Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Победитель драконов (№1) - Пасынок судьбы

ModernLib.Net / Фэнтези / Русанов Владислав / Пасынок судьбы - Чтение (стр. 14)
Автор: Русанов Владислав
Жанр: Фэнтези
Серия: Победитель драконов

 

 


И, в подтверждение своих слов, пан Божидар надел словинцу на шею рынграф, изображавший Грозю Убийцу Драконов на коне и с любимой дубиной в руках. Согласно легендам, великий герой, основатель королевства полещуков, не шибко праздновал мечи, копья и прочее стальное оружие, а убивал чудовищ вырванным с корнем стволом молодого дубка. Что ж, может быть, кикимору или волколака дубиной убить можно, Годимир не стал бы спорить, но чешуйчатого дракона или верткую выверну… Это вряд ли. Но, несмотря на свои сомнения, рынграф из рук ошмянского каштеляна рыцарь принял. Чинно поблагодарил, пообещал оправдать доверие. Хотел поклясться рыцарской честью, но перехватил насмешливый взгляд пана Стойгнева и сбился.

Зато внезапно накатившая злость (неизвестно на кого именно – на себя или на пана герба Ланцюг) заставила его спросить напрямую:

– А как же Господний суд? Как я должен ехать выручать панну Аделию без коня, копья, щита? Или мне, как Грозя, на дракона с дубьем кидаться, а лучше с голыми кулаками?

Пан Божидар засопел, покраснел, бросил косой взгляд в сторону Желеслава.

– Да уж никак теперь, – сказал и дернул себя за ус. – Посуди сам, пан Годимир, разве до Господних судов сейчас?

– Господний суд никогда не к месту не бывает, – буркнул пан Тишило, подходя поближе. Он, похоже, что-то хотел сказать Годимиру.

С другой стороны немедленно появилось суровое лицо пана Стойгнева. Это двое так и ходили кругами друг вокруг друга. Словно дворовые псы, сорвавшиеся с цепи, которые решили вдруг выяснить, кто из них сильнее, кто достоин водить свору пустобрехов, а кто нет.

– Невместно оруженосцу ответа у короля требовать! – нравоучительно произнес пан Ланцюг. – То даже не всякому рыцарю пристойно…

– А для таких случаев всякие-разные безгербовые имеются. Так ведь? – немедленно нашелся пан Тишило и подмигнул Годимиру.

– Панове, панове… – примирительно понял ладони Божидар. – Мечник Авдей недужен. В поединке принять участие не сможет еще дня три-четыре, самое малое. А ждать столько нельзя. Ни в коем разе нельзя. Каждый день промедления, панове…

Пан Тишило смутился, развел руками – мол, понимаю, понимаю, что тут сделаешь?

А Стойгнев бросил упрямо:

– Молиться надо Господу больше, тогда и безобразий таких не будет. Там, где Вера в Господа сильна, нечисть не разгуляется!

Годимир хотел было ляпнуть, что плевать хотели и дракон, и вомпер на человеческие молитвы. И об изгоняющих нечисть священниках он тоже не слышал. Иначе отпала бы нужда в странствующих рыцарях. Дешевле и проще монахов кормить – чуть появился волколак, сразу молебен. Но не успел. Пан Тишило буркнул, наливаясь багровым:

– Святоша нашелся, разрази меня гром!

Стойгнев напрягся и церемонно обратился к пану Божидару:

– Не соблаговолит ли благородный пан передать некоторым полещукам дремучим, что им сперва от коросты отмыться не помешает, а уж потом рассуждать о вопросах Веры и рыцарской чести.

– Пан Стойгнев, не стоит личные обиды… – попытался погасить назревающий скандал каштелян, но его перебил пан Конская Голова, произнесший, глядя в никуда:

– Вот я какому-то пану, собачью цепочку через грудь нацепившему, задницу-то надеру…

Оскорбление герба – вещь нешуточная. Стойгнев побелел и схватился за меч.

– Копьем или мечом, конный или пеший… – загремели слова старинной, веками освященной формулы вызова на рыцарский поединок.

