Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Повесть о ясном Стахоре

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Садкович Микола / Повесть о ясном Стахоре - Чтение (стр. 2)
Автор: Садкович Микола
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


      - Ну-тка, попробуем, кто кого на спинку положит?
      И, бывало, только о том Стахор подумает, - тут как тут Огурец. Хвать его за ухо и оттянет от ограды.
      - Не суй рыло, пока не прищемило! - зашипит пономарь, дыша в лицо хлопцу пивным перегаром и чесноком... - Коли не вышел родом, стой за огородом. Учил бы лучше молитвы!
      А зачем было Стахору молитвы учить, когда и так от них тесно в городе. Как почнут с утра в воскресенье бога молить все полтораста церквей, три собора да двенадцать монастырей, так от звону в ушах дня на три будто паклей заложено, и по всем улицам, вплоть до самого выгона, ладаном и воском пахнет - не продохнуть.
      Одна утеха - Волга-река.
      Случалось, что и от реки его прогоняли, когда бояре купаться ходили или царевичу устраивали катание на плоту.
      И все же довелось Стахору с царевичем поиграть.
      Незадолго перед своим страшным днем затеял Дмитрий "собрать боярскую думу". Надел на сверстников бумажные горлатные шапки, прицепил им пеньковые бороды и раздал деревянные сабельки. Всех назвал знатными именами: были тут и Романовы, и Шуйские, и Бельские.
      - А кто ж наибольший боярин, Годунов? - смеясь, спросила кормилица.
      Дмитрий поморщился. Быстрым оком окинул товарищей. Годуновым быть некому. Тут приставленный для присмотра за царевичем дьяк Михаил Битяговский заметил присевшего за оградой Стахора, указал на него.
      - Энтот вроде бы подошел... худородный.
      Царевич обрадовался:
      - Худородный и есть. Эй! Поди-ка сюда!
      Стахору надо бы бежать, но, как на грех, опять Огурец тут как тут. Взял за плечо и ласково так в воротца втолкнул.
      - Иди, сынок, потешь царевича.
      Нарядили Стахора. И откуда взялось такое? Получился из худородного хлопца будто в самом деле наибольший боярин. На голову выше других, крепче телом, а в осанке так важен, что даже вечно злой и сварливый дьяк Битяговский пробурчал с одобрением:
      - Ишь ты, горазд до чего...
      Пономарь сбегал за Саввой. Шутка ли, сын с царевичем в одну игру играть позван. Не то радость, не то тревога защемила батькино сердце, когда увидел он Стахора за дворцовой оградой.
      - Винись, бояре, кто измену задумал! - крикнул сын Грозного, подняв деревянную сабельку.
      Мальчик, названный Шуйским, упал на колени.
      - Так тебе будет! - приговорил Дмитрий, сбивая с него бумажную шапку.
      Хохотала кормилица. Невесело улыбнулся Михаил Битяговский. Забава живо напомнила дьяку не столь далекое прошлое. Видно, вновь на Руси будет крепкий царь.
      Словно угадав его мысль, Огурец тихо шепнул Савве:
      - Иванова кровь...
      Савва не отвечал. Он следил за своим сыном. В эту минуту, подойдя к Стахору, Дмитрий потребовал:
      - Ты винись пуще всех!
      - Што так? - не согласился Стахор и выхватил из-за пояса сабельку. Давай побранимся. Еще кто кого!
      Дмитрий топнул ногой.
      - Винись, холоп!
      Он замахнулся на Стахора, но не успел ударить.
      Стахор прыгнул в сторону и быстрым, коротким движением выбил сабельку из руки Дмитрия.
      Кормилица всплеснула руками. Крикнула Битяговскому:
      - Михаил! Гляди на него, боже мой! Что деется...
      Битяговский бросился к детям.
      Стахор, продолжая игру, стоял нахохленный, готовый отразить новый удар. Но Дмитрий не нападал. Он смотрел на дерзкого хлопца, широко раскрыв удивленные, злые глаза. Лицо его сжалось в гримасу. Вдруг не стало хватать воздуха, царевич задышал мелко и часто.
