Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Джельсомино в Стране Лжецов

ModernLib.Net / Родари Джанни / Джельсомино в Стране Лжецов - Чтение (стр. 3)
Автор: Родари Джанни
Жанр:

 

 


"Да, как раз желтая подойдет, - думал он, - я уверен, что здесь не хватает немного желтизны". "Все пропало, - размышляла в это время Кошка-хромоножка, - теперь у него получится сплошная яичница". Но Бананито уже бросил на пол свою палитру и кисть и с яростью стал топтать их ногами и рвать на себе волосы. "Если он не перестанет, - испугалась Кошка-хромоножка, - он будет лысым, как король Джакомон. Может, я попробую его успокоить? Только бы он не обиделся на меня. Ведь к советам кошек еще никто никогда не прислушивался". Бананито между тем сжалился над своими волосами. - Хватит! - решил он. - Возьму-ка я на кухне нож и изрежу все картины на куски, да на такие мелкие, чтобы из них получилось конфетти. Видно, не суждено мне быть художником. "Кухня" Бананито представляла собой маленький столик в углу чердака, на котором стояли примус, кастрюлька, сковородка и лежало несколько ложек, вилок и ножей. Столик стоял у самого окна, и Кошке-хромоножке пришлось спрятаться за цветочный горшок, чтобы остаться незамеченной. Впрочем, даже если бы она не спряталась, Бананито все равно не увидел бы ее, потому что глаза его застилали крупные, как орех, слезы. "Что же он теперь собирается делать? - размышляла Кошка-хромоножка. Берет ложку... Ага! Наверное, проголодался. Нет, кладет ложку обратно и хватается за нож. Это начинает меня беспокоить. Уж не собирается ли он кого-нибудь зарезать, к примеру, своих критиков? А впрочем, он должен был бы радоваться, что его картины так безобразны. Ведь когда они попадут на выставку, люди не смогут сказать правды, все будут твердить, что это настоящие шедевры, и он заработает кучу денег". Пока Кошка-хромоножка предавалась подобным размышлениям, Бананито достал из ящика стола брусок и принялся точить нож. - Я хочу, чтобы он резал, как бритва. Пусть от моих работ и следа не останется, - приговаривал он. "Видно, он решил убить кого-то, - думала Кошка-хромоножка, - и хочет, чтобы удар был смертельным. Минуточку, а что, если он покончит с собой? Это было бы ужасное преступление. Нужно обязательно что-то предпринять. Нельзя терять ни секунды. Если в свое время гуси Рим спасли, то почему бы хромой кошке не спасти отчаявшегося художника?" И наша маленькая героиня на своих трех лапках, отчаянно мяукая, смело прыгнула в комнату. В ту же минуту распахнулась дверь, и на чердак ворвался запыхавшийся, потный, покрытый пылью и известкой... Угадайте, кто? - Джельсомино! - Хромоножка! - Как я рада. что снова вижу тебя! - Ты ли это, моя Хромоножка? - Если сомневаешься, посчитай, сколько у меня лапок. И на глазах у художника, который, раскрыв рот от изумления, застыл с ножом в руках, Джельсомино и Кошка-хромоножка обнялись и пустились в пляс от радости. О том, почему наш тенор забрался так высоко и почему именно в этот момент он вошел в эту дверь, обо всем этом будет вам подробнейшим образом рассказано в следующей главе.