– Да слышали уж, слышали! – отмахнулся полещук. – А то я против? Да с дорогой душой…

– Панове, панове! – воскликнул Божидар. – Не здесь и не сейчас! Во-первых, его величество сейчас не в том расположении духа, чтобы потворствовать старым ссорам. А во-вторых, какой же пример вы подаете молодежи? Два таких почтенных уважаемых пана, а ведете себя… – Каштелян покачал головой, повел глазами по сторонам. К ним уже подошли, привлеченные громкими словами пожилых рыцарей, несколько панов помоложе во главе с королевичем Иржи, игравшем, как заметил Годимир, при ошмянском дворе роль заводилы.

Пан Тишило хмыкнул и захватил левый ус в рот едва ли не целиком. Стойгнев приподнялся на цыпочки, развернул плечи и отправился восвояси, вышагивая ровно, словно кол проглотил.

Молодые рыцари заулыбались, но пан Конская Голова так на них зыркнул, что даже самые дерзкие притихли.

– А вы слыхали, панове, загорский подсыл-то сбежал? – громко проговорил королевич из Пищеца, глядя прямо на Годимира.

– Сбежал, спорить не буду. Не уследили, – кивнул Божидар. – До того ли было в кутерьме вчерашней?

– И неизвестно еще, панове, сам удрал, либо помог кто-то. К примеру, оруженосец какой-никакой, – обратился Иржи к товарищам. Те с готовностью заржали.

Годимир почувствовал, что начинает закипать. Рыжий, веснушчатый Иржи не понравился ему с первого знакомства. Вообще, признаться честно, он никогда не любил рыжих. В особенности таких медно-красных, как пан из Поморья. А тут еще обвинение Олешека, которого словинец уже привык считать другом. А теперь и выпады в его сторону, весьма недвусмысленные. Эх, дать бы славную плюху назойливому королевичу. Он ведь из благородных, к кулачному бою не привык, покатится кувырком, как миленький, аж ноги за голову завернутся… Вот только уподобляться Тишило и Стойгневу Годимир не хотел. Зачем выставлять себя на посмешище перед всеми Ошмянами? И так позора натерпелся в достаточной мере. Но и приструнить забияку надо.

Годимир вздохнул и с нарочито деланной серьезностью проговорил, обращаясь к каштеляну:

– А видать побаиваются многие рыцари на дракона выходить?

– Ну… Пожалуй что, – не понимая, к чему был задан вопрос, согласился Божидар.

– Настолько побаиваются, что готовы поединок учинить, даже если точно побиты будут. Лишь бы в Ошмянах подольше задержаться…

– Что?! – взревел Иржи, не дослушав даже до конца. – Ты что городишь, худородный? Да я плетей в сей же час прикажу…

– А ну тихо! – оборвал его ошмянский каштелян. – И следи за речами, королевич. Чай не у себя в Пищеце! – Иржи закусил губу, но замолчал и не пытался перебивать. И верно. Уж если пан Молотило приложится, даже голым кулаком, то можно яму копать сразу. – Ты хоть и королевич, а порядок понимать должен. В Ошмянах слово короля Доброжира – закон. Согласен?

– Ну…

– Я спрашиваю – согласен, пан Иржи?

– Согласен, пан Божидар.

– Так вот. Свое слово о пане Годимире его величество сказал? Сказал. Разрешил честь по чести добиваться рыцарских шпор? Разрешил. Так кто тебе позволил его худородным бесчестить?

Годимир ликовал в душе. Ай да молодец, пан Молотило! Умеет призвать к порядку, не доводя дело до поединка или, что еще хуже, безобразной драки. А Иржи явно напрашивался на драку. Особенно пытаясь задеть род Годимира. Чего-чего, а славных предков, носивших герб Косой Крест, он мог бы перечислить без запинки до дюжины. Вряд ли сам королевич может большим числом благородных предков похвастаться.

– По делу шпильмана его величество что-либо присудил? – продолжал Божидар. – Ну, ответь мне, пан Иржи. Присудил?

– Нет, – упавшим голосом произнес королевич.

