Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Время таяния снегов

ModernLib.Net / Классическая проза / Рытхэу Юрий Сергеевич / Время таяния снегов - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 5)
Автор: Рытхэу Юрий Сергеевич
Жанр: Классическая проза

 

 


На улице, когда за ними закрылась дверь школы, Ринтын сказал:

– Я боялся, а оказывается, Василий Львович простой человек и старуха совсем не страшная.

Ринтын и Петя, гордые и важные, расхаживали по стойбищу и часами пропадали на лагуне, ловя канаельгынов, чтобы отнести их Прасковье Кузьминичне, пока старуха однажды не сказала, что рыба ей ужасно надоела.

– Давайте лучше займемся огородом,– предложила она ребятам.

17

Для огорода отвели место у южной стены школьного здания. На тонкий, толщиной в ладонь, дерн насыпали четыре длинные грядки рыхлой навозной земли, собранной около помойных ям.

– Это будет лук,– говорила Прасковья Кузьминична, сажая семена,– это салат, а это редиска.

Чтобы любопытные улакские собаки не разрыли грядки, их огородили негодной уже для ловли сетью, натянув ее на врытые в землю колья.

Каждое утро Ринтын бегал на огород взглянуть, не проросли ли семена. Но земля по-прежнему была черна, на грядках было пусто.

Прошло несколько дней. Ринтын уже сомневался в том, что из этой затеи выйдет что-нибудь. К тому же среди русских пошли разговоры, что в таком холодном месте, как Улак, ничто посаженное человеческими руками не может расти. Один лишь дядя Павел твердо говорил:

– Наука все может.

Ринтын не знал подлинного смысла этого слова. Сначала он думал, что это прозвище Прасковьи Кузьминичны, но никто ее так не звал. Тогда Ринтын стал представлять себе науку в виде женщины, живущей недалеко от Улака в эскимосском селении Нуукэн, которое русские назвали Наукам.

Однажды, взглянув за ограду, Ринтын не поверил своим глазам: из черной земли торчало несколько светло-зеленых нежных росточков. Затаив дыхание мальчик смотрел на эту только что родившуюся жизнь, совсем еще слабую: ростки были не толще обыкновенной иголки. Ринтын осторожно, словно боясь спугнуть их, перебрался через ограду и опустился на колени перед грядкой. От его дыхания зеленый росток дрожал, но твердо и прямо держался.

Перемахнув через сеть, Ринтын бегом бросился к Пете. Он забарабанил в окно и громко крикнул:

– Петя! Иди скорее! Наука помогла!

– Что ты орешь? Какая наука? – испугался Петя.

Ринтын сбивчиво объяснил, что, наконец, появились первые ростки.

Прасковья Кузьминична была рада не меньше ребят. Если бы не солидный возраст, она, наверное, тоже пустилась бы вприпрыжку вокруг грядок.

С каждым днем ростки увеличивались, наливались зеленым цветом, и в сердце Ринтына росло неизведанное прежде чувство. Невозможно было объяснить, что это такое. Оно возникло после того, как мальчик увидел первый росток. Недавно еще он таскал на себе рыхлую жирную землю, ровнял грядки и даже по примеру Прасковьи Кузьминичны посадил в лунку семечко, маленькое, беспомощное – его можно было легко сдуть с ладони. И вдруг из этого семечка и земли, обработанной руками, взошел росток новой жизни, созданной человеком. Ринтын мог еще объяснить себе, что это пережитое им чувство было чувством маленькой победы над природой.

Скоро крошечный школьный огород стал центром внимания стойбища. Сюда приходили старики выкурить трубку в свободное от работы время, заглядывали и сотрудники полярной станции, а ребята проводили здесь долгие летние дни. Они мечтали, глядя на зеленые грядки, о том, как было бы здорово посадить вокруг Улака густой, дремучий лес, а на холмах за лагуной развести большие огороды.

– Картошку бы посадили! – говорил Петя.– Очень много картошки!

– Лучше бы какие-нибудь вкусные вещи,– вздыхал Аккай.– Эх, живого бы яблочка попробовать! А то только и видишь их в жестяных банках.