      Это длилось недолго. Стахор не успел понять, отчего таким гневом исказилось лицо Иванова сына, как крепкий подзатыльник поверг хлопца на землю.
      - Винись, скотина, тебе говорят!
      Одной рукой Битяговский прижимал Стахора к земле, другой подавал Дмитрию сабельку.
      - Казни его, царевич, я подержу!
      Дмитрий протянул вперед худые руки и затряс ими. Все его тело начала сводить судорога, глаза закатились, как у мертвеца, он качнулся на прямых ногах и упал на руки подбежавших мамок. Битяговский отпустил Стахора.
      Пораженный и напуганный, хлопец не поднимался с земли, глядя, как мамки уносили бьющегося в припадке падучей царевича.
      - Стах! - негромко позвал из-за ограды Савва.
      Стахор оглянулся. Отец махал рукой, торопил, а пономарь пятился от него, мелко крестясь и не то скуля от страха, не то хихикая, будто чему-то радуясь.
      - Живо, Стах! - снова позвал отец.
      Бросив сабельку и сорвав с себя пеньковую бороду, Стахор в два прыжка выскочил за ограду.
      Вечер провел Савва в тревоге. Боялся, не пройдет даром Стахорова прыть. А Стахору было жалко царевича. Эк его, бедного, затрясло.
      - Видать, он простуженный, - решил мальчик.
      - Нет, сынок, черная хворь у него, - объяснил Савва, - злые люди, за царя Ивана, навели на младенца.
      - Помрет? - с волнением спросил Стахор.
      - Не дай боже такое! И так нам с тобой невядома, что еще будет...
      Ночью Савва услышал, как кто-то вызвал пономаря из дому. С некоторых пор он стал примечать, что у Огурца есть тайный сговор с братом царицы, Афанасием. Вот и сейчас, незаметно выйдя вслед, Савва увидел - в тени старой бани, на огороде, с пономарей беседовали двое. Вглядевшись, в одном он признал Афанасия, другой был незнакомый монах, в одежде, отличавшейся от здешней. О чем шла беседа, расслышать не удалось. Только видел, как монах отсчитывал деньги, а Огурец крестился, вероятно клянясь.
      Утром пономарь завел с Саввой непонятный разговор.
      - Смелый у тебя хлопец растет и ловкий, - начал он вкрадчивым голосом. - С царевичем одногодок, а поди-ка... Не было бы тебе худа с ним.
      - Мал еще, неразумен, - заступился Савва за сына, - кто осудит такого.
      - В малом-то подчас большая беда растет, - продолжал пономарь, - нынче любого осудить могут... Ушел бы ты от него.
      - Ты что, Федор, в уме ли? От сына уйти?
      - Ну, в науку отдай куда, - неожиданно предложил пономарь.
      - Стаха отдать? - переспросил Савва.
      - Его, - подтвердил Огурец и, нагнув лысую голову, зашептал Савве в ухо: - Люди есть, видели сына твоего, говорят, очень он им подходящий. Большие червонцы дадут... Нужен им хлопец, чтобы одногодка был... и безродный... другим именем нарекут, и никто не признает. Отрекись.
      Савва схватил пономаря за ворот подрясника.
      - Родного сына продать? Говори, что задумали?!
      - Христос с тобой! - испуганно замахал Огурец. - Я тебе так просто сказал, что слыхал случаем... а я и не ведаю... дело твое родительское... только, бают, люди есть, не здешней земли... большие червонцы дают... Может, кто и найдется... а ты, конечно, Христос с тобой, - и, вырвавшись из рук Саввы, бочком выскользнул в дверь.
      Два дня и две ночи разгадывал Савва загадку пономаря, да так и не смог разгадать. Кому и зачем понадобился малый Стах? На всякий случай решил не отпускать от себя сына дальше, чем на его крик.
      Неладное творилось вокруг. Появлялись в Угличе, у двора царицы, незнакомые люди - то монахи, то слуги боярские. И как неведомо никому появлялись, так и исчезали. Торопились среди ночи гонцы, окруженные всадниками с факелами. Братья царицы ходили все время пьяные, раздавали голытьбе мелкие деньги, поили за свой кошт, подбивали на драки. Многое стало непонятно.
