Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Большая скука

ModernLib.Net / Детективы / Райнов Богумил / Большая скука - Чтение (стр. 16)
Автор: Райнов Богумил
Жанр: Детективы

 

 


      Наполнив до отказа и кулек, и желудок, я уже пробираюсь на соседнюю улицу, но, выглянув из-за угла, замираю на месте и пячусь назад. Из элегантного черного "плимута", стоящего метрах в двадцати от меня, выходят Грейс и Сеймур и направляются в бар, над которым сияет красная неоновая вывеска: "Техас". Сеймур, как всегда, нахмурен, а его секретарша снова обрела прежний вид - она в темном костюме, в очках, волосы собраны в пучок.
      Сделай я еще шаг, и они бы меня заметили. К счастью, этого шага я сделать не успел. Они входят в бар, а я бреду обратно, прижимая к груди увесистый кулек. В общем, все в порядке. Вот только неприятный шепот Сеймура несколько раздражает меня:
      "Питаться объедками? Стыдно, Майкл! Вы предпочитаете объедки ужину в "Техасе"?!"
      "Мне это не впервой, со мной и не такое бывало, Уильям, - отвечаю. В нашей профессии без этого не обойтись".
      "Только это уже не наша профессия, - продолжает Сеймур. - Вас дисквалифицировали, вычеркнули из списков, прогнали, предали анафеме".
      "Меня тогда вычеркнут из списков, когда я перейду к вам. А этому не бывать. Так что катитесь, мой дорогой, ко всем чертям!" - продолжая свой путь, мысленно шлю ему дружеское пожелание.
      Обильный ужин, хотя и не в "Техасе", благотворно влияет на мой сон, и на другой день я просыпаюсь в своем бараке довольно поздно. А то, что я обнаруживаю в кульке еще несколько гнилых персиков и раздавленный кусочек сыра, придает мне жизненные силы. Но особенно радует меня то, что сегодня вторник. Опять вторник. Наконец-то!
      Полный томительного безделья день подходит к концу. Два часа я осторожно брожу по городу и в семь без трех минут выхожу на Вестерброгаде, как всегда в это время запруженную автомобилями и пешеходами. А вот и вход в "Тиволи". Прохожу мимо раз, другой, третий - человека в кепке и с самолетной сумкой нет и в помине.
      "Ну-ка, сматывайся живей! - говорю себе. - Ждешь, пока тебя задержат, да?" И сворачиваю в переулок. А в ушах у меня назойливый шепот:
      "Вас вычеркнули из списков, Майкл. Как вы этого не поймете?"
      10
      Голод теперь не особенно меня мучит. Если преодолеть в себе ненужные в данном случае щепетильность и брезгливость, в этом городе всегда можно как-то прокормиться. Почти ежедневно под вечер я наведываюсь на базар на Фредериксброгаде. Правда, от одной мысли, что я питаюсь гнилыми фруктами или брынзой, которую уронили и раздавили при перегрузке, меня порой бросает в дрожь, зато я теперь уверен, что голодная смерть мне не грозит.
      Страх меня тоже не гнетет. Открытие, что Сеймур все еще находится в Копенгагене, конечно, не из приятных, однако у меня теперь такой вид, что, если бы мы даже столкнулись с ним лицом к лицу, он не смог бы меня узнать. Когда мне приходится случайно видеть в зеркале витрины свое собственное отражение, я сам себя не узнаю. Передо мной маячит одетый в лохмотья бородатый субъект с испитым лицом и потухшим взором.
      Единственное, что меня мучит, - это разговоры с Сеймуром. Я все чаще ловлю себя на том, что участвую в этих бессмысленных разговорах, и не только с Сеймуром, но с самыми разными людьми, живыми и мертвыми, далекими и близкими. Я разговариваю с Любо и Маргаритой, с генералом и Бориславом, с Грейс и Дороти и даже с Тодоровым. "Перестань, - твержу я себе. Перестань, так и рехнуться недолго". И я перестаю, но лишь на короткое время, чтобы сменить собеседника. А потом снова принимаюсь болтать с кем-нибудь.
