассы. Пастор беспокоился о том, удачно ли выйдет замуж его восемнадцатилетняя Аннета. Адлера беспокоило, что в конце концов выйдет из его сына. Пастору, в общем, хватало его скромного достатка и нескольких десятков тысяч благословений в год; Адлеру же было мало нескольких десятков тысяч годового дохода, а капитал, помещенный в банк, слишком медленно приближался к желанной цифре — миллиону рублей.

Но сейчас Бёме не думал об этом. Он был рад, что видит вокруг зеленые хлеба, а вверху небо с разбросанными по нему белыми и серыми облаками и что общий вид фабрики Адлера напоминает ему местность, где он провел детство. Такие же одноэтажные дома тянулись двумя рядами, так же расположено покоем здание фабрики, такой же дом ее владельца и пруд в саду…

Жаль, что нет здесь приюта для маленьких детей, школы для подростков, богадельни для стариков, больницы… Жаль, что Адлер не подумал об этом, хотя фабрику свою он строил по образцу бранденбургской. Следовало основать хотя бы школу. А ведь не будь школы там… ни он бы не стал пастором, ни Адлер — миллионером!

Бричка подъехала так близко, что шум фабрики вывел пастора из задумчивости. Ватага грязных, полуоборванных детей играла у дороги за оградой; в фабричном дворе стояло несколько подвод, на которые укладывали тюки тканей. Налево открылся взору во всей своей красе особняк Адлера, построенный в итальянском стиле. Еще несколько шагов, и вот из-за дерева показалась стоящая у пруда беседка; здесь фабрикант и его друг обычно пили рейнское вино, беседуя о старых временах и о своих делах.

Кое-где из открытых окон рабочих домов свешиваются лохмотья выстиранного белья. Почти все обитатели этих жилищ стоят сейчас у станков, и только несколько бледных женщин с впалой грудью приветствуют пастора:

— Слава Иисусу Христу!

— Во веки веков!.. — отвечает тщедушный старичок, приподнимая свою много лет прослужившую панаму.

Но тут бричка свернула влево, лошадь весело замотала головой и рысью влетела во двор. Тотчас явился конюх, вытер нос рукавом и помог его преподобию сойти.

— Дома хозяин? — спросил Бёме.

— На фабрике. Сейчас доложу, что ваша милость пожаловали.

Пастор поднялся на крыльцо, где уже ждал лакей, чтобы снять с него дорожный плащ. Теперь все могли увидеть длинный сюртук духовной особы и короткие ноги, по сравнению с которыми нос, украшавший увядшее доброе лицо, казался великоватым. Его преподобие снова сложил руки на животе и завертел двумя пальцами. Он вспомнил, что приехал сюда, чтобы сперва нанести рану отцовскому сердцу, а потом исцелить его по заранее обдуманному плану, делившемуся согласно правилам риторики на три части. Первая, подготовительная, должна была коснуться в общих чертах неисповедимых путей господних, ведущих человека по терниям житейским к вечному счастью. Во второй надлежало сказать, что юный Фердинанд Адлер не может вернуться из-за границы в лоно семьи до тех пор, пока не будут удовлетворены его кредиторы на такую-то сумму. (Здесь должен произойти взрыв отцовского гнева и перечисление Адлером всех проступков, совершенных его сыном.) Но в ту минуту, когда разгневанный фабрикант хлопчатобумажных тканей захочет отречься от недостойного сына, лишить его наследства и проклясть, последует третья часть пасторской миссии — примирительная. Бёме хотел напомнить историю блудного сына, намекнуть, что друг его плохо воспитал своего наследника и что грех этот он должен безропотно искупить перед господом богом, вручив кредиторам Фердинанда требуемую ими сумму.