      Да разве понять было Савве Митковичу, какие нити сплетались вокруг наследника московского престола? Кто поближе стоял, и то не всегда мог разобраться в растущей вражде боярских фамилий, а тем более в тайных хитростях Ватикана и Вавеля, давно с тревогой и жадностью поглядывавших на Восток.
      Одно понял Савва - надо бежать. Но как побежишь, когда Огурец каждый час неотступно рядом? Даст знать кому следует - схватят на дороге, разлучат и с сыном и с жизнью. Оторвут Стахора от батьки, сделают хлопцем без рода и племени. Чему захотят - научат, кем захотят - назовут... Зачем?
      С этим вопросом дожил Савва до несчастного дня.
      "В день несчастный и час, когда обедню служить окончили, в Угличе-граде забили отрока малого. Сказали: сына царя Иоана покойного, для врагов Грозного. Другие сказали: неправда это боярская. Жив Дмитрий-царевич, зарезали сироту безродного, одного часу рождения с Ивановым сыном. Пред тем его, невинного, за иудино сребро у кого-то купили и нерусские люди ко двору привезли.
      А царевича сховали, родные дядьки на Литву увезли. Не схотели род Иоанов пресечь, о чем в далеком Риме было загадано. Но о сем умолчим. Царевич ли, сирота ли кровь свою на злодейские руки излил, упокой господи душу его! Аминь".
      В тот день Савва чинил перильца на звоннице княжеской церкви, а Стахор стоял возле крыльца и смотрел, как царевич играет в орехи с сиротой, сыном покойного священника из дальнего прихода. Невесть откуда появились какие-то незнакомые люди и ножи вынули.
      Стахор крикнул:
      - Тата! Тата, царевича убивают!
      Чернобородый злодей бросился на Стахора, за горло схватил. Быть бы смерти другой, да отец подоспел.
      Спасая сына, Савва ударил топором человека, занесшего нож над Стахором. Все это видел дьяк Битяговский, он даже крикнул Савве:
      - Бей его! Бей, злодеев держи!
      Но Савва не мог удержать злодеев. Он застыл, охваченный ужасом совершенного. Перед ним был им зарубленный человек, им пролитая горячая человеческая кровь... Только когда загудел набат, когда сбежалась дворня и убийцы были схвачены и растерзаны, когда Афанасий Нагой невесть зачем указал на Битяговского и толпа смяла его, Савва очнулся.
      Кто знает, что за человек попал ему под топор? Один Битяговский видел, да теперь не скажет и он.
      Во дворе хватали каждого, на кого только было указано. Своим судом на месте судили, а тут Савва, чужой, пришлый, в руке топор, и рубаха кровью обрызгана... Не оправдаешься. Вспомнил Савва, что было записано в судебнике великокняжеском:
      "Смерда в сведки не брать, суда с ним не иметь и веры ему не давать".
      Бежал Савва с сыном из Углича. Бежал в день, когда родилась на Руси одна из ее самых мрачных загадок, оставшаяся неразгаданной ни тогда, ни спустя сотни лет.
      Как погиб Дмитрий-царевич?
      Сам ли, в припадке дурной болезни напоролся на нож, как объясняли в своем донесении царю проводившие следствие в Угличе бояре из Москвы? Или был зарезан подосланными Годуновым убийцами, как позднее утверждали те же бояре?
      Да и был ли убит царевич в тот день?
      Понадобились долгие годы, новые смерти и новая жизнь, прежде чем смог сын Саввы и Марии Митковичей сказать свое правдивое слово о царевиче Дмитрии.
      А пока в Угличе, по приказу царева правителя, наибольшего боярина Годунова, шло следствие. Казнили виноватых и правых. Казнили за то, что не уберегли царевича, за то, что не помогали ловить злодеев, и за то, что... ловили злодеев по указке царицы и ее братьев.
      Пытали свидетелей. Отрезали им языки, рвали ноздри и уши и не выдержавших пытки свозили в ямы, на берег Волги.
      Мать-царицу силой постригли в монахини, заточили в глухом монастыре на Выксе, близ Череповца. Отправили в отдаленную ссылку все семейство Нагих и многих угличских обывателей.