Как-то Йок остановил проходившего мимо Ринтына и спросил про огород.

– Я покажу тебе его, Йок,– сказал Ринтын и, взяв слепого за руку, повел за собой.

– Вон там лук,– говорил с гордостью Ринтын,– там редиска, а вот это листочки салата. Все они очень боятся холода. Когда солнце заходит, мы их укрываем мешковиной, как людей одеялами.

– Ринтын, ты забыл, что я ничего не вижу,– грустно сказал Йок.

Мальчик растерялся. Нет, он не забыл, что Йок слепой, ведь вел же он его сюда за руку. Просто нельзя было не видеть огорода, который в Улаке все называли чудом.

Ринтын взял руку слепого и осторожно стал водить его по грядкам.

– И все это выросло из семян? – спросил Йок.

– Да,– ответил Ринтын.– Сначала я думал, что ничего не выйдет: семена такие маленькие, как крошки табака.

– Сильные, значит,– сказал Йок.– Все, что расти хочет, силу должно иметь.

Слепой замолчал. Казалось, он вслушивался в рост тоненьких зеленых травинок, тянущихся к солнцу.

– Как бы мне хотелось на них посмотреть! – вздохнул Йок.– Такая сила!

18

Ринтын не уходил с палубы и стоял рядом с капитаном Пиура, несмотря на дождь и брызги от волн. На мальчике был непромокаемый плащ из моржовых кишок, с капюшоном, хорошо защищавший его от сырости. Маленькая шхуна “Нерпа” проходила проливом Ирвытгыр.

Вся пропахшая моржатиной (она возила большей частью моржовую кожу, жир и мясо), “Нерпа” благодаря капитану пользовалась любовью пассажиров. Высокого роста, с длинным лицом, закрытым наполовину широкими полями брезентовой шляпы, капитан Пиура стоял на открытом мостике, где, кроме старого компаса, не было никаких навигационных приборов. Это не мешало Пиуре водить свою “Нерпу” точно по курсу в любой шторм, в любой туман. Рассказывали, что он был хорошо знаком с Амундсеном. В зубах Пиуры неизменно торчала трубка с обглоданным мундштуком – подарок капитана шхуны “Карлук” Бартлетта, которую он вел в апреле 1914 года от мыса Якан до бухты Провидения.

Пиура так хорошо знал побережье Чукотки, что его лоцманскими советами не раз пользовались опытные полярные капитаны.

За проливом Ирвытгыр ветер был тише. Пиура передал штурвал матросу и сказал Ринтыну:

– Пошли чай пить. Продрог ты, наверное.

Как и все эскимосы побережья, Пиура хорошо говорил по-чукотски.

По крутой деревянной лесенке Пиура и Ринтын спустились в машинное отделение, где за небольшой перегородкой было устроено помещение для команды.

Ринтына поразила машина. Ее никак нельзя было сравнить с рульмотором, который взрослый человек мог легко нести на плечах. А эта выглядела куда больше крупного моржа! Вокруг нее ходил человек в матерчатом комбинезоне и прикладывал то к одному, то к другому месту машины маленький чайничек с длинным, носиком. “Тоже пьет чай”,– подумал Ринтын, проходя вслед за капитаном в помещение для команды, где на железной печке весело пыхтел черный от копоти чайник, похожий на маленького человека в надвинутом набекрень кожаном картузике с пуговкой.

Вошел механик, поивший машину из чайника, и начал разливать по кружкам крепкий чай. Пиура достал из-под койки ящик, высыпал на стол галеты и большие желтоватые куски сахару. Чай был очень горячий. От него, от сахара и галет попахивало машинным маслом, но Ринтыну казалось, что он никогда не пил такого вкусного чая.

– А теперь иди поспи,– сказал Ринтыну после чаепития Пиура.– Нам еще долго идти по морю.