В то время как Бёме восстанавливал в памяти план своих действий, на дороге, ведущей к особняку, показался старик Адлер. Это был человек гигантского роста, сутуловатый, неуклюжий, с огромными ногами, одетый в длинный серый сюртук старомодного покроя и такие же брюки. На его красном лице выделялся большой круглый нос и толстые губы, выпяченные, как у негра. Усы он брил, оставляя только жидкие светлые бакенбарды. Когда он снял шляпу, чтобы отереть пот, стали видны его выпуклые светло-голубые глаза, лишенные бровей, и коротко остриженные льняные волосы.

Миллионер приближался тяжелым, размеренным шагом, раскачиваясь на мощных ногах, словно кавалерист. Когда он не утирал потного лица или красной шеи, его опущенные большие руки с короткими пальцами оттопыривались, образуя две дуги, похожие на ребра допотопного животного. Широкая грудь его заметно поднималась и опускалась, дыша, как кузнечный мех. Еще издали он приветствовал пастора флегматичным кивком головы, широко разевая при этом рот и крича хриплым басом: «Ха-ха-ха!» — но не улыбаясь. Да и трудно было представить себе, как бы выглядела улыбка на этом мясистом и апатичном лице, на котором, казалось, безраздельно господствовали суровость и тупость.

И вместе с тем эта грубо вытесанная природой личность была скорее странной, чем отвратительной. Не страх он возбуждал, а чувство беспомощности против его силы. Казалось, в его неуклюжих руках полосы железа должны гнуться с таким же жалобным скрипом, с каким гнется пол фабричных зал под его ногами. С первого же взгляда было видно, что смягчить сердце этого тарана в человеческом образе невозможно, но если бы кто-нибудь ранил его сердце, вся эта махина рухнула бы, как здание, вдруг лишившееся фундамента.

— Как поживаешь, Мартин? — крикнул Адлер с первой ступеньки лестницы и, схватив руку пастора, тряхнул ее сильно и неловко. — Постой-ка! Ты ведь был вчера в Варшаве, — продолжал он, — не слыхал ли чего-нибудь о моем мальчике? Этот полоумный пишет так редко, что только банк знает, где его носит!..

Рядом с Адлером поднявшийся на крыльцо тщедушный Бёме выглядел, говоря словами библии, как саранча рядом с верблюдом.

— Ну, да рассказывай же, — повторил Адлер, усаживаясь на затрещавшую под ним железную скамейку. Зычный голос его удивительно гармонировал с мерным гулом фабрики, напоминавшим отдаленные раскаты грома.

— Разве Фердинанд ничего не писал в банк?

Бёме невольно сразу же был вовлечен в разговор, по поводу которого приехал. Он сел на скамейку против Адлера и с удивительным самообладанием стал припоминать начало первой части своей речи: о неисповедимых путях…

У пастора был один недостаток: он не умел плавно говорить без очков, которые всегда засовывал в самые неподходящие места. Бёме чувствовал, что пора приступить к предисловию, но как начать без очков?.. Он откашлялся, поднялся со скамейки, повертелся туда-сюда — очков нет!

Он полез в левый карман брюк, потом в правый… очков нет!.. Не оставил ли он их дома?.. Какое! Он ведь держал их в руках, усаживаясь в бричку… Бёме сунул руку в задний карман сюртука — нет… в другой — тоже нет! Бедный пастор совершенно забыл первые фразы вступительной части.

Адлер, знавший своего друга, как собственные пять пальцев, забеспокоился:

— Чего ты так суетишься? — спросил он.

— Да вот беда… Очки куда-то засунул…

— Зачем тебе очки? Ты ведь не собираешься читать мне проповедь.

— Да, видишь ли…

— Я спрашиваю тебя о Фердинанде, нет ли от него вестей?..

— Сейчас я отвечу тебе!.. — проговорил Бёме, поморщившись.

Он ощупал боковой карман, но и там очков не нашел. Расстегнул сюртук и из внутреннего кармана вытащил какой-то листок бумаги и большой бумажник, потом вывернул карман, но и там не оказалось очков.