– То-то и дело, что нет. Значит, до решения королевского суда нельзя человека считать лазутчиком или подсылом вражеским. Потому как обвинение может подтверждено быть, но может быть и снято. Ясно вам, панове? – Пан каштелян грозно взглянул на присутствующих.

Молодые рыцари смущенно потупились. Щеки королевича полыхали ярче маков. Он развернулся и ушел. Конечно, не так картинно, как пан Стойгнев, но все же сохраняя остатки достоинства…

– Пан Годимир. – Божидар подошел к словинцу почти вплотную и малость наклонился, поскольку превышал его в росте больше, чем на полголовы. – Ты уж прости, но с судом Господним ничего не выйдет. С оружием…

– С оружием я ему помогу, – вмешался пан Тишило, который, как оказалось, никуда и не уходил. Стоял тихонько в сторонке и кусал ус. – Меч можешь себе оставить, пан Косой Крест. Вдруг случится, что новый раздобудешь, тогда вернешь. А нет, так и не жалко. Вот со щитом и копьем хуже… Кольчугу…

– Кольчугу я сам подарю, – вновь перехватил разговор пан Божидар. – И шлем. Правда, у нас в Ошмянах доспехи старомодные, чай, не Беляны и не Хоробров…

– А коня можешь моего оставить, – махнул рукой пан Тишило. – Со всей сбруей. А то рыцарь без коня, что панна без косы.

Годимир от всего сердца поблагодарил. Жаль, само собой темно-рыжего, оставшегося в собственности Желеслава надолго, а скорее всего, теперь уже навсегда, но ничего не попишешь. Зато серый, доставшийся ему от полещука, был лучшим конем, на которого в создавшемся положении можно было рассчитывать. Широколобая голова. Широкие ноздри. Шея толстовата, но зато свидетельствующая о недюжинной силе. Крепкие ноги с широкими копытами и круглыми суставами. Правда, возраст подгулял. Судя по зубам, жеребцу лет пятнадцать. Зато выезженный и надежный. Без присущего молодым коням норова.

– Щита и копья не надо, – подумав, решил Годимир. – Все равно я теперь без оруженосца. А с чудищами рубиться меч лучше всего сгодится. Еще б рогатину…

– Молодец! – одобрил Тишило и, попрощавшись, ушел. Видимо, собираться в поход.

Божидар почесал щеку.

– Ты, пан Годимир, на юг езжай. На юге у нас странное случается. Не слыхал?

– Да кое-что слыхал…

– Люди пропадают. Целыми артелями. Старатели. Слыхал?

– Да слыхал, слыхал. Самоцветы, говорят, у вас там ищут у подножья Запретных гор?

– Как бы не так… – Каштелян понизил голос. – Самоцветы… Скажут тоже. Как бы не так. Клад драконовский они ищут.

– Как?

– Ты что, пан драконоборец, не слыхал что ли? Драконы клады собирают…

– Ну, это я, положим, знаю.

– Так и людишки тоже знают. Вот и ищут. Да только чаще смерть свою находят.

– Ясно, – кивнул Годимир. – Значит, не шутка про дракона.

– Да какая же шутка?! – слегка обиженно протянул каштелян. – Столько знамений!

– Ясно. – Рыцарь помолчал, подумал. И вдруг спросил: – А скажи мне, пан Божидар, зачем ты мне помогаешь?

Пан Молотило ответил сразу, не задумываясь, что заставляло отбросить сомнения в его искренности:

– А я верю, что у тебя получится дракона найти. Найти и убить. И, надеюсь, когда клад, крылатым чудовищем охраняемый, сыщешь, ты меня не забудешь. Так, пан Годимир?

Вот так! Стоит только еще раз сказать: «Ай да молодец, пан Божидар!» Ловкач. Умеет и честь рыцарскую приумножить, и о мошне не забыть. Годимир тряхнул чубом, улыбнулся:

– Пополам, пан Божидар. Согласен?

– Согласен!