В пассажирской каюте воздух был легче и словно переливался в такт качке. На широких нарах с позеленевшими лицами лежали пассажиры. Некоторые из них тихонько стонали. Аккай, Петя и Ёо сбились в кучку, как щенки в чоттагыне, и сладко посапывали во сне. Ринтын втиснулся между Петей и Аккаем и закрыл глаза. За тонкой перегородкой тяжело стучала машина, корпус шхуны содрогался от ударов волн и гудел. Мальчик уснул.

Тишина разбудила Ринтына. Он открыл глаза и прислушался: вокруг сонное дыхание, мотор молчит, за бортом шхуны тихо плещется вода.

Ринтын вышел на палубу. Ярко светило солнце, пронизывая толщу морской воды. У штурвала никого не было. “Нерпа” стояла на якоре. Хотя Пиура и поставил шхуну на таком расстоянии от берега, на котором обычно становились на якорь большие океанские пароходы, дома поселка Кытрын были отлично видны. Да, здесь не было ни одной яранги: весь поселок от начала до конца состоял из деревянных домов!

19

Первое, что Ринтыну бросилось в глаза, когда он сошел на берег, была железная дорога. Почти от самой воды через весь поселок протянулись рельсы до крайнего дома, где и помещался пионерский лагерь.

Ребят встретил начальник лагеря. Это был молодой еще человек с большой копной волос на голове. На плохом чукотском языке он крикнул:

– Здравствуйте, ребята! Меня зовут Андрей Иванович. А вас как?

Каждый назвал себя.

Андрей Иванович погрузил на вагонетку вещи ребят и посадил на них Ринтына, Петю и Ёо. Старшеклассники пошли пешком и помогали Андрею Ивановичу толкать вагонетку. Железные колеса громко стучали на стыках рельсов. Навстречу бежали вытянутые в одну линию деревянные дома.

После короткого отдыха ребят повели в столовую.

Каждому дали большую кружку сладкого чая и булочку с маслом.

Перед обедом пришел вельбот из Мэчигменской губы, привез еще четырех человек: трех девочек и одного мальчика. Мальчик был старше Ринтына. Макушка у него была чисто выбрита, как у настоящего оленевода. Он подошел к Ринтыну и без всяких предисловий сказал:

– Меня звать Кымчек. Я первый раз в русском селении. Боюсь потеряться. Можно, я буду с вами?

– Можно,– обрадовался Ринтын: несмотря на то, что с ним были его товарищи, он чувствовал себя как-то одиноко.

Андрей Иванович повел прибывших ребят в баню. Он разделся вместе с ними в предбаннике, и ребята раскрыли от удивления рты. У Андрея Ивановича на груди росли волосы! Он похлопал себя по волосатой груди, потом раскрыл большой чемодан и выдал каждому по паре штанов – одни белые, другие черные; по майке и белой верхней рубашке. А Кымчеку дал красный галстук с красивой металлической застежкой.

Все уже давно кончили мыться, а Кымчек все мылился и обливался водой. Ему, должно быть, понравилось это занятие.

– Скорее, Кымчек,– сказал Андрей Иванович.

– Идите, догоню,– ответил тот из облака пара.

Андрей Иванович показал ребятам их кровати, научил, как их надо убирать.

Ринтын с Петей вышли на улицу. Им не терпелось поскорее осмотреть невиданное стойбище без единой яранги. На крыльце гурьбой стояли незнакомые ребята и громко смеялись. Тут же находился Андрей Иванович и тоже смеялся.

Вдоль рельсов, шагая по шпалам и не обращая внимания на крики и хохот, шел Кымчек в чистых белых штанах.

– Смотри, Петя,– толкнул Ринтын товарища в бок.– Он, кажется, наверх надел нижние штаны!

– Кымчек,– сказал Андрей Иванович, когда мальчик подошел,– если всегда носить одни белые штаны, сколько их тебе понадобится!

– Но так красивее! – возразил Кымчек.– Я видел около бани человека в длинной белой рубахе, она спускалась ниже колен.

– Это доктор,– засмеялся Андрей Иванович.– Ему можно так одеваться. А ты иди в комнату и переоденься.