«Неужели я оставил их в бричке?» — подумал он и хотел было сойти с крыльца.

Но Адлер, знавший, что Бёме прячет во внутренние карманы только важные документы, вырвал у него из рук бумагу.

— Готлиб, милый, — смущенно сказал пастор, — отдай мне это, я сам прочитаю тебе, только… я должен раньше найти очки… Куда они могли деваться?

Он побежал вниз, направляясь к конюшне.

— Пожалуйста, подожди, пока я вернусь; прежде всего нужно выяснить, где очки. — И он ушел, потирая обеими руками седую голову.

Несколько минут спустя Бёме вернулся из конюшни совершенно удрученный.

— Должно быть, они потерялись, — бормотал он. — Но я помню, что, садясь в бричку, я в одной руке держал платок, а в другой — кнут и очки…

Раздосадованный пастор опустился на скамейку и мельком взглянул на Адлера.

У старого фабриканта вздулись жилы на лбу, а глаза выкатились еще больше, чем обычно. Он с напряженным вниманием читал записку, а когда кончил наконец, плюнул в гневе на крыльцо.

— Ох, и шельма же этот Фердинанд! — проворчал он. — За два года он сделал долгов на пятьдесят восемь тысяч тридцать один рубль, хотя я посылал ему по десять тысяч в год.

— Знаю!.. Знаю!.. — вскрикнул вдруг пастор и побежал в переднюю.

Через минуту он вернулся с торжествующим видом, неся в руках свои очки в черном футляре.

— Ну конечно! — сказал он. — Да я и не мог их никуда положить, кроме как в плащ! Ну, что за рассеянность!

— Ты всегда теряешь свои очки, а потом находишь, — сказал Адлер, подперев голову рукой.

Он казался задумчивым и грустным.

— Пятьдесят восемь и двадцать — семьдесят восемь тысяч тридцать один рубль за два года! — бормотал фабрикант. — Когда я эту дыру заштопаю, ей-богу, не знаю!

Пастор надел наконец очки, и к нему вернулась его обычная ясность ума. Первая, вступительная часть речи, ради которой он приехал к Адлеру, оказалась уже ненужной. Вторая — тоже. Оставалась третья часть.

Бёме обладал способностью быстро ориентироваться в обстоятельствах и не менее быстро вносить изменения в ранее принятый план. Он откашлялся и, расставив ноги, начал:

— Я понимаю, дорогой Готлиб, что твое отцовское сердце должно быть тяжело ранено поведением твоего единственного сына; я признаю, что на судьбу до некоторой степени дозволено роптать…

Адлер очнулся от задумчивости и спокойно возразил:

— Хуже чем роптать, — надо платить!.. Иоганн! — крикнул он вдруг голосом, от которого дрогнул навес крыльца.

Слуга появился в дверях передней.

— Стакан воды!

Вода была подана в мгновение ока; Адлер выпил ее, потребовал еще стакан, выпил и этот, а потом сказал уже без тени гнева:

— Надо телеграфировать Ротшильдам… Сегодня же пошлю депешу, и пусть этот безумец поскорей возвращается домой. Хватит путешествовать!

Теперь Бёме понял, что не только третья часть его речи бесповоротно потеряна, но и что, увы, хуже того — отец слишком снисходительно относится к проступку своего сына. Как бы то ни было, долг в пятьдесят восемь тысяч рублей — это не только большой убыток, но и злоупотребление отцовским доверием, а следовательно — немалый грех. Кто знает, не пожелал ли бы Адлер, будь у него эти деньги в кармане, основать школу, без которой дети фабричных рабочих дичают и приучаются к праздности.

Исходя из этих соображений, пастор решил выступить не защитником, а обвинителем легкомысленного молодого человека, что сделать ему было нетрудно, так как он знал, каким шалопаем был Фердинанд с малых лет, — и к тому же он нацепил уже на нос очки, без которых ему трудно было что-либо доказать.