А после они, перешучиваясь, словно старые друзья, отправились выбирать доспехи. Следовало поторопиться. Рыцари из ошмянского замка выезжали один за другим. Раньше начнешь искать королевну, больше надежды застать ее живой.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ВОДОГРАЕВА НОЧЬ

Серый конь размеренно ставил копыта на раскисшую землю, оставляя на тракте ровную цепочку следов. При всей своей неказистости, жеребец рысил отменно. Достаточно только на следы посмотреть – отпечатки задних и передних ног смыкаются даже на вольной рыси. Хуже пришлось Ярошу. Его невесть где добытый, крепкий мохногривый савраска оказался дурноезженным с неисправимой тягой к сорочьему скоку[44]. Поэтому подбрасывало лесного молодца в седле прямо-таки немилосердно, а он, хоть и оказался неплохим для недавнего кметя наездником, ничего с этим не мог поделать.

Накануне Яцева дня пошел дождь, застав спутников в дороге, и вымочил их до нитки. Но летний дождь – не беда. Тем более что до Яця Водограя дождь – в засек, а после из засека, как говорят кмети. То бишь, дожди с весны до конца червня урожай прибавляют, а после – мешают сенокосу да вызреванию ржи. Правда, Годимир немножко переживал, чтоб кольчуга не заржавела. Кожаная сума, в которой он ее вез, оказалась худой и пропускала воду. Ярош прятал на груди, под нательной рубахой, тетиву длинного лука.

Рыцарь повстречал разбойника через день по выезду из Ошмян, всего в версте за околицей села Подворье – деревенька на самом деле махонькая, кормящаяся с двух ветряков и выпаса. Румяный улыбчивый корчмарь объяснил Годимиру, как проехать на Гнилушки, заметив, что наезженный тракт там обрывается. Южнее Гнилушек селились только самые отчаянные головы, которые занимались охотой и бортничеством.

Следует заметить, что путешествовал словинец в одиночку.

Да и кто мог составить ему компанию?

Пан Тишило?

Но полещук попрощался, не успели они выехать из Ошмян. Радостно потирая руки, пан Конская Голова сказал, что будет ждать Стойгнева, который задерживался. Старым врагам – кстати, из-за чего разгорелся сыр-бор, переросший в стойкую неприязнь между двумя уважаемыми рыцарями, пан Тишило так и не сказал – предстояло наконец-то встретиться и разрешить все накопившиеся противоречия.

Королевич Иржи с товарищами?

Годимир не был уверен, что обрадовался бы таким попутчикам. Да и выехали горячие головы из замка Доброжира почти на сутки раньше. Очень, видно, хотели первыми добраться до дракона…

Словинец задержался, подбирая себе доспех с паном Божидаром, который не доверил столь ответственное дело слугам. Потерял, конечно, время, зато теперь вез во вьюке вороненый хауберк, рассчитывая надеть его уже после Гнилушек, а к седлу приторочил шлем наподобие шишака, но с переносьем и кольчужной бармицей, защищающей не только шею, но и нижнюю часть лица. Не хуже, чем тот шлем, что отнял у него Желеслав. К подаренному паном Тишило мечу добавили корд и легкую секиру – и дров на привале наколоть сгодится, и врага зарубить.

Ехал Годимир особо не торопясь, но быстро. Коня не мучил непосильной скачкой, но заснуть на ходу тоже не давал. Коль ты рыцарский конь, давай рыси, старайся оправдать доверие.

Стоящего на обочине Яроша он сперва не узнал.

Чего греха таить, разбойник оказался мастером менять обличья. То нищий оборванец, к которому и прикоснуться-то противно, то иконоборец, а теперь вот – кметь кметем. Кептарь из лохматой овчиной шкуры, на голове – куколь, крашенный березовой корой в бледно-желтый цвет. С первого взгляда рыцарь принял Яроша за пастуха. Даже кибить расснаряженного лука на плече показалась ярлыгой[45]. Селянин на обочине сам по себе внимания благородного пана не привлечет, а потому Годимир нацелился проехать мимо.

– И куда ж это пан рыцарь собрался? – раздался вдруг знакомый голос.

Годимир вздрогнул и даже сжал кулак, чтобы проучить дерзкого, но, увидев щербатый оскал, который Ярош почему-то считал улыбкой, вздохнул с облегчением.

– А ты, никак, вновь на большую дорогу вышел? – усмехнулся он в ответ.