Вечером состоялось торжественное открытие пионерского лагеря. Вокруг площадки, посредине которой стояла высокая мачта, выстроились рядами ребята. Ринтын, Петя, Аккай и Ёо попали в группу самых маленьких, и их поставили впереди. Заиграла труба, загрохотал барабан, и к небу взвился красный флаг.

За холмом на берегу озера был сложен огромный костер. Недалеко от него была устроена площадка, на которой выступали танцоры, певцы и чтецы.

Ринтын совсем растерялся от непривычного шума. Такое же чувство испытывали и остальные его товарищи, они жались друг к другу и, переговариваясь шепотом, обсуждали праздник.

– Сколько дров зря горит! – качала головой Ёо.– Нам бы на целое лето хватило!

– На таком огне можно целого моржа сварить,– сказал Аккай.

– Или много чаю,– добавил Кымчек.

Долго не могли уснуть в тот вечер ребята. Кымчек рассказывал о своей школе, открытой только в прошлом году:

– Мне десять лет было. Я очень хотел учиться, а дед не пускал. Украдкой стал посещать школу. Учитель тогда сказал мне: “Ты, Кымчек, как настоящий пионер”.

В комнату вошел Андрей Иванович.

– Вы что не спите, ребята?

– Непривычно на подставке,– ответил Кымчек.– Боимся свалиться.

20

– Подъем! – громкий крик разбудил Ринтына. По всему дому раздавался вой трубы и грохот барабана.

– Быстро, быстро одевайтесь! – кричал Андрей Иванович.

Испуганный Ринтын начал торопливо натягивать штаны. “Что-нибудь случилось! – лихорадочно думал он.– Может быть, дом загорелся?” Но дыма не было.

Кое-как одетых ребят вывели на улицу и выстроили на той же площадке, где накануне поднимали флаг. Ринтын ежился от утреннего холода и с беспокойством ожидал, что дальше будет.

Перед строем встали обнаженный по пояс Андрей Иванович и баянист. Под музыку Андрей Иванович показывал упражнения, а ребята повторяли. Вся утренняя суматоха, оказывается, была затеяна для этого.

Потянулись дни, похожие один на другой: подъем в восемь часов, зарядка, завтрак, линейка и какой-нибудь поход, когда с боков колонны шли пионервожатые, не дававшие разбегаться ребятам. Кымчек называл пионервожатых “пастухами”. Стоило кому-нибудь выйти из колонны, как вожатые бросались к нарушителю и загоняли его обратно в ряд, словно отбившегося от стада оленя.

Чаще всех выходил из рядов Кымчек. Он то и дело нагибался за каким-нибудь цветком, съедобным корнем или ягодой. Его узенькие черные глазки обшаривали каждую кочку, каждый кустик. Он показывал Ринтыну разные травы, на первый взгляд очень схожие, называл их. Он хорошо знал, что едят олени, какие грибы ядовитые и какие съедобные. В тундре он чувствовал себя как дома и, словно радушный и гостеприимный хозяин, готов был часами рассказывать о ней.

– Вот этот гриб называется вапак,– говорил он, показывая ребятам красивый гриб с пятнистой шляпкой.– Он волшебный. Но если его съесть много, можно умереть. Если хочешь побывать у верхних людей и вернуться обратно невредимым, попробуй вапака. Для этого надо высушить его, истолочь и выкурить в трубке или настоять и выпить.

– А ты пробовал? – спросил Петя.

– Нет, не пробовал,– ответил Кымчек.– Но когда вырасту, обязательно попробую и побываю у верхних людей. Мой брат умер в прошлом году, хочу его навестить.

Кымчек помолчал и добавил:

– Те, кто возвращается из путешествия к верхним людям, рассказывают о тамошней жизни. Но рассказывают всякий на свой лад. Лишь одно все враз утверждают, что там мало воды. Как очнутся, так по целому чайнику воды выпивают и еще просят.

Андрей Иванович учил пионеров ориентироваться на местности при помощи компаса и по приметам. Кымчек скептически относился к походам.

– Какая польза так ходить, ничего не делая? Только обувь снашиваем,– говорил он, умеющий определять направление без компаса.

– Это называется поход,– поправлял его Петя.– Во время похода надо соблюдать дисциплину.