      Конечно, мне особенно неприятно оттого, что я больше всех беседую с Сеймуром. Естественно, я не испытываю никакого желания говорить с ним, и обычно наш диалог начинается с того, что я советую ему убраться с глаз моих, однако он не слушается и, не обращая внимания на мою ругань, спрашивает:
      "Станете ли вы, Майкл, любить родную мать или родину, если они вас отвергнут?"
      "К вашему сведению, Уильям, мать уже отвергла меня. У меня ее нет".
      "У вас нет никого и ничего", - кивает Сеймур.
      "Ошибаетесь. У меня есть родина".
      "Она отреклась от вас. Так же, как мать".
      "Родина не отречется от своего сына, если он остается верен ей".
      "Случаются недоразумения", - посмеивается Сеймур.
      "Воображаемые недоразумения. Но меня они не смущают. Я знаю, у меня есть родина, и этого мне вполне достаточно".
      "Любовь на расстоянии, - посмеивается Сеймур. - Вы так и умрете вдали друг от друга".
      "Я умру, но только не она! - уточняю. - А раз она живет - значит, я тоже не совсем мертв".
      "Слова, слова, слова... - презрительно гундосит Сеймур. - Словами вы пытаетесь заполнить свою пустоту. Пустоту внутреннюю. Пустоту вокруг себя. Вы в полном одиночестве, Майкл, вы всеми покинутый и всеми забытый. Будь вы немного чувствительней, вы давно бы бросились в канал".
      Мне и самому порой приходит мысль броситься в канал, когда я сижу в невысоком ивняке и наблюдаю за тем, как бегут его грязные воды. Мысль довольно заманчивая, потому что этим нехитрым способом можно покончить со всем сразу - и с голодом, и с усталостью, а главное, с гложущим меня сомнением, что наши поверили заведомой лжи. Только мне не утопиться. Я умею плавать. И потом, я вынослив. И вообще, та самая чувствительность, о которой говорит Сеймур, мне не свойственна. А если подобные мысли все же порой меня осаждают, то, скорее всего, оттого, что нервы немножко сдают. Так, самую малость, конечно.
      Как-то вечером, возвращаясь с базара с полным кульком еды, я встречаю Маргариту. Она появляется совершенно неожиданно из глухой улочки. Я тщетно пытаюсь прикрыть свой жалкий кулек, делая вид, что просто вышел прогуляться перед сном.
      Но Маргарита вроде бы не замечает моей ноши, она виновато улыбается очевидно, тоже смущена неожиданной встречей.
      "Ну так кто же у тебя - девочка, мальчик?" - спрашиваю я, опасаясь, что однажды уже об этом спрашивал.
      "Никого у меня нет, - едва слышится ответ женщины, которая при этом отводит взгляд в сторону. - Мы развелись... Вернее было бы сказать... разошлись... Прожили вместе только два месяца и, не успев зарегистрироваться, разошлись. Так что и разводиться не понадобилось..."
      "Ну и ну! Никак не мог предположить..."
      "Для меня это было как гром среди ясного неба, но так уж получилось".
      "Проще сказать, он тебя бросил?"
      Маргарита молчит, но ее молчание достаточно красноречиво. Она с какой-то надеждой смотрит на меня. Взгляд ее говорит, что она ждет от меня других слов, чтобы они касались только нас обоих. Но я таких слов не говорю. Зачем возвращаться к старому - капризам, претензиям, намекам. Мы стоим молча, она смотрит на меня, а я гляжу в сторону. А когда я все же хочу взглянуть на нее, то обнаруживаю, что я совсем один на темной улице.
      "Нет, у тебя здорово шалят нервы, - бормочу я. - Хотя никаких причин для этого нет, потому что голод уже позади, и если тем не менее не все в порядке, то только потому, что в твоей голове полнейший сумбур".