Между тем Адлер прислонился к спинке скамейки и, сплетя руки на затылке, запрокинул огромную голову, уставясь в потолок.

Бёме откашлялся, положил руки на колени и, глядя на галстук своего друга, начал:

— Хотя, милый Готлиб, твое христианское смирение перед несчастьем весьма похвально, все же человек для достижения наибольшего совершенства, возможного в сем мире (а оно, ох, как несовершенно перед лицом творца!), должен не только покоряться судьбе, но и быть деятельным. Господь наш Иисус Христос не только обрек себя на смерть, но еще и учил и наставлял. Следовательно, и нам, слугам его, должно не только безропотно переносить страдания, но и направлять заблудших на путь истины…

Адлер оперся рукой о скамью и опустил голову на грудь.

— Фердинанд — твой сын телом, а мой духом — несмотря на свои достоинства и врожденные способности, не выполняет заповеди, предписывающей человеку, изгнанному из рая, трудиться.

— Иоганн! — крикнул Адлер.

Слуга взбежал на крыльцо.

— Машину там пустили слишком быстро! Всегда они без меня так делают. Вели им пустить медленней!

Слуга исчез; пастор невозмутимо продолжал:

— Сын твой не работает и дарованные ему создателем силы — духовные, физические и материальные — растрачивает всуе. Я не раз уже говорил тебе об этом, милый Готлиб, и воспитанием моего Юзефа не противоречу своим принципам.

Адлер угрюмо тряхнул головой.

— А что будет делать твой Юзеф, когда окончит политехникум? — вдруг спросил он.

— Поступит на какую-нибудь фабрику и, может быть, со временем станет директором.

— А когда он станет директором, тогда что?

— Будет дальше работать.

— А зачем он будет работать?

Пастор смутился.

— Затем, — ответил он, — чтобы приносить пользу себе и людям.

— Ну, а мой Фердинанд, как только вернется, сразу же может стать у меня директором. Люди от него уже имели пользу, если он истратил в течение двух лет семьдесят пять тысяч тридцать один рубль. Да и то о своей пользе он, видно, тоже не забыл.

— Но он не работает, — заметил пастор, подняв палец кверху.

— Да! Зато я работаю и за него и за себя. Я всю свою жизнь работал за пятерых. Так неужели моему единственному сыну нельзя в молодости хоть немного насладиться жизнью?.. Чем он не воспользуется теперь, — добавил он, — тем уже не воспользуется никогда… Я знаю это по собственному опыту! Труд — это проклятие. И это проклятие я принял на себя; а что я действительно его несу, свидетельствует нажитое мною состояние. Если необходимо, чтобы Фердинанд так же мучился, как я, зачем же бог дал мне деньги? Что за радость мальчику, если он из моего миллиона должен сделать десять, а сын его, в свою очередь, будет жить только для того, чтобы к нашим миллионам прибавить еще десять? Бог сотворил как богатых, так и бедных. Богатые наслаждаются жизнью. Мне, видно, уже не придется ею насладиться, потому что у меня нет сил, да я и не умею. Но почему бы моему сыну не пользоваться жизнью?

Слуга вернулся с фабрики. Паровая машина пошла медленней.

— Милый Готлиб, — начал пастор, — хороший христианин…

— Иоганн, — прервал его фабрикант. — Принеси в беседку бутылку рейнского и пряники… Пойдем в сад, Мартин!

Он похлопал Бёме по плечу и зарычал:

— Ха-ха-ха!

Они направились в сад. Им преградила дорогу какая-то бедная женщина и, бросившись Адлеру в ноги, прошептала сквозь слезы:

— Ваша милость! Хоть три рубля на похороны…

Адлер оттолкнул ее и спокойно ответил:

— Иди к шинкарю, там твой глупый муж изо дня в день оставлял деньги.

— Ваша милость!

— Делами занимаются в конторе, а не здесь, — прервал ее Адлер, — туда и ступай.