      Джельсомино, наконец, выступает как певец
      Джельсомино, как вы, наверное, помните, заснул в подвале на куче угля. По правде говоря, это была не очень удобная постель, но молодежь ведь не обращает внимания на удобства. И хотя острые куски угля впивались Джельсомино в ребра, это не мешало ему крепко спать и видеть сны. Во время сна он начал напевать. Многие имеют привычку разговаривать во сне, у Джельсомино же была привычка напевать. А проснувшись, он уже ничего не помнил. Может быть, его голос проделывал с ним эту шутку, желая отомстить за то длительное молчание, на которое Джельсомино обрекал его днем. Тем самым голос, по-видимому, хотел отыграться за все случаи, когда хозяин не разрешал ему вырываться на волю. Джельсомино напевал во сне вполголоса, но этого было вполне достаточно, чтобы поднять на ноги полгорода. Жители выглядывали из окон и возмущались: - Куда девалась ночная стража? Это просто невыносимо, неужели никто не может заставить замолчать этого пьяницу? Стражники бегали взад и вперед, но никого не видели на пустынных улицах. Проснулся и директор городского театра, живший на другом конце города, километрах в десяти от подвала, где спал Джельсомино. - Какой изумительный голос! - воскликнул он. - Вот это настоящий тенор. Однако кто может так петь? Ох, если бы мне удалось заполучить его, мой театр ломился бы от публики. Этот человек мог бы спасти меня. Действительно, следует сказать, что театр в этом городе переживал кризис вернее, даже был накануне полного краха. В Стране лжи было немного певцов, но они считали своим долгом петь фальшиво. И вот почему: когда они пели хорошо, публика вопила: "Перестань лаять, собака!" А если пели плохо, зрители кричали: "Браво! Брависсимо! Бис!" Певцы, само собой разумеется, предпочитали, чтобы им кричали "браво", и пели плохо. Директор театра поспешно оделся, вышел на улицу и направился к центру города, откуда, по его мнению, доносился голос. Я не буду вам рассказывать, сколько раз ему казалось, что он напал на верный след. - Наверняка он находится в этом доме, - уговаривал он себя каждый раз, сомнений быть не может: голос слышится прямо из этого окна на верхнем этаже... Спустя два часа, полумертвый от усталости и уже почти готовый отказаться от дальнейших поисков, он набрел наконец на подвал, где спал Джельсомино. Можете себе представить его удивление, когда при тусклом свете своей зажигалки он увидел, что необыкновенный голос принадлежал юноше, спавшему на куче угля. - Если он во сне поет так хорошо, можно себе представить, как он будет петь наяву, - сказал директор театра, потирая руки. - Этот юноша просто клад и сам, по-видимому, не знает этого. Я нашел этот клад, и он поможет мне разбогатеть. Директор театра разбудил Джельсомино и представился ему: - Я маэстро Домисоль, и я исходил пешком десять километров, чтобы разыскать тебя. Ты обязательно завтра же вечером будешь петь в моем театре. А сейчас вставай, пойдем ко мне домой и устроим пробу. Джельсомино пытался было отказаться. Он твердил, что ему ужасно хочется спать, но Домисоль тут же пообещал предоставить ему самую удобную двуспальную кровать. Тогда Джельсомино сказал, что никогда не занимался музыкой, но маэстро уверил его, что с таким голосом совсем необязательно знать ноты. Голос Джельсомино поспешил воспользоваться подвернувшимся случаем. "Смелее, - подстрекал он своего хозяина. - Разве ты не хотел стать певцом? Соглашайся, возможно, это будет началом твоего счастья". Тем временем маэстро Домисоль положил конец сомнениям Джельсомино, он схватил его за руку и силой потащил его за собой. Придя домой, он сел за пианино и, взяв аккорд, приказал Джельсомино: - Пой! - Может, лучше открыть окна? - робко спросил Джельсомино. - Нет, нет, я не хочу беспокоить соседей. - А что мне петь? - Пой что хочешь. Ну, например, какую-нибудь песенку из тех, что поют в твоем селе. И Джельсомино начал петь одну их тех песенок, которые пели в его селе. Он старался петь как можно тише и при этом, не отрываясь, смотрел на оконные