      Двигаясь в темноте, я постепенно вспоминаю, что встреча эта состоялась на самом деле, но только очень давно - как-то утром, когда я шел в министерство. Именно тогда она сказала мне, что Тодоров ее бросил. Сообщив об этом, она долго молчала, надеясь, что я приму в ее судьбе горячее участие. Ей даже в голову не пришло попросить у меня прощенья и заверить меня, что она никогда не повторит своей ошибки. Нет, она просто стояла и ждала, уверенная, что я снова буду вытаскивать ее из беды, и я, вероятно, попытался бы это сделать, если бы не смутное предчувствие, что при всем желании мне ее не вытащить, а сам я неизбежно увязну, потому что на некоторые очень существенные вопросы мы с этой женщиной смотрели по-разному. Она стояла передо мной и ждала, пока я заговорю, а я стоял и ждал, что она наконец поймет. И когда мы достаточно намолчались о том, что нас занимало, и стали испытывать неловкость от этого молчания, мы почти одновременно протянули друг другу руки; задержав на время мою руку в своей, она посмотрела мне в глаза и, может быть, только тогда почувствовала, что к былому возврата быть не может. Она выпустила мою руку и пошла своей дорогой. Вспоминая все это, я тоже иду своей дорогой по узеньким улочкам городских окраин. Прохожих тут очень мало, а если кто изредка и попадается мне навстречу, то не проявляет никакого интереса к какому-то оборванцу.
      Маргарита. Я всегда ее звал именно так, хотя имя довольно длинное, а это идиотское "Марги", придуманное ее приятельницами, меня порядком раздражало. Мы просто разминулись в то утро, и она, вероятно, снова свалила всю вину на меня, точнее, на мою холодность, даже не подозревая, чего мне стоила эта холодность. Как всегда случается, я в полной мере осознал, что Маргарита мне очень нужна, лишь после того, как потерял ее. "Ранено не столько сердце твое, сколько самолюбие", - говорил я себе, пытаясь обратить это в успокаивающее средство. Только успокаивающее не действовало.
      Это была моя первая любовь, и то, что это любовь, я понял только после того, как потерял Маргариту. До этого я даже не спрашивал себя, любовь это, нет ли, а если бы даже возник такой вопрос, я, наверно, ответил бы на него отрицательно, потому что не было у меня ни одного из тех симптомов, о которых пишут в книгах.
      Я, конечно, ни в коей мере не был склонен винить в этом Маргариту, да и за собой никакой вины не знал. Просто пришел к убеждению, что я не способен влюбиться, как иной человек не способен загореть на солнце. Что меня нисколько не печалило.
      А потом, после того прощального свидания в парке, мне очень скоро стало ясно, что, сам того не подозревая, я все же любил эту женщину. В голове то и дело всплывали какие-то пустяковые, совершенно ничтожные подробности нашей совместной жизни, почему-то сохранившиеся в моей памяти, - отдельные слова, улыбки, жесты. Даже то, что в ту пору меня раздражало, теперь казалось милым и трогательным. Помню, как злило меня, когда она спотыкалась на ходу, и я всякий раз твердил, что надо смотреть под ноги, а не следить за тем, какое впечатление она производит на окружающих. Или ее любимая фраза: "Если я тебя о чем-то попрошу, ты сделаешь?" А я упорно внушал ей, что не могу давать обещания, пока не знаю, о чем она попросит. Или это ее: "О чем ты думаешь?", "Еще долго ты будешь молчать?" Быть может, я в самом деле был не очень разговорчив. Вместо того чтобы по душам поговорить с нею, я просто отмалчивался. Речь идет, конечно, не о служебных делах - ими она вообще не интересовалась, - а о всяких мелочах, несущественных для меня, но очень важных для нее. Что правда, то правда, если женщина о чем-то говорит с тобой, а тебя этот разговор не трогает, то не удивительно, что в конце концов ты станешь для нее чужим человеком, и не удивительно, если вашей совместной жизни придет конец.