Самыми радостными были дни, когда по Кытрынской железной дороге из пионерского лагеря в клуб везли на вагонетке скамейки. Это означало, что будет показан кинофильм “Чапаев” или “Кастусь Калиновский”. Ошибки не могло быть: других кинокартин в Кытрыне не было. Ринтын был наслышан о чудесных движущихся картинах и не особенно поразился, когда увидел их. Его удивило другое: посмотрев картину, ребята тотчас же начинали “сражаться”, ожесточенно оспаривая друг у друга честь быть Чапаевым, Кастусем Калиновским или, на худой конец, Анкой-пулеметчицей. У них, в Улаке, ребята куда меньше дрались.

Обычно перед сном в комнату малышей заходил Андрей Иванович. Он присаживался к кому-нибудь на кровать и рассказывал о далекой русской земле, о своих родных псковских местах. Андрей Иванович говорил тихо, голос у него звучал совсем не так, как на линейке у мачты с флагом, и каждое его слово будто несло аромат полей, цветущих лугов. В комнату входил ласковый летний вечер, и в ушах маленьких чукчей звучала неведомая, сказочно-мелодичная утренняя песня петуха. Ринтыну трудно было представить себе во всей полноте картину далекого русского селения, и тогда на память ему приходило родное стойбище: кровь убитого моржа на прибрежной гальке, запах вечернего костра, обмелевшая лагуна с желтой высыхающей пеной по берегам…

Кымчека больше всего заинтересовала птица петух.

– Она совсем не улетает на зиму? – спрашивал он Андрея Ивановича.

– Нет, она и зимой живет с людьми, как собака.

– Как ворона,– уточнил Кымчек.

Но когда он узнал, что поющая птица петух не умеет летать, с разочарованием сказал:

– Ну какая же это птица!

Днем Ринтын уходил на берег и подолгу глядел на широкий морской горизонт: где-то там, у стыка неба и воды, находился родной Улак. Ему опротивел дым каменного угля, и даже вагонетка, бегающая по рельсам, не вызывала у него прежнего интереса. Как-то Петя показал ему лаз на чердак, откуда через окно можно было попасть на крышу. Здесь, за большой кирпичной трубой, Ринтын проводил “мертвый час”, наблюдая сверху жизнь деревянного поселка. Возле больницы расхаживали люди в белых халатах ниже колен; из пекарни на вагонетке везли в магазин свежий хлеб. Пробежала, истошно взвизгивая, собака: голова ее застряла в большой жестяной банке из-под сгущенного молока…

Когда ребятам удавалось вырваться из-под опеки пастухов-вожатых, они уходили в низовье речки и принимались за игру, изобретенную Ринтыном. Из кусков жести они смастерили две лодки, в них накладывали выловленных в речке титинныт – маленьких рыбок, которых ловили при помощи старой рукавицы или консервной банки. Рыбки изображали моржей, а связанные пучки сухой травы – оленей. Оленеводами были Кымчек и Петя. Они вели торговлю с морским охотником, анкалыном Ринтыном. Здорово отличался Кымчек: всегда старался нахватать побольше “товару”, выменивая одного “оленя” на пять “моржей”. Не отставал от него и Петя.

Ринтыну приходилось туго. Пока его товарищи спокойно мастерили из травы “оленей”, он в поисках титинныт бродил по колено в холодной воде, мерз до костей. Выйдя погреться на берег, он садился возле большого, покрытого мхом камня. Недалеко высилась ограда из дерна, оплетенная колючей проволокой. За оградой виднелась крыша дома.

Однажды из-за ограды вышел человек. На плечах у него лежала изогнутая наподобие лука перекладина. На концах перекладины болтались ведра. Человек набрал воды в речке и потащил в дом. Когда человек вышел второй раз, мальчик подошел ближе и остановился: это был отчим Гэвынто!

Он был коротко острижен, как первоклассник. Зато растительность на лице выросла, волосы на подбородке торчали в разные стороны. Он был одет в потертый ватник и такие же штаны, на ногах были разношенные летние торбаза. Гэвынто не выглядел жалким, в лице его даже появилось выражение сосредоточенности, углубленности в свои мысли.