      Потянулись на север, в Тобольск и Пелым, вереницы меченных боярским клеймом. Шли голодные, измученные, хлестал их дождь, бил степной ветер, подгоняли верховые боярские стражники. Шли вслед за телегой, на которой везли первого ссыльного с отрезанным ухом и вырванным языком. Он был выслан на вечное немое поселение в Тобольск за то, что первый возвестил о горе России, о том, что надо бы утаить... На телеге лежал колокол Спасской церкви. Ухо его было отрезано, и на то место приклепана цепь, а на цепи пономарь. Капли буйного дождя падали на гладкую медь безъязыкого колокола, он тихо звенел под их ударами, покачиваясь на ухабах и дергая цепь. Пономарь плелся вслед, поддерживая руками железный, сдирающий кожу ошейник, подставив дождю голый, вытянутый огурцом череп, молился и плакал. Молился своему богу, чтобы дал силы дойти до Тобольска и умилостивил бы тамошнего протопопа, коему велено "держать пономаря у колокола, яко пса на чепи, ести давать не жирно, только бы не помер". Падали с неба тяжелые дождевые капли, и колокол отзванивал последний путь Огурца, не захотевшего открыть людям правду об убийстве на царском крыльце, рассказать о том, что было ведомо ему и еще немногим, которых теперь уже не было.
      В другой край России уходили от Углича еще два свидетеля. Стахор и Савва Митковичи.
      КАК СТАХОР НА РОДНУЮ ЗЕМЛЮ СТУПИЛ
      Долог путь, и есть время многое вспомнить...
      ...Шел сюда Савва, надежда была: братья кругом. Люди веры одной, одного языка. Царь справедливый, всех русских отец и защитник.
      А пришел, вместо панов, - бояр, жестоких да хитрых, понасмотрелся. Еще пока жил царь Иван, бояре шуметь побаивались, сами не раз на дыбе стонали. Умер Иван, почали бородатые на черном люде свою месть править. Посполитые на Руси мало чем меньше за королевских терпели.
      Были они и впрямь как братья. Куском хлеба с Саввой делились, сына его чужие женщины принимали к себе, как своего кровного. Близким был и обычай, и горе людское, и тайный шепот о воле.
      С низовья в Углич приносил волжский ветер разные слухи. Манил на широкие речные просторы, на казацкие струги. Да, томилась душа по родному Полесью. Думал: окрепнет Стахор, к тому часу и законный срок розыска беглого кончится. По литовскому статуту, через семь лет беглый к пану более не возвращался. Мог сам выбирать нового господаря. Стало, вернется он с сыном домой не "отчинником", а человеком свободным, "похожим"*.
      ______________
      * Отчинник - крепостной, числящийся за паном. Похожий - имеющий право переходить от одного пана к другому, свободный крестьянин.
      От весны до весны все откладывал возвращение на родину. И вот... дождался. Пришлось бежать не оглядываясь. Стахор не отставал от отца. Рядом шел. Немного, казалось бы, накопили сил - хлопцу восемь лет жизни, а не всякий взрослый мог с ним управиться.
      Видно, в том причина была, что "от многих матерей испил малый Стах, от того вырос хлопцем, что не было ему ровни за многие годы".
      Правду о нем записал чернец Иннокентий.
      Ни слез, ни жалоб не слыхал Савва от сына. Только иногда, в минуты злого ненастья, поднимал мальчик к отцу свои большие, с зеленым блеском глаза и тихо спрашивал:
      - Мы домой идем, тата?
      Дома не было. На всей земле не было дома у Саввы и сына его. Были им кровлей густые деревья, ель да сосна, мягкой постелью мох лесной, а покрывалом армячишко худой.
      Шли долго. Путь начинали по исходу дневных часов. Стороной обходили города и большие селения. В глухих хуторах находили приют. Где могли, трудом своим помогали убогим крестьянам. Покормят за это, от дождя и ветра, а то и от стражников уберегут - и на том спасибо.
      Чем ближе подходили к литовскому рубежу, тем плотней обступали их густые леса.