      Безусловно, мы были разными по характеру людьми. Маргарита была девушка добрая, пожалуй, неглупая. Но росла она в доме тетки, очень ограниченной мещанки. И это сказалось на воззрениях Маргариты: вершиной человеческого счастья она считала уютное семейное гнездышко. Я же меньше всего заботился о гнездышках, хотя в теории не отвергал их. Жизнь представлялась мне не как гнездышко, а как путь, и, может быть, поэтому я хотел видеть в жене скорее спутницу, нежели наседку. Словом, мы не понимали друг друга. Однако после того, как мы расстались, меня особенно бесило именно то, что я до боли ощущал, как необходима мне эта женщина.
      Позже, года через два, я снова встретился с нею. Я только что возвратился из довольно трудной поездки за границу. Маргарита катила перед собой коляску, а в коляске лежал младенец. Видно, все утряслось.
      - Ну вот, теперь-то ты уже определенно счастлива! - сказал я.
      Мы отошли немного в сторону, чтобы детский лимузин не затруднял уличного движения.
      - Ты так думаешь? - не очень весело ответила Маргарита, не желая даже притворяться.
      - Почему? Что-нибудь случилось? - спросил я почти с искренним удивлением.
      - Ничего, все в порядке.
      - Ты вышла замуж, не так ли?
      - Да, я теперь состою в законном браке. Мы зарегистрированы - при свидетелях, все как полагается.
      - И муж у тебя не пьяница.
      - Вполне порядочный человек...
      - И ребенок, как видно, здоров.
      - Слава богу. Если бы у меня не было ребенка...
      Фраза, хоть и не законченная, была довольно красноречива.
      - А как с филологией?
      - Мне осталось только два предмета. Ничего, сдам.
      Ей, наверно, надоели мои вопросы, поэтому она поспешила спросить:
      - А ты все там же?
      - А где же мне быть?
      - И все еще холост?
      - Да, все еще. И, вероятно, до конца. Ты ведь знаешь - я, как говорится, упустил свой поезд.
      - Глупости. Ты еще молод, - ответила Маргарита, но то, что я "упустил свой поезд", видимо, пришлось ей по душе.
      Мы обменялись еще несколькими столь же банальными новостями, затем каждый пошел своей дорогой.
      В прошлом году мне довелось увидеть ее снова. В то серое, пасмурное утро она шла по противоположному тротуару с авоськами в обеих руках, полными красного перца. Очень располневшая, она двигалась как-то неуклюже, вяло. Мне даже показалось, что я обознался, потому что Маргарита всегда была подтянутой, аккуратной, а эта плохо причесанная женщина в старой выцветшей кофте, несмотря на прохладную погоду, щеголяла по улице без чулок. Когда же она остановилась возле палатки, я убедился, что никакой ошибки нет; я собрался было заговорить с нею, однако прошел мимо - мне не хотелось, чтобы при виде меня она испытывала неловкость.
      Ну что ж, теперь у нее есть ребенок, а возможно, и два, а что до всего остального, то в жизни всегда так бывает - мечтаешь об одном, а получается совсем другое, и ничего тут не поделаешь.
      Не знаю, то ли оттого, что я питаюсь одними фруктами, то ли оттого, что фрукты гнилые, то ли оттого, что вода, которую я пью из лужи возле барака, гнилая, но в эту ночь меня ужасно лихорадит, голова горячая, как огонь; едва очнувшись, я снова погружаюсь в бредовое забытье.
      Когда я просыпаюсь, на улице уже светло, но утро это или вечер, я не знаю, потому что часы мои остановились, а небо затянуто тучами.
      Белье на мне мокрое от пота, хоть выжимай, газеты поверх него тоже мокрые, и я сознаю, что мне необходимо чем-то укрыться, что лежать в такой сырости и на таком сквозняке - настоящее безумие, но, вспомнив о том, что укрыться мне нечем, переключаю свои мысли на другое.
      В голове моей уже совсем прояснилось, и лихорадки я почти не чувствую, только слабость невероятная, и мне приходится до предела напрягать волю, чтобы найти в себе силы перевернуться на другой бок.
      Снаружи мокро и сумрачно, и похоже, это вечерний сумрак. Мое тело тает в каком-то бессилии. Зато в голове ясно. Настолько ясно, что я вспоминаю про две вещи, о которых до сих пор забывал. В кармане моего комбинезона валяется несколько жалких монеток, за которые ничего не купишь, но память моя хранит номер телефона - тот самый, что мне дала Грейс.