Ринтын не мог двинуться с места. В голове одна за другой проносились мысли: “А что делать, если он узнает меня?”

Гэвынто зачерпнул воды, вскинул на плечо перекладину и, окинув равнодушным взглядом Ринтына, зашагал к дому.

“Не узнал!” – чуть не закричал вслух Ринтын. Позабыв о лодках и “моржах”, он кинулся к товарищам.

– Я видел его! – крикнул он еще издали.

– Что ты видел? – вместе спросили Кымчек и Петя.

– Отчима Гэвынто! В тюрьме он!

Ребята вместе подошли к дому, огороженному дерном и колючей проволокой. Выбрав удобное место за большим обомшелым камнем, они принялись наблюдать за воскыраном. Но до самого вечера оттуда уже больше никто не выходил. Подойти поближе и получше разглядеть дом ребята не решались. Воскыран – тюрьма – внушал им почтительный страх и острое любопытство; у них было такое ощущение, какое бывает перед сильным и страшным зверем: чувствуешь невольный страх и в то же время очень хочется дотронуться рукой.

Уже в темноте притихшие и взволнованные ребята возвращались в лагерь.

21

Ринтыну казалось, что не будет конца его жизни в пионерском лагере, как вдруг стало известно, что до отъезда домой осталось всего несколько дней. Готовился большой прощальный концерт: вожатые с утра до вечера репетировали, предоставив ребятам, не занятым в концерте, полную свободу.

Начали уже прибывать вельботы за ребятами. Кытрынский берег покрылся белыми палатками. Пришел вельбот и с Улака. Его привел Кукы. Когда он узнал, что ребят отпустят только после прощального костра, он выругался и пошел разыскивать начальника лагеря Андрея Ивановича.

– Почему надо обязательно костер? – сердито спросил Кукы начальника лагеря.– Разве нельзя обойтись без этого баловства? Вельботов для охоты не хватает.

Договорились, что ребята уедут в тот же вечер, когда окончится концерт. Услышав об этом, Ринтын, Аккай и Петя быстро собрали свои вещички, скинули с себя лагерную одежду и переселились в палатку. Позже явилась и Ёо.

– Чай пить будете? – спросил старый Рычып, приехавший вместе с Кукы на вельботе.– Пейте. Наверное, соскучились по настоящей чукотской еде?

Он выложил перед ребятами куски сушеного моржового мяса, холодные тюленьи ласты и другие лакомства. Пока ребята ели, он рассказывал улакские новости.

– Выбрали мы колхозным председателем вашего учителя Татро. Хоть он и не был оленеводом, но хозяин, по всему видать, хороший. Объявил, что мы неправильно живем. Устав, говорит, у вас негодный, отжил свое время. Надо переходить на новую, более высокую ступень, чем устав товарищества. Рассматриваем это дело на правлении.

Видя, что ребят не интересуют тонкости колхозного устава, старик начал рассказывать другие новости.

– Школу отремонтировали, пристроили еще два класса. Теперь вам будет где побегать и пошалить.

Ринтыну не терпелось услышать что-нибудь об огороде, но перебивать старика он не смел. А Рычып, словно испытывая терпение мальчика, продолжал, обращаясь теперь к Пете:

– А твой отец убил моржа. Слушайте, ребята, как это случилось. Накануне был шторм. Павел вышел рано утром поискать выброшенный волнами плавник. Он взял топор и, конечно, прихватил ружье. Идет это он по направлению к Ченлюквину, заметил уже несколько бревен и вдруг видит: на берегу лежит морж! Павел сразу сообразил и стал подползать. А морж даже голову не поднимает: спит, должно быть. Вот уже несколько шагов осталось до него. Тогда Павел поднимается, стреляет в моржа, подбегает к нему и для верности еще несколько раз топором по голове хакает. А вы знаете, какая сила у нашего пекаря! Морж наповал был убит! Обрадовался, значит, охотник, бежит в стойбище и кричит: “Рырка убил! Рырка убил!” Взяли мы кожаный мешок, ножи, пошли разделывать добычу. Большой был морж! Только разрезали брюхо, а от него нехороший дух пошел. Что ты тут скажешь!