      Стахор обвыкся среди деревьев. Мог и в темноте найти криницу с холодной прозрачной водой или по чуть заметной звериной тропинке, не заплутав, выйти к колючему малиннику и набрать полную шапку еще не поспевших, сладко пахнущих лесных ягод. Научился лазить по гладким стволам, разгонять диких пчел и осторожно вытаскивать из дупла липкие, душистые соты. Ничто не пугало Стаха в лесу. Ни звери, ни птицы, ни глухое безмолвие ночи, ни частый ропот дождя, ни вой ветра среди вершин высоких деревьев.
      Так есть на этом свете, значит - так и должно оно быть.
      Стахор шел на свою родину, которой не знал, о которой лишь слышал рассказы отца. Но была она хлопцу дорога и желанна. И светило ему солнце. Пели птицы. И в далеком небе будто слышались колокола.
      * * *
      Однажды, душной ночью, подойдя к самому рубежу у излучины тихой реки, Стахор почуял запах горящей хвои.
      - Где-то костер недалеко, - предупредил он отца.
      - Не костер это, - ответил Савва, - слушай...
      Из темной дали стеной застывшего леса возник одинокий тоскливый вой волка. Сперва одного, потом другого. Им откликнулись еще и еще. Вой рос, приближался, видно, звери сбегались в стаю к реке. Над лесом занималось бледное зарево. Запах гари усилился.
      - Пожар! - сказал Савва.
      За кордоном горели леса. С трех сторон охватив пущу, огонь подбирался к границе.
      Старый рыбак, тайно провозивший беглецов на своей душегубке мимо заставы, советовал переждать, остерегал.
      Савва знал, сколь опасны лесные пожары и как бессилен против них человек, но пережидать вблизи от пограничных застав или вернуться на русскую сторону ему казалось опасным не менее, чем бежать по горящему лесу.
      - Пожар всю конную стражу сюда к реке сгонит, - рассуждал Савва, - зато всех жолнеров из секретов повыкурит. Вот и пройдем не таясь. За ночь огонь стороной обойдем.
      - К утру будем далеко, - поддержал его Стахор.
      Рыбак не стал их удерживать, и скоро Савва и Стахор вошли в лес по ту сторону литовского рубежа. Некоторое время шли хорошо. Показанная рыбаком едва заметная тропинка уводила в глубь пущи, правее шумевшего огня.
      К рассвету ветер неожиданно переменил направление. Темно-серая мгла стала заволакивать деревья и небо. Солнце, с трудом поднявшись над горизонтом, не смогло пробить тучи клубившегося смолистого дыма, все заволокло едким туманом, и Савва сбился с пути.
      Ветер крепчал, гоня дым и огонь в сторону беглецов.
      Стахор видел, как отец, протирая слезящиеся глаза и опускаясь на четвереньки, отыскивал след, как он шатался, сворачивая то в одну, то в другую сторону, что-то кричал ему, но мальчик не слышал.
      Над лесом катился оглушающий, свирепый гул ветра и огня. Савва взял сына за руку, боясь потерять его в дымной тьме леса, и остановился, решая, в какую сторону им бежать. Вверху над ними, осыпая золотистым дождем искр, пронеслись сорванные ветром горящие ветки деревьев. Мелькнули темные пятна лесных тяжелых птиц. Понизу, среди замшелых пней, текли желтые горячие ручейки.
      - Гляди, гляди! - крикнул Стахор.
      Близкий огонь словно заворожил Стахора и Савву.
      Сверкающие, огнедышащие змейки ползли к ним навстречу против ветра. Натолкнувшись на стволы сосен, шипя и извиваясь, они поднимались по сухой, нагретой коре, достигали вершины и там вспыхивали огромными факелами. Из стволов соседних деревьев, как из раскрывшихся ран, брызгала смола. Жадное пламя лизало янтарные струи и обнимало новую жертву.
      Поверженные огнем, со стоном падали лесные великаны. Воздух наполнился плотной нестерпимой жарой.