– Не-а, пан рыцарь. Я с этим делом пока повременю. Надоело.

– Да неужто?

– Точно. Решил я на юг прогуляться. Сперва до Гнилушек, а там видно будет…

Не дожидаясь одобрения или неодобрения со стороны рыцаря, Ярош свистнул, и из кустов выбежал короткошеий, пузатый конек саврасой масти. Подседланный и в уздечке.

Ярош поймал ногой стремя, крякнул и запрыгнул в седло:

– Поехали, что ли?

Годимир почесал кончик носа:

– А что ж ты Сыдора не ищешь больше?

Ярош пристроил лук поперек седла, оскалился:

– А нету его в Ошмянах! Удрал, сука!

– Вот как? – удивился словинец, трогая коня шенкелями. – Неужто испугался?

– Да кто ж его знает? Если испугался, то не меня. Я так думаю.

– Почему?

– А откуда ему знать, что я его ищу? Нет, неправильно я сказал… То, что я его искать буду, он наверняка знает. С тех пор, как ты, пан рыцарь, ему рассказал, что мою цепь перерубил. Он не знает, что я знаю, что он в Ошмянах… Тьфу ты! Во закрутил! – Ярош покачал головой.

– Ну, я-то понял. – Годимир усмехнулся, расправил перекрутившийся повод. – А как Сыдор сумел догадаться и удрать из Ошмян?

– Да я и не думаю, что он о чем-то догадался. Просто уладил те дела, ради которых заявился… Ты не слышал часом, пан рыцарь, никому горло не перерезали дня три назад?

– Перерезать не перерезали, вот кости чуть не переломали! – Помимо воли рыцарь коснулся правого бока. Ребра после удара Горюна еще болели. Не так сильно, чтобы заподозрить перелом, но все же чувствительно. Удовольствия мало. В особенности, когда трясет на рыси.

– Тебе, что ли? – догадался разбойник.

– Ну да! – Годимир вкратце пересказал свои приключения после ухода Яроша. Само собой, ни слова он не сказал заречанину о появлении навьи и ее участии в схватке. Не нужно ему знать, как странствующему рыцарю нежить помогает с врагами расправиться. Хотя, с другой стороны, теперь события выглядели так, словно рыцарь в одиночку и без оружия одолел троих прожженных бойцов. Очень уж на неприкрытое хвастовство смахивает.

Скорее всего, именно об этом и подумал Бирюк. Дураком-то он не был. Но если и заподозрил спутника во лжи, виду не подал. Оглядел рыцаря прищурившись. Присвистнул так, что саврасый запрядал ушами.

– Говоришь, промеж ног Авдею приложил?

– Ну…

– Это радует. Если с душой врезать, еще дня три в седло не сядет. Успеешь подальше отъехать.

– Ты думаешь, что…

– Да чего там думать! Я Авдея знаю, как облупленного. Теперь он не успокоится, пока твою голову не увидит насаженной на копье или своими руками горло не перережет.

– Радуешь ты меня, – подергал себя за ус Годимир.

– А ты, пан рыцарь, я гляжу, не сильно пугаешься.

– Так испугом не спасешься. Чему быть, того не миновать. Пускай найдет меня, а там поглядим, кто кого.

– Зря ты так, пан рыцарь. Желеслав абы кого мечником не поставит.

– И что с того? – Словинец начал злиться. Бессмысленный разговор. Хотя, если подумать, в дороге лучше такой, чем никакого. Все ж веселее.

– Да ничего! – Бирюк захохотал, запрокидывая голову. Даже кони шарахнулись. – Не балуй! – Разбойник передернул повод саврасого. – Ты мне нравишься, пан рыцарь. Если что, будем вдвоем отбиваться.

– Да?

– А то? Ты один. И я один. Надо нам друг дружку держаться.

– Ты что-то путаешь, – постарался как можно высокомернее сказать Годимир. – Рыцарю с разбойником по пути не бывает.

– Так какой же я разбойник? – неожиданно грустно проговорил Ярош. – Теперь. Вместо того, чтобы грабить, я тебе помогаю грабителей от конюшни отгонять. Да и сейчас не о том, как бы разжиться чужим добром на дармовщинку, думаю, а Сыдора ищу.