стекла, которые сильно дрожали и, казалось, с минуты на минуту готовы были разлететься на куски. Стекла, однако, не вылетели, но зато в начале второго куплета вдребезги разлетелась люстра и в комнате стало темно. - Замечательно! - воскликнул маэстро Домисоль и зажег свечу. Изумительно! Сногсшибательно! Вот уже тридцать лет, как в этой комнате поют теноры, и до сих пор ни одному из них не удалось разбить даже чашки от кофейного сервиза. В конце третьего куплета стекла в окнах, как Джельсомино и опасался, разлетелись на кусочки. Маэстро Домисоль вскочил из-за пианино и бросился обнимать его. - Мальчик мой! - кричал он, плача от восторга. - Вот доказательство, что я не ошибся. Ты будешь самым великим певцом всех времен! Толпы поклонников снимут колеса у твоего автомобиля и понесут тебя на руках. - Но у меня нет автомобиля, - заметил Джельсомино. - Ты будешь иметь десятки автомобилей! Каждый день у тебя будет новый автомобиль. Благодари небо за то, что на твоем пути встретился маэстро Домисоль. А теперь спой-ка мне еще песенку. Джельсомино почувствовал некоторое волнение. Еще бы - первый раз в жизни его хвалили за пение. Он не был тщеславным, но похвала всякому приятна. Он охотно спел еще одну песенку и на этот раз уже не особенно старался сдерживать свой голос. Он взял всего одну или две высокие ноты, но и этого оказалось достаточно, чтобы произошло настоящее столпотворение. В соседних домах одно за другим разбивались стекла, люди испуганно высовывались из окон на улицу и кричали: - Землетрясение! Помогите! Помогите! Спасайся кто может! С пронзительным воем промчались пожарные машины. Толпы людей устремлялись за город, неся на руках спящих детей и толкая перед собой тележки с домашним скарбом. Маэстро Домисоль был вне себя от радости. - Потрясающе! Феноменально! Неслыханно! - Он осыпал Джельсомино поцелуями, обвязал ему шею теплым шарфом, чтобы тот не простудил горло, а потом пригласил его в в столовую и угостил таким обедом, которого, пожалуй, хватило бы, чтобы накормить по крайней мере десяток безработных. - Кушай, сынок, кушай, - приговаривал он. - Придвинь-ка к себе поближе эту курятину - она помогает лучше брать высокие ноты. А вот эта баранья ножка придает особую бархатистость низким нотам. Кушай! С сегодняшнего дня ты мой гость. Ты будешь жить у меня в самой лучшей комнате, стены я прикажу обить войлоком, так что ты сможешь вволю упражняться и никто тебя не услышит. Джельсомино все порывался выбежать на улицу, чтобы успокоить испуганных жителей или по крайней мере позвонить по телефону пожарным, чтобы они не носились понапрасну по городу. Но маэстро Домисоль отговорил его. - Не советую этого делать, сынок. Ведь тебе пришлось бы платить за все разбитые стекла, а у тебя пока нет ни гроша. Я не говорю уже о том, что тебя могут арестовать, а если ты попадешь в тюрьму, прощай тогда твоя музыкальная карьера. - А что, если и в театре мой голос наделает бед? Домисоль рассмеялся. - Театры для того и созданы, чтобы певцы могли в них петь. Театры могут выдержать не только сильные голоса, но и разрывы бомб. Так что отправляйся спать, а я займусь афишей и отдам ее поскорее печатать.
      Наш герой запел со сцены - в театре рухнули все стены
      Проснувшись на следующее утро, жители города увидели, что на всех углах расклеены афиши следующего содержания: "Сегодня утром (а не ровно в 21 час) самый захудалый тенор Джельсомино, собака из собак, только что возвратившийся после неоднократных провалов и освистываний, которыми наградили его в крупнейших театрах Европы и Америки, не будет петь в городском театре. Жителей города просят не приходить. Билеты выдаются бесплатно". Разумеется, эту афишу нужно было читать шиворот-навыворот, и все жители города поняли, что она означала как раз обратное тому, что в ней было написано. Под словом "провал" нужно было понимать "успех", а выражение "петь не будет" означало, что Джельсомино будет петь именно в 21 час. Сказать по правде, Джельсомино не очень хотел, чтобы в афише упоминалось об