      Савва увидел, как в стороне, через огненный барьер завала, один за другим, словно перелетая, промчались багряные, затрубившие в ужасе лоси. Не выпуская руки Стахора, он бросился вслед. Звери лучше людей знали, в какой стороне искать им спасения. Стахор бежал, задыхался и падал, раня босые ноги. Задыхался и Савва. Он торопил сына, то поддерживая его за руку, то перенося на плечах через завалы, опускал на землю и толкал вперед.
      - Беги, сынок! Беги, не останавливайся!
      Стахор напрягал последние силы. С разбегу споткнувшись, мальчик брякнулся всем телом на землю. Темные брызги взлетели вокруг Стахора. Но отец радостно вскрикнул:
      - Болото!
      Блеснул на мгновенье край освободившегося солнца. Потянуло сырой прохладой, стало легче дышать. Они вырвались на мелколесье. Земля пружинила и чавкала под ногами. Позади выл неистовствуя огненный ураган, но Савва знал, что спасение близко. Среди редких низкорослых деревьев дым более не клубился, а, разорванный ветром, лохматыми косицами поднимался к пылавшему небу.
      Посветлело. В изнеможении Савва опустился на мшистую кочку.
      - Убегли, слава те господи... напужался небось?
      - Страшно, - ответил Стахор, глядя назад на шумевший пожаром лес.
      - Сюда не достанет. Болото! - успокоил Савва, все еще тяжело дыша и оглядываясь вокруг. - Тут огню край. Дойдет до воды и повернет...
      Нагнувшись, он надавил руками на мох и зачерпнул жменю бурой воды.
      - Хочешь пить?
      Стахор припал к ладоням отца. Савва смотрел на голову сына, раньше светлокурчавую, теперь взлохмаченную, серую от пепла и грязи, с застрявшими в волосах иглами хвои. Он погладил мокрой рукой эти волосы. Стахор взглянул на отца и улыбнулся. На закопченном, покрытом темными разводами еще не засохшей болотной земли лице мальчика блеснули светлые большие глаза и ровные белые зубы.
      "Как цыганенок", - подумал Савва, притягивая к себе сына.
      - Живем, брат, - с тихой радостью сказал отец, - теперь, брат, живем!
      Они сидели, обнявшись, на краю дикого, глухого болота. В изодранных рубахах, покрытые ссадинами и ожогами, закопченные смолистым дымом пожара, усталые и голодные, потеряв все, что было с ними в пути, - и шапки, и армяк, и котомки, и острый топор. Перед ними лежало незнакомое, раскинувшееся до горизонта болото, поросшее камышом и редкими кустами вербы. Поблескивали рябые от ветра плесы с цветущими кувшинками по краям. За плесами, сквозь проплывающий дым, виднелись силуэты всего двух высоких деревьев. Там, вероятно, была твердая почва. Порыв ветра донес от деревьев голос захлебывающегося в плаче ребенка и причитание женщины. Савва встал на ноги и прислушался. Прислушался и Стахор.
      - Никак с дитем в болото трапила... - проговорил Савва.
      - Ага, - согласился мальчик, - тут где-то близко, может, достанем?
      Савва сделал два шага вперед, и сразу нога его провалилась в вязкую топь. Стон леса и гуденье огня, раскачиваемые волнами сильного ветра, то придвигались, все заглушая, то отступали, и тогда над болотом снова всплывал тонкий голосок детского плача.
      Савва попробовал обойти топкое место. Земля вздыхала под каждым шагом, готовясь расступиться и поглотить его. Савва повернул в другую сторону и тут заметил узкую кладку из грубо отесанных бревен и сухих веток, проложенную от леса через зыбкое поле к двум деревьям.
      Одинокие деревья росли на небольшом острове, ставшем местом спасения многих. В густом прибрежном камыше, сбившись в тесное стадо, застыли, словно окаменев, дикие свиньи. Рядом пугливо озирались молодые косули. Хрипел увязший в трясине старый, обессилевший лось. На берегу толпились мокрые дрожащие зайцы, и тут же, не обращая на них внимания, стояли, поджав хвосты и ляская зубами, волки.
      Несколько лисиц неторопливой рысью обегали кустарник, поросший вокруг сухого бугра.
      На бугре были люди. Они были разные, прибежавшие из разных мест, чужие друг другу, но страх перед гибелью объединил их на острове.