– Вот и ищи его! Что ко мне привязался? – По правде, Годимиру хотелось сказать другое. Ярош ему нравился. Такие люди честны и в дружбе, и во вражде. С ними легко. Но не может же рыцарь и в самом деле привечать лесных молодцев. Одно дело, порисоваться перед случайным спутником и выпустить разбойника из колодок, а другое дело – с отпущенным душегубом дружбу водить.

– А я не к тебе привязался! – Бирюка было не смутить. – Я к Запретным горам еду. Говорят, Сыдора там часто встречают. У нас, на северных отрогах, пещер много. Вот я и думаю – у него там лежбище. Это тебе не Ошмяны!

– Вот оно что! – протянул словинец.

– Ясное дело! А поскольку ты, пан рыцарь, как я уже понял, несчастья просто притягиваешь, встречи с хэврой Сыдора ты не минуешь.

У Годимира от услышанного челюсть отвисла. Вот те раз! Один недорыцарем кличет, другой песни про рыцаря-несчастье поет – издевается, третий и вовсе как приманку для беды использовать хочет. Хотел выругаться и прогнать Бирюка, но подумал… и махнул рукой.

Леший с ним. Как говорила одна панна в Стрешине, наперстница пани Марлены, хоть горшком назови, только в печь не ставь. Пускай едет. Во всяком случае, пригодится, если и в самом деле с Авдеем и его дружиной столкнемся.

Вот и поехали они вместе.

А в Яцев день, как говорится, после дождичка, саврасый и серый кони выехали на широкую вырубку посреди леса. Десятка три приземистых домов стояли, собравшись в кружок, отгораживаясь по околице крепкими тынами.

– Гнилушки! – торжественно провозгласил Ярош и засвистел веселую плясовую.

* * *

Въезжающих с севера в деревню конников гнилушчане, конечно же, сразу заметили. Не может укрыться появление двух новых людей в маленьком поселке, отстроенном на самой окраине королевства. Здесь нужно ухо востро держать. И разбойники, и людоеды, и нечисть всякая… Опять же, не ровен час, загорцы пожалуют. Их тут не любили. Сказывалась старинная вражда, едва ли не трехсотлетней давности. Тогда гости из-за Запретных гор немало крови пролили на зареченской земле, а сколько в неволю увели – и не сосчитать! Быть может, с тех самых времен в Заречье и паны, и кмети живут беднее, чем в Хоробровском королевстве или, к примеру сказать, в Полесье. Собственно, и горы начали Запретными называть именно тогда. Запрещали отцы детям, а деды внукам к ним приближаться. По прошествии мало не трех веков суть запрета забылась, да и сам он стерся из памяти людской. Поселенцы, охотники за пушниной, самоцветами, россыпным серебром снова начали отправляться на юг. Селились мелкими артелями и хуторами, рыли землянки и ладили времянки. Но из более-менее постоянных обиталищ людских Гнилушки были все же последними. Сюда даже наведывались три-четыре раза в год королевские сборщики подати, могли и стражу прислать для защиты от разбойников или набегов кровожадных пожирателей человечины с гор. Могли. Да вряд ли присылали. У короля и панов придворных забот полон рот.

Яроша здесь узнавали. Приветливо помахал рукой починяющий тын бородатый мужик. Стрельнули глазами две девки с ведрами в руках, зарумянились и нырнули в хлев.

– Частенько наведываешься? – усмехнулся Годимир.

– Случается. – Разбойник похлопал по шее коня и направил его к стоявшей на отшибе хате, крытой дранкой.

Селяне по большей части занимались своими делами. Поднимали головы на проезжающих, кивали приветливо и вновь возвращались к немудреным занятиям. Мало ли работы у кметей в середине лета? Тем паче, что пришел долгожданный Яцев день.