      Визитная карточка вместе с другими документами покоится на дне канала, а номер хранится вот здесь, в голове, и если я до сих пор им не воспользовался, то только потому, что не вспомнил о нем или, скажем точнее, не хотел о нем вспоминать, нарочно загонял его в самые потаенные уголки памяти, как гибельное искушение.
      Но в настоящий момент в голове моей совсем ясно, и я знай себе твержу, что для того, кто стоит перед неминуемой гибелью, определенное искушение, даже гибельное, - сущий пустяк. И было бы глупо не использовать последний, единственный шанс, каким бы малонадежным он ни был. Вручая мне визитную карточку, Грейс подозревала, а может, определенно знала, что меня ждет. И выразила готовность прийти мне на помощь, хотя, вероятно, не без умысла.
      Самое трудное - подняться на ноги, потому что я и шевельнуться не в состоянии. Но когда предельным напряжением воли я все же встаю, выясняется, что гораздо труднее держаться на ногах. Я долго стою, опершись на гнилой столб барака, пока не начинаю ощущать, что мое кровообращение постепенно восстанавливается и что мои дрожащие ноги, собрав последние силы, могут передвигаться. Путь до городских окраин оказался бесконечным и мучительным. К счастью, уже ночь и я могу время от времени присесть на мокрую траву и отдохнуть. Наконец я достиг автобусной остановки. Площадь пустынна. Захожу в телефонную кабину и набираю номер. Слышно несколько резких гудков, потом глухо звучит мужской голос:
      - Кто это?
      - Майкл.
      Мое сообщение, вероятно, было довольно неожиданным для незнакомца, потому что он какое-то время молчит, потом, как бы вспомнив, что существует на свете некий Майкл, вдруг восклицает:
      - Вы один? Я хочу сказать, вы уверены, что за вами не тащится хвост?
      - Абсолютно уверен.
      - Тогда запомните: Зендер-бульвар, двадцать два.
      Адрес мне достаточно знаком, чтобы я тут же сообразил:
      - Но послушайте, я на другом конце города, и у меня нет больше сил...
      - Где именно?
      Возле самой будки, на стене здания, красуется указатель, и мне ничего не стоит назвать площадь.
      - Ладно, ждите там, возле кабины, откуда звоните.
      И аппарат немеет.
      Я выполняю указание, нисколько не задумываясь над тем, что за этим кроется: гибельная ловушка или спасительный выход. На всякий случай выбираюсь из освещенной кабины и сажусь в тени дома на тротуар. Полчаса спустя, а может, спустя целую вечность я снова возвращаюсь к кабине, заслышав в глубине соседней улицы неровный гул мощного автомобильного мотора.
      Черная машина замирает точно против меня, и я с облегчением устанавливаю, что это не сеймуровский "плимут". Человек за рулем молча открывает дверцу и так же молча трогается после того, как я уселся рядом с ним. Мне не терпится посмотреть на него более внимательно, однако проявлять излишнее любопытство рискованно; и пока машина мчится с предельной скоростью по безлюдным ночным улицам, я стараюсь смотреть вперед. На одном из поворотов я все же бросаю беглый взгляд на лицо водителя: шофер как шофер, лицо замкнутое, невыразительное и совершенно незнакомое.
      После того как мы пересекли весь город, машина останавливается на широком бульваре.
      - Вот эта дверь! - указывает шофер на парадный вход против нас. Поднимитесь на третий этаж и позвоните два раза.
      По широким утомительным ступеням поднимаюсь на третий этаж. Звоню два раза. Мне открывает человек с проседью, в темном плаще. Он вводит меня в богато обставленный холл.
      - Располагайтесь, Майкл...
      И тут же уходит. Я слышу, как стукнула парадная дверь. Как же мне понимать это "располагайтесь"?