      Подавленные силой неумолимой стихии, они искали спасения бок о бок с теми, с кем боялись встречи со дня рождения мира.
      На вершине бугра стоял худой сутулый крестьянин в обожженной рубахе, с топором в руке. В глазах его была злая тоска. Бедняга молча смотрел на пожар, не сумевший погубить его сразу, но отнявший все, без чего дальше жить невозможно. И хату, и ниву, и скот. Тут же была его семья. Громко причитавшая жена с плачущим младенцем на руках и девочка-малолетка, испуганно прижавшаяся к матери.
      В стороне, прислонившись спиной к дереву, полулежал человек в забрызганном грязью и разорванном дорогом кунтуше. Не то купец, не то сборщик податей. Одной рукой он прижимал к животу окаванный тонким железом ларец, другой держал длинный дорожный пистолет. Сборщик читал молитву и все время оглядывался, словно каждую минуту ожидал нападения. Уже не страшен огонь, страшны звери и люди, прибежавшие на остров. Пока еще они будто не видят друг друга, а ну как опомнятся? Не отобьешся с одним слугой.
      Рослый детина, слуга, стоял за спиной пана и лениво похлестывал по траве ременным кнутом.
      У подножья бугра на коленях молился нищий. Он ничего не потерял в этом пожаре. Торба с собранными крохами да потемневший от времени посох были с ним. Огонь не сделал его ни бедней, ни богаче, но из печальных глаз жабрака* текли слезы.
      ______________
      * Жабрак - нищий (бел.).
      - Вспомяни, господи, - тихо шептал жабрак, - в нашем поколении, которы в водах потопали, которы в огнях погорали, которы на морозе померзали, голодом помирали, которых звери, перуны поубивали... Во царстве небесном, о боже, да помяни!
      Сюда пришел Савва, беглый "отчинник", с сыном, мечтавшим увидеть свою родину. И первым, кого увидел Стахор, был стражник, жолнер королевской пограничной сторожи.
      Толстый, с обвисшими щеками, без шапки, в грязном, измятом мундире, он поднялся из-за кустов, как только Стахор и Савва ступили на землю острова.
      Савва остановился, закрывая собой сына. Этой встречи он боялся весь долгий путь и не ожидал ее здесь.
      Королевский служитель и тайный беглец смотрели один на другого в упор. Жолнер - выпученными желтыми глазами, не то с презрением, не то с сожалением. Савва - сначала с опаской, потом смело, даже чуть-чуть насмешливо. Каждый подумал: "Привел бы случай в другое время, да на другом месте, - иная была бы встреча..."
      К ним подошел нищий и, поклонившись Савве, сказал:
      - Проходите, не бойтесь... тут мы все теперь равные!
      Жолнер досадно вздохнул и отвернулся. Савва со Стахором прошли вслед за нищим к бугру.
      Увидев новых пришельцев, сборщик поджал под себя ноги и жалобно дрогнувшим голосом спросил:
      - Кто есть эти люди? Янек, ты тут, мой коханый?
      - Тут, ваша мость, - ответил слуга, отходя от пана.
      - Какой человек будешь? - спросил он Савву, не поздоровавшись. Местный али издалека откуль?
      - Такой, как и все тут теперь, - ответил Савва, улыбнувшись и осматриваясь по сторонам.
      - В писании сказано, - словно угрожая кому-то, громко произнес нищий, пред лицом сей судьбы все равны в долине Иосафатской!
      Вокруг болота шумел, не утихая, лесной пожар.
      * * *
      А за огненным кругом, на земле Белой Руси и Литвы, шла своя жизнь.
      Уже третий год разъезжали по селам и городам воеводские тиуны, трубили в трубы, сгоняли посполитых на площади и с высокого места объявляли королевскую милость. Новый Статут*. Повелением Жигмонта третьего, короля польского и великого князя литовского, панам отдавался в неволю не только сам хлебороб, но и дети его и дети детей.
      ______________
      * Третий Литовский статут, подписанный королем Сигизмундом (Жигмонтом) в 1588 году, окончательно утверждал крепостное право в Белоруссии и Литве.