Нынче самый длинный день и самая короткая ночь, что следовало отпраздновать. По старинному обычаю и заречане, и словинцы, и полещуки знаменовали Яцев день возжиганием ритуальных костров и купанием в реках, что по поверьям предохраняло людей от всяческого зла, колдовства и недоброго глаза. Потому и назвали ночь, следующую за праздничным днем, – Водограевой ночью. Гуляние начинали с закатом солнца и не успокаивались до утра, а на рассвете сжигали белого петуха. Церковь весьма не одобряла подобные пережитки и боролась с ними по мере сил. Только в каждое село монаха не пришлешь. А с другой стороны, живущие на окраинах люди и так страдали от нежити и нечисти, зачем усугублять их трудности? Если сами верят, что омовение в проточной воде и прыжки через костер очищают тело и душу, дают силы противостоять злу, пускай тешатся сколько хотят. Церковники в Заречье и в королевствах на правом берегу Оресы не отличались излишней строгостью. Это воинствующие рыцари Ордена Длани Господней могли огнем и мечом изжить любую ересь. Или обычаи, показавшиеся ересью их гроссмейстеру…

От размышления Годимира оторвал знакомый голос:

– Явились, не запылились!

Уперев руки в бока, около покосившегося черного плетня стоял Олешек. Весь зипун в соломе – не иначе валялся чуть ли не до полудня. Безусое лицо слегка озабоченное и настороженное.

– Дождался, пан музыкант? – воскликнул Ярош, спрыгивая с саврасого.

– Ну, здравствуй, Олешек Острый Язык! – Рыцарь не смог сдержать улыбку, а руки сами потянулись обнять мариенбержца.

– Привез? – вместо приветствия подозрительно прищурился Олешек.

– Что привез? – не понял Годимир. Холодный и чужой тон шпильмана немного обидел его. Самую малость, но все же…

– Цистру мою привез?

– Да вон она, твоя бандура! – ткнул пальцем разбойник. – Распереживался!

– Не смей ее бандурой звать! – окрысился шпильман и шагнул к Годимиру, протягивая ладони.

Рыцарь осторожно, словно величайшую ценность, передал ему цистру, решив про себя – музыканты как дети, обижаться на них, по меньшей мере, глупо.

Олешек вцепился в инструмент, как оголодавший хватает краюху хлеба. Нежно провел пальцем по деке, придирчиво осмотрел гриф, сковырнул ногтем прилипшую травинку, протер рукавом. Уселся на перевернутое корыто. Тронул первую струну. Скорчил недовольную гримасу и схватился за колки.

За спиной музыканта Ярош развел руками и постукал себя по лбу. Не от мира сего, мол. Годимир вздохнул. Ясное дело, не от мира… А что поделаешь?

Они успели расседлать коней, протереть их мокрые спины висевшей тут же, на плетне, тряпкой, которая могла оказаться чем угодно – от потника до убруса[46]. Вскоре серый и саврасый бок о бок мирно хрустели соломой, насыпанной щедрой рукой Яроша. Не Бог весть какая еда, но не в привычках уставших коней перебирать харчами.

– Где Дорофей-то? – крикнул Бирюк, развешивая потники на длинной жердине.

– А? Что? Не мешай! – отмахнулся Олешек. Он сосредоточенно дергал струны одну за другой, прислушивался, крутил колки и снова трогал струны.

– Во дела! – усмехнулся, показывая выбитый зуб, лесной молодец. – Пойду поищу. Ты размещайся, пан рыцарь. Все едино Водограеву ночь тут пробудем…

Годимир и не подумал возражать. Почему бы не отдохнуть? Тем более что в ночь Яцева дня в путь пуститься рискнул бы разве что безумец. Вся нечисть выбирается из схоронов. Даже те, кто никогда никого не трогал и в остальные дни года старается держаться подальше от человека и его жилья, нынче ночью могут стать опасными. Лесовики и водяные, кикиморы и волколаки, ведьмы и колдуны, отбившиеся от сородичей навсегда и предающиеся в пустынных местах нечестивому ремеслу.