Америке. - Я ни разу не был в Америке, - протестовал он. - Вот именно, - возразил ему маэстро Домисоль, - значит, это ложь, и, значит, это как раз к месту. Если бы ты бывал в Америке, нам пришлось бы написать, что ты гастролировал в Азии. Таков закон. Впрочем, забудь о законах, а помни о пении. То утро, как наши читатели уже знают, было весьма беспокойным (на фасаде королевского дворца была обнаружена знаменитая фраза, написанная Кошкой-хромоножкой). Во второй половине дня в городе вновь воцарилось спокойствие, и задолго до девяти часов вечера театр, как писали потом газеты, был "безлюден, как пустыня", что означало, что он был битком набит зрителями. Все пришли в театр в надежде услышать настоящего певца. Недаром маэстро Домисоль для привлечения в театр публики распустил по городу самые невероятные слухи о Джельсомино. - Не забудьте захватить с собой побольше ваты, чтобы заткнуть уши, говорили агенты Домисоля, шныряя по городу. - Этот тенор ужасен, он доставит вам адские муки. - Представьте себе лай десятка бешеных собак, прибавьте к этому хор сотни котов, которым подожгли хвосты, все это смешайте с воем пожарной сирены и хорошенько встряхните - вы получите нечто похожее на голос Джельсомино. - Короче говоря, это чудовище? - Настоящее чудовище! Ему в болоте квакать с лягушками, а не в театре петь. Его следовало бы заставить петь под водой и не давать ему высовывать голову наружу; пусть тонет, как бешеный кот. Эти рассказы, как и все рассказы в Стране лжецов, люди понимали наоборот, и поэтому вам понятно, почему театр, как мы уже говорили, задолго до начала концерта был так полон, что и яблоку негде было упасть. Ровно в девять в королевской ложе появился его величество Джакомон Первый, гордо неся на голове свой оранжевый парик. Все присутствовавшие в театре встали, поклонились ему и снова сели, стараясь на парик не смотреть. Никто не позволил себе сделать даже малейшего намека на утреннее происшествие, ведь все знали, что театр полон шпионов, готовых записать в свои блокноты разговоры неосторожных людей. Домисоль, с нетерпением ожидавший приезда короля и наблюдавший за королевской ложей через дырку в занавесе, подал Джельсомино знак, чтобы тот приготовился, а сам спустился в оркестр. По мановению его палочки раздались звуки национального гимна, начинавшегося словами: Слава тебе, наш король Джакомон, Чувством прекрасного ты наделен! Пусть покорит красотою весь свет Неотразимый оранжевый цвет! Незаменимый, Неповторимый, Непобедимый оранжевый цвет! Разумеется, никто не посмел рассмеяться; лишь Джакомон, как утверждают некоторые, слегка покраснел от этих слов, но этому трудно поверить, так как на лице Джакомона, стремившегося казаться моложе, в тот вечер как всегда лежал густой слой пудры. Как только Джельсомино появился на сцене, сразу же по сигналу агентов Домисоля в зале раздался свист и послышались крики: - Долой Джельсомино! - Убирайся отсюда, собака! - Катись в свое болото, лягушка! Джельсомино терпеливо выслушал эти и другие подобные им выкрики, откашлялся и дождался того момента, когда в зале снова установилась тишина. Затем он начал петь первую песню из своей программы. Пел он, едва разжимая губы, стараясь, чтобы его голос звучал как можно нежнее, так что издалека даже казалось, будто он не раскрывает рта. Это была одна из тех песенок, которые распевали в его родном селении. Простая песенка с немного смешными словами, но Джельсомино пел ее с таким чувством, что вскоре по всему залу замелькали носовые платки - слушатели не успевали вытирать слезы. Песенка кончалась на очень высокой ноте, и Джельсомино при этом не только не запел громче, но, наоборот, постарался как можно больше приглушить свой голос. Однако это не помогло, и на галерке вдруг раздалось звучное "бабах!" - лопнули десятки лампочек, сделанных из тончайшего стекла. Впрочем, этот шум был заглушен страшным ураганом свиста. Зрители, как один вскочив на ноги, орали во все горло: - Убирайся вон, шут балаганный! - Не хотим тебя больше слушать! - Пой свои