— Я была уже там, но меня прогнали. — И она снова обхватила его ноги.

— Прочь! — крикнул фабрикант. — Как работать, так вас не заманишь, а на крестины да на похороны умеете клянчить!

— Я после родов лежала, как мне было идти на работу?

— Не рожай детей, если тебе не на что их хоронить.

И он пошел в сад, подталкивая возмущенного этой сценой пастора.

Возле калитки Бёме остановился.

— Знаешь, Готлиб, — сказал он, — я не стану пить.

— А? — удивился Адлер. — Почему?

— Слезы бедняков отравляют вкус вина.

— Не беспокойся! Рюмки чистые, а бутылки хорошо закупорены. Ха-ха-ха!

Пастор покраснел, в гневе отвернулся от него и бросился обратно во двор.

— Стой, сумасшедший! — крикнул Адлер.

Пастор бежал к конюшне.

— Вернись же!.. Эй ты, дура! — позвал Адлер несчастную женщину, плакавшую у ворот. — Вот тебе рубль и убирайся отсюда, пока цела!

Он кинул ей бумажку.

— Мартин! Бёме! Вернись! Вино уже в беседке.

Но пастор уселся в свою бричку и, даже не надев плаща, выехал за ворота.

— Сумасшедший, — пробормотал Адлер.

Впрочем, он не сердился на пастора, который по нескольку раз в год устраивал ему подобные сцены при подобных же обстоятельствах.

«У этих ученых всегда не хватает какого-нибудь винтика в голове, — думал Адлер, глядя на пыль, поднятую бричкой его друга. — Будь я ученым, сейчас у меня тоже не было бы ничего, как у Бёме, а Фердинанд мучился бы в политехникуме. Какое счастье, что он не ученый!»

Адлер посмотрел в одну сторону, в другую, потом на конюшню, возле которой возился работник, делая вид, будто старательно подметает, втянул носом фабричный дым, который донес к нему ветер, полюбовался на доверху нагруженные тюками подводы и направился к конторе.

Там он велел выписать на счет Фердинанда пятьдесят девять тысяч рублей и послать ему телеграмму, чтобы, как только получит деньги и расплатится с долгами, немедленно возвращался домой.

Едва Адлер вышел из конторы, старый бухгалтер (немец, лет пять носивший козырек над глазами и лет десять, а то и больше, сидевший на кожаном кругу), с опаской озираясь по сторонам, шепнул другому служащему:

— Ого! Опять будем наводить экономию! Молодой хозяин промотал пятьдесят девять тысяч, а расплачиваться придется нам.

Четверть часа спустя в техническом бюро во всех углах перешептывались о том, что Адлер урежет жалованье, потому что сын его промотал сто тысяч.

Через час во всех отделениях фабрики только и говорили о том, что будут снижены заработки, а вечером Адлер знал обо всем, что говорилось. Одни грозились намять хозяину бока, другие — убить его, третьи — поджечь фабрику. Иные предлагали всей толпой уйти из мастерских, но им не дали даже говорить. Да и куда идти?

Женщины плакали, мужчины проклинали Адлера и желали ему кары господней.

Фабрикант был доволен донесениями. Если рабочие ограничиваются проклятиями можно без опасений снизить заработную плату. А те, кто угрожал — многие из них как раз и были преданнейшими его слугами.

В течение ночи план экономии был подготовлен. Тем, кто больше зарабатывал, больше и снизили заработок. А так как, по мнению Адлера, доктору, уже несколько лет жившему при фабрике (он был приглашен во время эпидемии холеры), равно как и фельдшеру, сейчас делать было нечего, то доктор с первого июля увольнялся, а фельдшеру снизили жалованье наполовину.