      А сбежал кто от пана, хотя бы и через двадцать лет находили, вели к тому же пану, и он казнил беглого, как хотел, без суда и защиты.
      Не было времени подлее и хуже.
      Крепостному "отчиннику" уже не хватало дней в неделе "справлять панщину". Ночь и ту отнимали у бедняка, заставляя нести службу и сторожевую, и путную, и подводную.
      Паны, магнаты, разоряя крестьян до последней сорочки, решили надеть ярмо и на душу посполитых людей.
      Из самого Ватикана двинулись в литовскую глушь легаты римского первосвященника. Затевались предательские унии. Насаждался чужой язык, чужая молитва. Воздвигались костелы, монастыри, и с их помощью иноземные "просветители" стремились уничтожить все, что было душой народа.
      Уходили люди в леса, в глухие болота, бросив обжитое место, хату дедов своих, унося с собой лишь мечту о воле.
      От жабрака, с которым встретился Савва на острове, он узнал о новом сроке розыска беглых. Узнал о том, что теперь не только он сам, но и сын его навеки записан за магнатом Ходкевичем.
      Тогда открыл беглец жабраку свою тайную думу: никогда боле не быть панским отчинником. Положить жизнь за волю и не только для себя и Стахора, так и для поспольства всего. Собрать бы в братство одно простых лесорубов, плотников, людей мастеровых, да построить город своими руками.
      Заходил в Угличский монастырь монах один, много по грешной земле бродивший.
      Был на Афонской горе, в Иерусалиме, разных людей видал, разные книги читал и по-гречески и по-русски, все законы познал.
      Говорил, будто должен быть такой город, в котором нет ни панов, ни холопов, и каждый свой труд общему делу отдает. Савва сам слышал его рассказы, да не успел до конца расспросить. Нежданно пропал тот монах. Схватили его бояре и увезли в зимний край на заточенье.
      Где же тот вольный город стоит, никто не знает теперь. Осталась у Саввы тоска по вольному городу. Да только ли у него? Много бедных людей мечтают о том же...
      - Много! - радуясь его мыслям, подтвердил жабрак. - Везде встречал я людей, воли жаждущих, ты скоро увидишь их!
      Рассказал жабрак о казацких отрядах, приплывавших вверх по Днепру, о лесных братствах крестьянских, о черносошном мужике Матюше, собравшем немало отчаянных голов и в прошлом годе завоевавшем город Быхов... О том, как разбили Матюшу королевские гетманы, и о том, что ищут теперь люди человека, пришедшего "с русского боку", чтобы вместе с ними биться за волю.
      Дожди огонь притушили. Будет час, на земле новая мурава поднимется. Птицы почнут вертаться до леса родного, да негде им будет вить свои гнезда. Зараз древы спаленные, черные стоят, листвой не шумят, як мертвяки непохованные.
      Ни звери, ни люди с того леса долгие годы корысти иметь не могли.
      Так было аж на три дни пешего ходу кругом. Савва с сыном прошли через немое пожарище. Людей стали искать. Хотел Савва до вольного братства примкнуться. А люди сами его нашли и к нему же пристали.
      Стал Савва за атамана у них...
      Расставшись с жабраком, Савва с сыном продолжали путь на запад. И чем дальше шли они, тем чаще встречали таких же, как сами, - беглых отчинников. Не сразу сходились случайные встречные. Сначала осторожно пытали: кто, да куда и зачем направляется, потом, признав за своего, делились горем-печалью. Спрашивали: не встречал ли где человека "с русского боку", о котором в разных местах сказывали жабраки. Скоро стали называть приметы и человека того, и малолетнего сына, что пришел вместе с ним.
      В каждом повете обращались к Савве с этим вопросом. Иные приглядывались, подолгу шли следом и тихонько просили открыться...
      Понял Савва, что судьба его определилась, и он сказал:
      - Это - я!
      Тогда потянулись к нему, словно заблудшие на огонек. Народ искал вождя не среди князей и бояр, а в живом воплощении единокровного брата - смелого воина, проповедующего то, что каждый прочувствовал. Он не требовал знатности рода, а ждал лишь поступков.
      И Савва совершил эти поступки.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7