серенады котам! В общем, если бы газеты могли писать правду, мы прочли бы: "Восторг слушателей не знал границ". Джельсомино раскланялся и начал петь вторую песню. На этот раз, нужно признаться, он немного разошелся. Песня ему нравилась, пение было его страстью, публика слушала его с восхищением, и Джельсомино, забыв о своей обычной осторожности, взял высокую ноту, которая привела в восторг толпу слушателей, не доставших билеты и стоявших в нескольких километрах от театра. Он ждал аплодисментов, или, вернее сказать, нового урагана свиста и оскорблений. Вместо этого раздался взрыв смеха, от которого он остолбенел. Казалось, что публика забыла о нем, все повернулись к нему спиной и смеялись, уставившись в одну точку. Джельсомино тоже взглянул в ту сторону, и от увиденного кровь застыла у него в жилах. Звуки второй песни не разбили тяжелых люстр, висевших над партером, случилось гораздо худшее: знаменитый оранжевый парик взлетел на воздух и оголил голову короля Джакомона. Король нервно барабанил пальцами по барьеру своей ложи, стараясь понять причину всеобщего веселья. Бедняга, он не заметил ничего, и никто не смел сказать ему правду. Все очень хорошо помнили, какая судьба постигла в то утро слишком усердного придворного, лишившегося своего языка. Домисоль, стоявший спиной к залу, не мог ничего видеть; он подал Джельсомино знак, чтобы тот начинал петь третью песню. "Если Джакомон так осрамился, - подумал Джельсомино, - нет необходимости, чтобы и меня постигла такая участь. На этот раз я хочу действительно спеть хорошо". И он запел так прекрасно, с таким вдохновением, запел таким мощным голосом, что с первых же нот весь театр начал постепенно разваливаться. Первыми разбились и рухнули вниз люстры, придавив часть зрителей, не успевших укрыться в безопасное место. Затем обрушился целый ярус лож - как раз тот, в котором находилась королевская ложа, но Джакомон, на свое счастье, уже успел покинуть театр. Дело в том, что он посмотрел на себя в зеркало, чтобы проверить, не надо ли еще припудрить щеки, и с ужасом заметил, что его парик улетел прочь. Говорят, что в тот вечер по приказу короля отрезали языки всем придворным, которые были вместе с ним в театре, за то, что они не сообщили ему о столь прискорбном факте. Между тем Джельсомино продолжал петь, и вся публика толпясь, ринулась к выходу. Когда обрушились последний ярус и галерка, в зале остались только Джельсомино и Домисоль. Первый все продолжал петь, закрыв глаза, - он забыл, что находится в театре, забыл о том, что он Джельсомино, и думал лишь об удовольствии, которое ему доставляло пение. У Домисоля же глаза были широко открыты, он видел все и в отчаянии рвал на себе волосы. - О боже, мой театр! Я разорен, совсем разорен! Толпа на площади перед театром кричала на этот раз: - Браво! Браво! Причем на этот раз "браво" кричали с таким выражением, что стражники короля Джакомона переглядывались друг с другом и перешептывались: - А ведь ты знаешь, они кричат "браво" потому, что он поет хорошо, а не потому, что им не нравится его пение. Джельсомино закончил песню высокой нотой, которая перевернула обломки, оставшиеся от театра, и подняла огромное облако пыли. Он увидел, что Домисоль, угрожающе размахивая своей дирижерской палочкой, пытался пробраться к нему, перелезая через груды кирпича. "Певца из меня не получилось, - подумал Джельсомино с отчаянием. Попробую-ка я хоть ноги унести отсюда подобру-поздорову". Через пролом в стене он выбрался на площадь. Там, закрывая лицо рукавом, он смешался с толпой и, добравшись до пустынной улицы, пустился наутек с такой быстротой, что на каждом шагу рисковал сломать себе шею. Но Домисоль, стараясь не потерять его из виду, бросился за ним вдогонку с криком: - Стой, несчастный! Заплати мне за мой театр! Джельсомино свернул в переулок, вскочил в первый попавшийся подъезд и, задыхаясь, взбежал по лестнице на самый чердак. Там он толкнул дверь и очутился в мастерской Бананито в тот самый момент, когда Кошка-хромоножка прыгнула туда с подоконника.