      Мой взгляд задерживается на широком диване, обитом светло-серым шелком, но я в своих грязных лохмотьях не решаюсь сесть на него. На передвижном лакированном столике бутылки, бокалы, сигареты, сигары. Я невольно вспоминаю, что когда-то очень давно я любил покурить и знал вкус спиртного. Подойдя к столику, беру сигарету, закуриваю и после первой затяжки чуть не валюсь с ног от внезапного головокружения. Но это приятное головокружение, и я делаю вторую затяжку, на всякий случай опираясь на столик.
      - Ах, вот он наконец, блудный сын! - слышится у меня за спиной голос Грейс.
      Я оборачиваюсь, чтобы выразить ей свое почтение, но вижу на ее лице недовольную гримасу: понятно, я поторопился.
      - Но неужели это вы, Майкл? Что с вами стряслось, мой бедный друг? А ну-ка, полезайте в ванну.
      - Жду, пока вы мне покажете, где ванная, - отвечаю я, испытывая неловкость оттого, что произвел такое впечатление.
      - Вот, пройдите сюда! Дверь в конце. А я тем временем подыщу вам какую-нибудь одежду.
      Как и следовало ожидать, ванная в этой квартире - настоящий дворец гигиены, притом роскошный, и я долго нежусь в бледно-голубом фарфоровом бассейне и еще долго бреюсь и обильно поливаю себя одеколоном, потому что мне кажется, что я весь пропитан грязью и запахом гнилых фруктов. Затем одеваюсь в снежно-белый банный халат, засовываю ноги в мягкие комнатные туфли и снова попадаю в холл.
      - Ну вот, теперь картина иная, - встречает меня Грейс, сидя в кресле, обитом шелком, и раскуривая с безучастным видом сигарету. - Все, что мне удалось найти, я положила там, на диване. Можете спокойно одеваться. Я не буду смотреть.
      Будет она смотреть, нет ли - мне решительно все равно. Мне это не впервой - раздеваться перед незнакомыми людьми: еще в Афинах американский полковник, освободив меня из тюрьмы, так же любезно предложил мне ванну и свой гардероб. И конечно же, небескорыстно. В надежде, что я стану предателем.
      Подойдя к дивану, я начинаю одеваться. То ли это счастливое совпадение, то ли чья-то предусмотрительность, но решительно все, начиная с костюма и кончая туфлями, пришлось мне точно по мерке. Завязав красивый темно-синий галстук и надев пиджак, я иду к передвижному столику, чтобы подкрепиться после стольких трудов.
      - Вы сильно похудели, но вам это идет, - произносит Грейс, пока я наливаю себе виски в бокал. - Я даже побаиваюсь, как бы заново в вас не влюбиться...
      - Мне грозили не такие опасности.
      И я поднимаю бокал, чтобы попробовать, что это за штука. Однако рука моя застревает на полпути, потому что в этот момент в дверях появляется Сеймур.
      - Неужели будете пить один, Майкл? Не забывайте, что это верный признак алкоголизма. Поэтому предложите и мне что-нибудь.
      Подавив в руке дрожь, я наливаю виски в другой бокал и молча подаю его приближающемуся ко мне гостю или, быть может, хозяину.
      - Ваше здоровье! - говорит Сеймур, поднимая бокал.
      Пробормотав что-то в ответ, я выпиваю до дна, потому что испытываю острую потребность подкрепить себя.
      - Ну, садитесь же! - дружелюбно предлагает Сеймур.
      Я опускаюсь в кресло рядом с Грейс. Уильям берет сигарету, протягивает пачку мне и, развалившись на диване, закидывает ногу на ногу.
      - Итак, вы уже более двух недель в бегах... Сбежали от нас и скрываетесь, словно вам грозит гибель...
      Что ж, это констатация фактов, и я не вижу необходимости возражать.
      - В конце концов вы сами приходите к нам и вместо гибели находите спасение...
      - Я пришел к Грейс, - уточняю.
      - Да, да, знаю. И нечего мне напоминать об этом, чтобы лишний раз меня унизить. Признаю, Грейс добилась того, чего сам я не сумел добиться. В этой операции она проявила такую настойчивость, такую самоотверженность, что это можно объяснить либо необыкновенной привязанностью к вам, либо лютой ненавистью ко мне, не иначе...