Леший «шалит» в лесу как никогда – может завести в чащобу и напугать там до смерти, а то и столкнуть с крутого яра. Водяницы вкупе с водяным так и норовят подстеречь одинокого путника… Да что там одинокого? Случалось, и целые обозы купеческие пропадали! Подстеречь, затащить в воду и утопить, сделать своим тайным полюбовником. Безобидная по причине полной слепоты змея-медянка на время Яцева дня и Водограевой ночи получает зрение и – где только силы берутся? – бросается на человека. Летит как стрела, может и насквозь пробить. Попадаются в лесу волки с бараньей головой и вепри с тремя хвостами. В зачарованную ночь звери обретают речь, деревья говорят между собою шелестом листьев и звонят в пучине озер утонувшие колокола. Правда, в последнее Годимир не верил. Так и не обязательно во все верить. Один купец из Басурмани тоже, говорят, не верил, что зимой с неба замерзшая вода может падать и на земле лежать, не таять. Поехал в Мариенберг как привык – в халате и феске. В первую же седмицу отморозил легкие и помер в страшном жару.

Как истинно верующий в Господа человек, Годимир не очень верил и в обереги, часть которых селяне собирали для защиты от нечисти во время Водограевой ночи, а другую часть в эту же ночь готовили на будущее. Например, в Бытковском воеводстве для защиты от нечистой силы кладут на подоконник крапиву, а в Заречье – молодые побеги липы. С той же целью у входа в избы и хлева ставят вырванные с корнем осинки. Болтают, мол, от волколаков осина защищает. И от вомперов. Как бы не так! От тех и других лучше доброй стали ничего не защищает. Но если людям угодно придумывать себе забавы для успокоения души, зачем же мешать? Вот и сегодня ночью обязательно найдутся чудаки, что отправятся рвать желтоголов и медвежьи ушки, богатенку и чернобыльник. Собранные травы засушат и развесят по хате – над окнами и дверью, по всем углам. Если кто заболеет, кинут пучок в очаг, чтоб наполнить ароматным дымом. Сожгут былинку-другую во время грозы, чтоб молния в дом не ударила. Кое-кто пытался приколдовывать помаленьку – присушить там жениха или, напротив, от соперницы отсушить.

– Фу-у-ух! – шумно выдохнул Олешек. – Настроил… – Он поднял голову и словно впервые увидел словинца. – Привет, пан рыцарь! Спасибо тебе!

– Да не за что, – буркнул Годимир. – Я думал, ты и не заметил меня.

– Почему не заметил? Очень даже заметил. Заметил, что цистру расстроил мне. Играл?

– Нет, – не покривив душой, ответил Годимир. Он почему-то так ни разу и не притронулся к струнам. То ли некогда было, то ли сработал некий внутренний запрет.

– Не может быть! – воскликнул шпильман.

– Ты меня во лжи уличить хочешь? – нахмурился рыцарь.

– Нет, что ты! – Олешек даже руками замахал. – Прости! Ляпнул, не подумав. Просто она такая расстроенная была…

Годимир хотел возмутиться, плюнуть под ноги, послать глупого шпильмана подальше, но… не смог. Слишком уж искренними были его глаза.

– Я если обещал что-то в целости и сохранности доставить, то выполняю, – твердо промолвил словинец.

– Да я уже понял. Понял. Извини, – заискивающе проговорил шпильман. – Когда начнешь учиться? Хочешь, прямо сейчас?

Рыцарь вздохнул:

– Я бы и рад. Только сейчас не до того. Переночуем у Дорофея и дальше в путь.

– Ты что-то новое про дракона узнал? – заинтересовался мариенбержец.

– Узнал? Не то слово, – тряхнул чубом Годимир. И вдруг догадался – Олешек ведь не знает ничегошеньки. Ни о королевне, ни о драконе, ни об Авдее с Горюном и безымянным бельмастом. Рыцарь присел рядом с товарищем и начал рассказ…

Когда он в третий раз повторял по просьбе Олешека, какую именно рожу скорчил королевич Иржи, отчитанный при прочих рыцарях паном Божидаром, вернулся Ярош с Дорофеем.

Бортник Годимиру сразу не понравился. Какой-то плюгавый, узкоплечий, борода пегими клочьями, нос обгорел на солнце и облазит, поблескивая в прорехах молодой розовой кожицей. Но самым неприятным на его лице были толстые мокрые губы, шевелящиеся под усами, словно жирная гусеница.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19