      Сила таланта и правда нужна, чтоб ожил образ, сойдя с полотна
      Бананито так и остался стоять с раскрытым ртом, слушая, как Джельсомино и Кошка-хромоножка наперебой рассказывали друг другу о своих приключениях. Он все еще держал в руке нож, хотя забыл, зачем взял его. - Что вы намеревались делать ножом? - с беспокойством спросила Кошка-хромоножка. - Вот как раз об этом я сам себя спрашиваю, - ответил ей Бананито. Но достаточно ему было окинуть взглядом свою комнату, чтобы снова впасть в самое безнадежное отчаяние. Его картины были столь же плохи и безобразны, как в одной из предыдущих глав нашей книги. - Я вижу, вы художник, - сказал с уважением Джельсомино, который наконец сумел сделать для себя это открытие. - Да, я тоже так думал, - с грустью заметил Бананито, - я считал себя художником. Но вижу, что, пожалуй, мне лучше сменить ремесло и выбрать взамен такое занятие, чтобы никогда не возиться больше с кистями и красками. Стану-ка я, например, могильщиком и буду иметь дело только с черным цветом. - Но и на кладбище растут цветы, - заметил Джельсомино. - На земле ничего нет сплошь черного и только черного. - А уголь? - спросила Хромоножка. - Если уголь зажечь, то он горит красным, белым и голубым пламенем. - А как же чернила? Ведь они черные - и все тут, - не унималась Кошка-хромоножка. - Но черными чернилами можно описать красочные и затейливые истории. - Сдаюсь, - сказала тогда Кошка. - Хорошо, что я не поспорила на одну лапку, а то осталась бы теперь с двумя. - Ну что ж, убедили, - вздохнул Бананито. - Поищу себе какое-нибудь другое занятие. Пройдясь по комнате, Джельсомино остановился перед портретом человека с тремя носами, который перед этим вызвал удивление Кошки-хромоножки. - Кто это? - спросил Джельсомино. - Один очень знатный придворный. - Счастливец! С тремя-то носами он, должно быть, чувствует в три раза сильнее все запахи мира. - О, это целая история, - промолвил Бананито. - Когда он поручил мне написать его портрет, то поставил непременное условие, чтобы я нарисовал его обязательно с тремя носами. Мы спорили с ним до бесконечности. Я хотел нарисовать его с одним носом, как и подобает. Потом я предложил ему в крайнем случае сойтись на двух носах. Но он заупрямился. Или три носа, или не надо вовсе никакого портрета. Пришлось согласиться с заказчиком. Видите, что получилось? Какое-то страшилище, которым впору пугать капризных детей. - А эта лошадь, - спросил Джельсомино, указывая на другую картину в мастерской, - она тоже придворная? - Лошадь? Разве вы не видите, что на картине изображена корова? Джельсомино почесал за ухом. - Может быть. Но мне все же сдается, что это лошадь. Вернее, она скорее бы походила на лошадь, будь у нее четыре ноги. А я насчитал целых тринадцать. Тринадцати ног вполне хватило бы, чтобы нарисовать три лошади, да еще одна нога осталась бы про запас. - Но у коров тринадцать ног, - заспорил Бананито. - Это известно каждому школьнику. Джельсомино и Хромоножка, вздохнув, переглянулись и прочли в глазах друг у друга одну и ту же мысль: "Если бы это была кошка-врунишка, мы смогли бы научить ее мяукать. А вот как научить уму-разуму несчастного живописца?" - По-моему, - сказал Джельсомино, - картина стала бы еще красивее, если убрать у лошади несколько ног. - Еще чего! Вы хотите, чтоб я стал посмешищем для всех, а критики, которые пишут статьи об искусстве, предложили бы упрятать меня в сумасшедший дом? Теперь я вспомнил, зачем мне понадобился нож. Я решил изрезать на мелкие кусочки все свои картины, и ничто меня уже не в силах остановить. Художник с ножом в руке решительно подошел к картине, на которой в неописуемом беспорядке красовались тринадцать ног у лошади, именуемой автором коровой. С грозным видом он поднял руку, чтобы нанести первый удар, но остановился, словно передумав. - Труд стольких месяцев! - вздохнул он. - Как тяжело уничтожать картину собственными руками. - Вот слова, достойные мудреца, - сказала Хромоножка. - Когда