      - Я просто выполняла задачу, - сухо замечает женщина.
      - Да, да. Но с явным намерением доказать, что вы способны делать это лучше своего шефа.
      Сеймур на минуту замолкает, чтобы вынуть изо рта сигарету и допить виски. Затем продолжает:
      - Но это частный вопрос. А когда дело касается спасения человека, частные вопросы отодвигаются на задний план. Вы спасены, Майкл. Выкурите спокойно сигарету и, закусив, спокойно отдохните. Вообще вам больше не о чем беспокоиться. Вы спасены.
      - Как вас понимать? - подаю я голос.
      - А так, что у нас нет больше намерения передавать вас местным властям и что все мои прежние обещания остаются в силе. Потому что вы блестяще выдержали испытания и наилучшим образом доказали, что я не ошибся в своем выборе.
      - О каких испытаниях вы говорите?
      - Да вот об этих, более чем двухнедельных. Конечно, ваши попытки скрыться от нас в определенном смысле чистейшая глупость, потому что если комбинация как следует продумана, то уже никому из наших рук не вырваться. Но с чисто технической точки зрения ваше поведение свидетельствует о том, что стойкости и сообразительности вам не занимать. Так что теперь я, как никогда раньше, готов с вами работать.
      - Ясно, - киваю я. - Вы оказались упорнее меня, и мне остается одно капитулировать.
      - Вы не капитулируете, а воскресаете, - поправляет меня Сеймур. Затем обращается к Грейс: - Будьте добры, налейте нам еще понемногу виски!
      Грейс выполняет указание, и Сеймур поднимает бокал.
      - Ваше здоровье, Майкл!
      Выпив виски и погасив сигарету, он встает.
      - Прежде чем уйти, хочу предупредить, что на сей раз у вас нет никаких шансов повторить ваш номер. Я не сержусь на вас ни за то, что усыпляющим газом вы заставили меня страдать от мигрени, ни за ваше досадное упрямство, но отныне вам придется отказаться от подобных вещей. Квартира теперь надежно блокирована, и в ней или вне ее вы будете находиться под неусыпным надзором, пока мы не увидим, что вы образумились.
      - Если я не ошибаюсь, такой режим не был мне обещан, - вставляю я.
      - Да, но вы на это сами напросились. И потом, режим этот не будет вам в тягость, если только вы не рискнете нарушить его. У вас будет все необходимое. Можете жить в свое удовольствие, дышать полной грудью и радоваться тому, что вы живы!
      Махнув на прощанье рукой, он уходит.
      - Здорово вы надо мной подшутили, - тихо говорю я Грейс.
      - Это был единственный способ спасти вас, - пожимает плечами женщина.
      - Хорошенькое спасение! Для меня это равносильно гибели. Но будь что будет, у меня больше нет сил противиться, до того я устал. Единственное, чего мне хочется, - это потонуть в чистой постели и уснуть.
      - Кровать в соседней комнате. И постель, надеюсь, достаточно чистая, - так же тихо отвечает секретарша. И, видя, что я поднимаюсь, добавляет: Не сердитесь на меня, Майкл. Мне хотелось оставить его в дураках. Но вы отказались мне помочь, я это сделала сама. Скоро вы убедитесь, что вся эта история вам только на пользу.
      - Хорошо, хорошо. Я не сержусь на вас, - устало бормочу я и тащусь к спальне.
      Постель на огромной мягкой кровати, конечно же, безупречно чистая. С наслаждением вытянувшись, укрываюсь пуховым одеялом. Знаю только, что такой чистой постель останется недолго. Уходя из ванны, я захватил несколько лезвий для бритья, запрятав под стелькой туфли. Не дожидаясь, пока нахлынут мысли, я решительным движением перерезаю вены обоих рук.
      Особой боли я не испытываю. При глубоком порезе бывает куда больней. Правда, последствия в этом случае будут несколько иные. Чтобы убедиться, что кровь действительно вытекает, я зажимаю обе раны пальцами. Никогда бы не подумал, что дойду до такого малодушия, как самоубийство. Но это единственный способ предупредить акт куда более страшного малодушия...