Пекарь удивляется: и часа не прошло, как убил моржа, а он, смотри, уж подгнил. Пришлось нам растолковать пекарю, что морж-то был дохлый и его волной выкинуло на берег.

Ребята засмеялись. Один Петя, видимо обидевшись за отца, хмурился.

Старый Рычып немного помолчал.

– Зато уток,– сказал он, обращаясь к Пете,– твой отец за лето набил больше других. Устроил коптилку, дымом их обкуривает, чтобы не портились.

– А как огород? – не вытерпел Ринтын.

– Выросли там какие-то корешки,– махнул рукой старик.– Директорская старуха дала мне попробовать. Большие листья – так это просто трава, а маленькие корешки – редиской называются – горькие, будто табаком начинили. Только один лук как лук и вырос. А все остальное – дрянь, в рот не идет. Однако старуха говорит, что эти овощи такие, какими им полагается быть. Важен, говорит, витамин! И Лена-радистка и другие русские с полярной станции так говорят!

– Ох, забыл! – Старик хлопнул себя ладонью по лбу.– Старуха Прасковья велела передать, что сохранила для вас большую часть урожая. В общем приедете в Улак, сами попробуете.

После концерта и прощального костра состоялась торжественная линейка и спуск флага. Когда под сухой барабанный треск с мачты стал сползать красный флаг, Ринтыну сделалось немного грустно, и в то же время сердце наполнилось горячей радостью от мысли, что через несколько часов он увидит милые сердцу улакские яранги и глаз отдохнет от ровного, как строй пионерского отряда, вытянувшегося по берегу ряда одинаковых деревянных домов Кытрына.

22

По углам класса белеет иней, и незаметные раньше гвозди блестят заиндевевшими шляпками. Все сидят одетые, в шапках, зажав в кулаке чернильницы. За стеной бушует зимняя пурга, унося тепло пылающей печки, в которую Тэюттын то и дело подбрасывает большими лопатами уголь.

Зоя Герасимовна в меховой шапке сидит за своим столом и рассказывает о том, как на ее родине – Украине – готовятся к весеннему севу. За окном воет холодный ветер, а учительница говорит о широких, как море, степях, покрытых высокой травой, о звездных теплых ночах и душистых цветах. Ринтын слушает учительницу и старается представить себе, как это “сеют хлеб”. Перед ним возникает образ дяди Павла. Пекарь идет по бескрайнему полю и крошит большой ломоть хлеба. За ним, чирикая, прыгают птички и поедают крошки. Ринтын поднимает руку.

– Как это – сеют хлеб? – спрашивает он учительницу.

Зоя Герасимовна объясняет, что сеять – это значит семена разбрасывать по разрыхленной земле. Из этих семян потом вырастает хлеб.

– Это как наш огород,– шепчет Ринтыну на ухо Петя.

– Хлеб или мука? – спрашивает Ринтын, не слушая соседа.

– Хлеб,– отвечает Зоя Герасимовна.

В классе возникает оживление.

Поднимается сразу несколько рук.

– Почему к нам возят не тот хлеб, который сразу вырастает, а муку? – обиженным голосом спрашивает Калькерхин.

Зоя Герасимовна долго рассказывает, как из зерна мелют муку, которую потом привозят в Улак.

И так бывало часто. Многое, чего не было в школьных учебниках, ребята узнавали от своей учительницы.

Зима на редкость была суровой. Северный ветер сорвал провода, и во всем Улаке погасло электричество. Зверя же в море было много, и охотники возвращались с богатой добычей. Осенние штормы выкинули на берег много падали и наваги. Тундровый песец, привлеченный запахом гниющего мяса и рыбы, в огромном количестве перебрался к побережью.

В каждой яранге было вдоволь чаю, сахару, муки, не говоря уже о мясе, без чего нельзя жить. Собаки были жирны и ленивы. Их держали на цепи, и по ночам они дико и неистово выли.