я заведу себе записную книжку, то непременно запишу их туда на память. Но прежде чем изрезать картину на куски, не лучше ли вам прислушаться к доброму совету Джельсомино? - Ну конечно! - воскликнул Бананито. - Что я теряю? Порезать картину я всегда успею. И он ловко соскоблил ножом часть краски, пока не исчезли пять из тринадцати ног. - Мне кажется, что картина стала значительно лучше, - подбадривал художника Джельсомино. - Тринадцать минус пять будет восемь, - заметила Кошка-хромоножка. - Если бы на картине были изображены две лошади - извините, пожалуйста, я хотела сказать, две коровы, - то восемь ног было бы в самый раз. - Так что же, стереть еще, пожалуй? - спросил Бананито. И, не дожидаясь ответа, он соскоблил ножом еще пару ног. - Горячо... горячо!.. - радостно воскликнула Кошка. - Мы почти у цели. - Ну, как теперь? - Оставьте пока четыре ноги, а там мы посмотрим, что из всего этого получится. Когда на картине осталось наконец четыре ноги, в комнате неожиданно послышалось радостное ржание, и в тот же миг с полотна на пол спрыгнула лошадь и прошлась легкой рысью по мастерской. - Уф, как здорово! Я начинаю себя чувствовать гораздо лучше, чем на картине, где мне было так тесно и неудобно. Пройдясь перед зеркалом, висевшим в оправе на стене, она оглядела себя с ног до головы и удовлетворенно заржала: - Какая красивая лошадь! Я действительно выгляжу хорошо! Синьоры, не знаю, как и чем вас отблагодарить. Если вам представится случай побывать в моих краях, я вас с удовольствием покатаю. - В каких таких краях? Эй, стой, остановись! - закричал Бананито. Но лошадь уже была за дверью на лестничной площадке. Послышался цокот четырех ее копыт, когда она вприпрыжку спускалась с этажа на этаж, и вскоре наши друзья смогли увидеть из окон, как гордое животное пересекло переулок и стремительно удаляется, торопясь поскорее покинуть пределы города. Бананито покрылся испариной от волнения. - В конце концов, - произнес он, немного придя в себя, - это действительно была лошадь. Раз она сама себя так назвала, я должен ей верить. Подумать только, что в школе, показывая ее на картинке, меня учили произносить букву "к". Ко-ро-ва! - Дальше, дальше, - мяукала Кошка-хромоножка, охваченная нетерпением, перейдем теперь к другой картине. Бананито подошел к верблюду со множеством горбов. Их было столько, что они напоминали барханы в пустыне. Художник принялся соскабливать эти горбы, и наконец их осталось только два. - Я вижу, что-то начинает получаться, - говорил он, лихорадочно работая. Пожалуй, и эта картина вовсе уж не так дурна. Как вы полагаете, она тоже оживет в конце концов? - Да, если будет достаточно красива и правдива, - сказал ему в ответ Джельсомино. Но ничего не произошло. Верблюд невозмутимо и равнодушно оставался на холсте, как будто для него ничего не изменилось. - Хвосты! - закричала вдруг Кошка-хромоножка. - У него их три! Хватит на целое верблюжье семейство. Когда лишние хвосты исчезли, верблюд величаво сошел с холста, облегченно вздохнул и бросил благодарный взгляд в сторону Кошки-хромоножки. - Как хорошо, любезнейшая, что вы напомнили про хвосты! Я рисковал навсегда остаться на этом чердаке. Не знаете ли, где тут поблизости располагается пустыня? - Одна в центре города, - сказал Бананито, - это так называемая городская пустыня. Но в это время она закрыта. - Мастер имеет в виду городской сад, - объяснила верблюду Кошка-хромоножка. - Настоящие пустыни находятся не ближе, чем за две-три тысячи километров отсюда. Но постарайся не попасться на глаза здешней полиции, иначе тебя упрячут в зоопарк. Прежде чем уйти, верблюд также посмотрелся в зеркало и нашел, что он красив. Вскоре он легкой рысью пересек переулок. Увидевший его ночной сторож не поверил своим глазам и принялся сильно щипать себя, чтобы проснуться. - Видать, старею я, - решил он, когда верблюд скрылся за поворотом, - раз засыпаю во время дежурства и мне снится, будто я в Африке. Нужно быть внимательнее, а то