      Кровь течет очень медленно, но какое это имеет значение, мне спешить некуда. Поэтому я лежу, свернувшись под одеялом, всячески стараясь отогнать от себя гнетущие мысли, не думать о неприятной мокроте липкой крови, и подавляю обидное чувство жалости к самому себе, которое порой охватывает меня. Оградить себя от всего и потонуть в сладкой истоме перед тем, как переселиться в царство небытия... В царство Большой скуки...
      Ничего этого, разумеется, не было. Но это и не сон. Все это я вижу наяву здесь, во тьме барака; и при всех этих переживаниях меня не покидает чувство, что у меня совсем ясная голова и что я не дрожу. Меня охватывает страх. Он вызван тем, что я лежу вот так, с открытыми глазами, и словно наяву вижу то, чего не было и не могло быть. Значит, я начинаю сходить с ума.
      Я пытаюсь побороть свой страх, страх за самого себя, за свой рассудок. Одно из проявлений страха - это дрожь, отвратительная дрожь, которую всегда можно подавить, если хорошенько взять себя в руки.
      Нет, страх ни подавить, ни обуздать нельзя. Его надо просто изгонять. Выбросить из головы все. Тогда и страха там не останется. Освободиться от того, что порождает страх. А если порождающие его мысли вернутся обратно, пусть они натолкнутся на плотно закрытую дверь.
      Скверно то, что держать дверь закрытой удается, только когда ты в сознании. Стоит уснуть, как страхи в виде чудовищных призраков, в облике полицейских, сеймуров и прочих типов снова окружают тебя, лезут в дыры барака и шепчут: "Вот он, оцепляйте скорее постройку!". И ты просыпаешься весь в поту и с дрожью всматриваешься во мрак. Снова уснешь - и снова слышишь голос Сеймура: "Слишком поздно вы пришли, Майкл! Вы уже помешались, совершенно помешались, а мы в сумасшедших не нуждаемся!"
      Когда же я окончательно просыпаюсь, снаружи опять светло, а я окоченел от холода и сырости.
      "Не пора ли маленько поразмяться? - говорю я себе. - Давно пора, если не хочешь околеть в этой дыре".
      Я пытаюсь встать, и, когда мне это наконец удается, я стою несколько минут, прислонившись к стенке. Постепенно голова проясняется. "Тебе следует наведаться в город, узнать, который час, какой сегодня день, и вообще постараться снова войти в курс дела", - назидательно шепчу я себе и, покачиваясь, делаю первые шаги.
      Часто делая продолжительные привалы, я добираюсь наконец до пригорода - совсем как во вчерашнем бреду, только сейчас светло и все происходит наяву, если странная ясность моего сознания не обманывает меня. Сверяю свои часы с часами в бакалейной лавке: десять тридцать пять. По газетам в киоске устанавливаю, что сегодня понедельник. Моя миссия окончена, и надо возвращаться в свое убежище. Завтра вторник - значит, я должен во что бы то ни стало дождаться этого вторника, семи часов вечера, хотя что даст мне этот вторник и эти семь часов вечера...
      Мне бы следовало возвращаться "домой", однако воображаемый полумрак барака неотделим в моем сознании от полного одиночества, от страха перед самим собой, а за ним - один шаг в небытие, в царство Большой скуки. "Давай уходи отсюда, - говорю я себе. - Если у тебя помутится разум, то только из-за этого глухого барака, где тебя окружают одни лишь призраки. От них тебе не избавиться, если ты не смешаешься с людьми".
      И я плетусь по узеньким проулкам пригородов, потом выхожу на просторные улицы, а затем и на широкие бульвары с магазинами и толпами прохожих, с несмолкающим гулом легковых автомобилей. "Иди спокойно, внушаю себе. - Не оглядывайся и не вздумай бежать от полиции. Полиция! Плевать тебе на полицию! Теперь тебя ни один черт не узнает". И я шагаю дальше.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17