На следующий день, когда рабочие узнали подробней о предполагаемом плане экономии, на фабрике поднялось всеобщее возмущение. Десятка полтора рабочих покинули фабрику, другие работали меньше, чем обычно, зато гораздо больше разговаривали. Доктор обругал Адлера и тотчас переехал в местечко; то же самое сделал и фельдшер. В полдень и под вечер рабочие толпой ходили к дому Адлера — просить его сжалиться над ними и не обижать их. Они плакали, ругались, угрожали, но Адлер был неумолим.

Потеряв по милости сына пятьдесят девять тысяч рублей, он хотел во что бы то ни стало их возместить; а экономия могла ему дать от пятнадцати до двадцати тысяч в год. Решение это он ни в коем случае не собирался отменять. И зачем? Что могло ему угрожать?

Действительно, через несколько дней на фабрике стало спокойней.

Кое-кто из рабочих ушел с фабрики сам, нескольких, наиболее беспокойных, уволили, и на их место сразу нашлись другие, которым и такой заработок казался неплохим: в то время в деревнях народ страшно бедствовал и в рабочих руках не было недостатка.

Место фельдшера «временно» занял старик рабочий, который, по мнению Адлера, был достаточно сведущ в хирургии, чтобы оказать первую помощь при легком увечье. В тяжелых случаях решено было посылать за врачом в местечко; туда же должны были ездить за свой счет заболевшие рабочие и их жены и дети.

Итак, на фабрике, несмотря на столь важные перемены, все обстояло благополучно. Тщательно собранные сведения показали Адлеру, что, несмотря на еще большие притеснения рабочих, ничего плохою ему не грозит и нет такой силы, которая могла бы его сокрушить.

Только пастор Бёме, к которому фабрикант первый отправился мириться, покачивал головой и, поправляя очки, говорил:

— Зло рождает зло, мой милый Готлиб. Ты пренебрег воспитанием Фердинанда и тем самым совершил дурной поступок. Фердинанд промотал твои деньги и совершил еще худший поступок. Теперь ты из-за него снизил людям заработки и поступил совсем плохо. А что еще отсюда последует?

— Ничего, — пробормотал Адлер.

— Этого не может быть! — вскричал Бёме, потрясая руками. — Всевышний устроил мир так, что каждая причина рождает соответствующие последствия: хорошая — хорошие, дурная — дурные.

— Ко мне это, во всяком случае, не относится, — возразил Адлер. — Да и что со мной может стрястись? Капиталы мои хранятся в банке, фабрику мою не подожгут; да хоть бы и подожгли, все равно она застрахована. Рабочие фабрику не бросят, потому что знают, что на их место я найду других. Да и куда они денутся? Может быть, ты думаешь, что они меня убьют? Мартин, неужели ты так думаешь? Ха-ха-ха! Они — меня! — хохотал великан, хлопая в могучие ладони.

— Не искушай бога, — сурово прервал его пастор и перевел разговор на другую тему.

II

История Адлера была такой же странной, как он сам.

Окончив начальную школу, которую он посещал вместе с пастором Бёме, Готлиб Адлер изучил ткацкое ремесло и в двадцать лет уже немало зарабатывал. Он и тогда был краснощеким, сильным, неуклюжим на вид, а на самом деле сметливым и ловким парнем, способным работать за четверых. Хозяева были им довольны, хотя он и любил покутить.

Каждый праздник молодой Адлер проводил в каком-нибудь увеселительном заведении, в компании приятелей и женщин, — а их у него было немало. Они кружились на карусели, качались на качелях, объедались и напивались — и всегда верховодил Адлер. Он кутил с такой страстью, веселился с таким неистовством, что порой пугал своих товарищей. Однако в будни он так же неистово работал.

Это был могучий организм, в котором действовали только мускулы и нервы, а душа спала. Адлер не любил читать, искусства не понимал, даже не умел петь. Он только ощущал потребность расходовать избыток своей огромной животной силы и делал это, не зная ни удержу, ни меры.