меня уволят. А Бананито продолжал действовать, и теперь его не остановила бы ни угроза смерти, ни анонимное письмо. Он бросался от одной картины к другой, соскабливая ножом лишние детали и радостно крича: - Вот это настоящая хирургия. Я за десять минут сделал больше сложных операций, чем профессора в больнице за десять дней. Картины, когда они очищались от переполнявшей их лжи, становились поистине прекрасными, правдивыми и оживали прямо на глазах. Собаки, овцы, козы прыгали с полотен и шли бродить по свету в поисках счастья или просто мышей, если это были кошки. Бананито изрезал в мелкие клочья только одну картину. Это был портрет придворного, пожелавшего быть нарисованным с тремя носами. Действительно, была немалая опасность того, что, оставшись с одним носом, придворный, пожалуй, тоже сойдет с холста и задаст нагоняй художнику за то, что тот ослушался его приказаний. Джельсомино помог мастеру нарезать из портрета конфетти. Тем временем Кошка-хромоножка принялась бродить по мастерской взад и вперед, что-то разыскивая. По ее разочарованной мордочке нетрудно было догадаться о постигшей ее неудаче. - Лошади, верблюды, придворные, - ворчала она себе под нос, - и ни одной корочки сыра. Даже мыши и те стараются держаться подальше от чердака. Никому не нравится запах нищеты, а голод хуже, чем яд. Шаря в темном углу, она нашла покрытую пылью картину. На оборотной стороне ее обосновалась сороконожка, которая, почуяв опасность, шмыгнула в сторону на всех своих сорока ногах. Их на самом деле было сорок, так что Бананито никого не обидел бы, если б ошибся в счете. Под слоем пыли на картине можно было разглядеть такое, что при очень большом воображении могло сойти за накрытый к обеду стол. Например, на блюде красовалось диковинное животное, которое, пожалуй, могло быть жареной курицей, будь у него только две ножки. Но их было нарисовано столько, что само изображение было сродни сороконожке. "Вот картина, которую я не прочь увидеть в жизни такой, как она нарисована, - подумала Хромоножка. - Курица с двадцатью ножками. Какое удобство для семьи, хозяина таверны или голодной, как я, кошки! Но ничего, если даже их останется две, этого будет достаточно, чтобы славно перекусить втроем". Она поднесла Бананито картину и попросила его пустить в ход свой нож. - Но ведь курица вареная, - возразил художник, - ее никак нельзя оживить! - А нам и нужна вареная, а не живая, - ответила Кошка-хромоножка. На это замечание Бананито не нашел что сказать. К тому же он вспомнил, что, поглощенный своими картинами, не ел со вчерашнего вечера. Курица не ожила, но все равно отделилась от холста дымящаяся и такая ароматная, с хрустящей румяной корочкой, как будто ее только что вынули из духовки. - Как живописец ты, безусловно, еще добьешься успеха, - сказала Хромоножка, жадно впиваясь зубами в крылышко (две куриные лапки она уступила Джельсомино и Бананито), - но как повар ты уже превзошел все мои ожидания. - Неплохо бы запить куриное жаркое каким-нибудь соком, - заметил Джельсомино, принимаясь за еду. - Но в этот час, вероятно, все магазины закрыты. Впрочем, даже если бы они и работали, нам бы от этого легче не стало, ведь денег-то у нас все равно нет. Тут Кошку-хромоножку осенила блестящая мысль, и она сказала Бананито: - Почему бы тебе не нарисовать сейчас небольшую бутылку сока или минеральной воды? - Попробую, - ответил художник в порыве охватившего его вдохновения. Он нарисовал бутылку шипучего апельсинового сока. Когда он напоследок добавил несколько мазков желтой солнечной краски, сок в бутылке забулькал, зашипел, пенясь, и если бы Джельсомино не схватил вовремя бутылку за горлышко, то сок, бивший с холста сильной струёй, залил бы весь пол в мастерской. Три друга славно поужинали, запивая жаркое апельсиновым соком, и сказали немало добрых слов о живописи, прекрасном пении и кошках. Однако, когда заговорили о кошках, Хромоножка вдруг загрустила.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7