Между ярангами на высоких подставках, где содержались прочно закрепленные на зиму байдары, хлопали на ветру медвежьи шкуры. Около пушного склада висели гирлянды песцовых шкурок, а в хорошую погоду высились груды оленьих пыжиков, вынесенных наружу для проветривания.

– Добрая зима! – говорили старики.

В яранге дяди Кмоля ждали ребенка. Тетя Рытлина с большим животом неуклюже поворачивалась в пологе, и дядя каждый раз спешил к ней, чтобы помочь и не дать ей поднять что-нибудь тяжелое.

Когда выпадали тихие часы после рабочего дня, в стойбище с полярной станции приходили Анатолий Федорович в Лена. С гурьбой ребят они шли на гору и при свете звезд и луны спускались вниз на санках.

Анатолий Федорович часто рассказывал о чудесном городе на Неве, об университете, в котором он учился. Ребятам трудно было представить себе этот далекий город, где много красивых мостов, на которых стоят бронзовые кони; ребята, видевшие лишь низкие яранги и одноэтажные деревянные дома, не могли поверить, что по коридору главного здания университета можно промчаться на собачьей упряжке – такой он длинный.

Ринтын расспрашивал Анатолия Федоровича об университете.

– Университет,– задумчиво объяснил Анатолий, подыскивая понятные слова,– это самая-самая высшая школа.

– На горе, значит, стоит? – высказывал догадку Ринтын.

– Не на горе, а на самом берегу широкой и красивой реки Невы.

Такие, объяснения давали Ринтыну большой простор для фантазии. Закрыв глаза, он рисовал в своем воображении университет в виде длинного, составленного из таких же больших домов, как Улакская школа, здания. По длинному коридору мчались упряжки, из-под собачьих лап летел на стены снег. Мимо университета текла красивая река с водой необыкновенной окраски, как цвета северного сияния.

23

Наступили зимние каникулы. Затихли пурги. В ясном небе дрожали рассыпанные по берегам Песчаной Реки звезды, полыхало полярное сияние. Ослепительно белая луна заливала матовым светом покрытую снегом тундру. В полдень на южной стороне показывалась тонкая полоска зари, окрашивая в алый цвет вершины далеких гор.

Охотники возвращались с богатой добычей, и редкие снегопады не могли занести окрашенный кровью убитой нерпы след, ведущий в каждую ярангу.

Ребята не покидали лагуну и, не переставая, гоняли мяч по ровной снежной стрелке.

На этот раз игру начали с середины лагуны, и борьба за мяч шла у Пильгына, небольшого пролива, соединяющего лагуну с морем. Это длинноногий Калькерхин угнал сюда мяч. В нескольких шагах от него бежал Ринтын. Остальные ребята отстали и едва виднелись черными точками на снегу.

Все ближе и ближе становилась спина Калькерхина, его ноги то едва волочились, цепляясь друг за друга, то вновь начинали быстро мелькать. Ринтын знал, что это верный признак усталости: Калькерхин выдыхался, а у Ринтына как будто еще больше прибавлялось сил. Он откинул капюшон кухлянки, выставив голову на морозный воздух. Сразу же прихватило уши, но мальчик не обращал на это внимания и лишь изредка потирал их рукавицами. Скоро уши почти перестали ныть: привыкли к холоду. Левое ухо совсем не болело, а правое Ринтын продолжал время от времени потирать.

Спина Калькерхина была так близко, что Ринтын мог дотронуться до нее рукой. Услышав дыхание Ринтына, Калькерхин оглянулся и тут же, споткнувшись о мяч, растянулся на снегу. Один миг – и Ринтын уже быстро гнал мяч обратно к стойбищу.

Напротив ветродвигателя Ринтына с радостными криками встретили ребята и погнали мяч к восточному краю лагуны, к горе Линлиннэй.

– Ринтын, ты отморозил ухо! – крикнул на бегу Аккай.

Ринтын схватился за правое ухо – оно было горячее и немного болело; потом он потрогал левое и тут же отдернул руку: ему показалось, что он схватился за кусок холодного стекла. Он крикнул Аккаю:


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8