Из чувств, свойственных людям, в нем преобладало одно: зависть к богатым. Он слышал, что есть на свете большие города, а в них красивые женщины, которых можно любить, распивая шампанское в сверкающих золотом и хрусталем залах. Он слышал, что богачи путешествуют по горам, где можно свернуть себе шею или свалиться от усталости, и — тосковал по этим горам. Будь он богат, он бы загонял верховых лошадей; он купил бы корабль и плавал на нем простым матросом, объездил бы весь мир от экватора до полюсов; он бы помчался на поле битвы, купался бы в человеческой крови, а в то же время — пил бы и ел самые изысканные напитки и яства и возил бы с собой целый гарем.

Но где же ему было мечтать о богатстве, когда он проматывал весь свой заработок да еще делал долги!

В это время произошел необыкновенный случай.

В одном из зданий фабрики, на которой работал Адлер, на третьем этаже вспыхнул пожар. Рабочие успели выбежать, но не все; на пятом этаже остались две женщины и подросток, и их хватились, когда уже из всех окон вырывалось пламя.

Никто и не собирался оказать им помощь, и, может быть, поэтому владелец фабрики крикнул:

— Триста талеров тому, кто их спасет!

В толпе усилились шум и смятение. Совещались, уговаривали друг друга, но никто не шел, хотя несчастные, обезумев от страха, простирали руки к стоявшим на земле.

Тогда выступил вперед Адлер. Он потребовал длинную веревку и лестницу с крючьями. Опоясавшись канатом, он пошел прямо на огонь.

Толпа онемела, не понимая, каким образом Адлер взберется на пятый этаж, зачем ему веревка.

Но Адлер знал, как действовать. Он поднял лестницу и, зацепив ее крючьями за широкий карниз второго этажа, вскарабкался туда, как кошка. Стоя на карнизе, Адлер зацепил лестницу за карниз третьего этажа и через мгновение был уже там. Волосы и одежда тлели на нем, густой дым окутывал его непроницаемой пеленой, но он взбирался все выше, повиснув над огнем и разверстой пропастью, словно паук.

Когда он добрался до пятого этажа, в толпе закричали «ура» и стали хлопать в ладоши. Укрепив лестницу на краю крыши, этот неуклюжий и грузный парень с непостижимой ловкостью вынес на крышу одного за другим всех обреченных.

В одной стене не было окон. По этой стене Адлер спустил по канату спасенных им людей, а потом слез и сам. Когда он, обожженный, окровавленный, очутился на земле, толпа подхватила его и с восторженными возгласами понесла на руках.

За этот подвиг, почти беспримерный, правительство наградило Адлера золотой медалью, а фабрикант повысил его в должности и дал обещанные триста талеров.

Тогда в жизни Адлера произошел переворот. Став обладателем такой суммы, он вдруг полюбил деньги, — не потому, что получил их, подвергаясь смертельной опасности, и не потому, что они напоминали ему о людях, которым он спас жизнь, а потому, что их было целых триста талеров!.. Вот бы покутить на такую уйму денег!.. Но какой пир можно задать на тысячу талеров, и как уже близко до этой тысячи!..

Деньги пробудили в нем новую страсть. Адлер отказался от своих старых привычек, стал скрягой и ростовщиком. Он давал деньги взаймы на короткий срок, но под большие проценты; наряду с этим он много работал и быстро продвигался. Через несколько лет у него было уже не триста, а три тысячи талеров.

Все это он делал в расчете собрать большую сумму и хотя бы раз в жизни покутить вовсю. Но когда сумма вырастала, он назначал новый предел и стремился к нему с прежним упорством. В этом стремлении к идеалу — хотя бы один раз вволю насладиться жизнью — Адлер постепенно утратил свои чувственные инстинкты. Всю свою богатырскую силу он отдавал работе и, отказавшись от былой мечты, думал лишь об одном: о деньгах. Одно время он считал их только средством и видел за ними иную цель. Однако постепенно и это исчезло, и всем его существом завладели две страсти: работа и деньги.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6