Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сан-Антонио (№9) - Серенада для Грейс

ModernLib.Net / Боевики / Сан-Антонио / Серенада для Грейс - Чтение (стр. 5)
Автор: Сан-Антонио
Жанры: Боевики,
Иронические детективы
Серия: Сан-Антонио

 

 


Дело меня интересует постольку, поскольку оно связано с историей Эммануэля Ролле. Хотя, с тех пор как я иду по следу, нос по ветру, как гончая, о Ролле вообще не было речи… Нет, именно из-за него я заинтересовался Мартой, затем труп Марты вывел меня на Хиггинса… И в свою очередь, сам того не зная, Хиггинс навел меня на Стоуна… Смешно, как все люди спаяны друг с другом, — социум…

И вот я перед дальней дверью. Мне бы следовало начать с нее, так как надпись черными буквами «Вход воспрещен» — слово-приманка для воров и полицейских.

«Вход воспрещен» для меня звучит как приглашение войти…

Сезам, откройся! Замки по ту сторону Ла-Манша такие же сговорчивые, как и наши.

Я вхожу и соображаю моментально: кабинет директора.

Мебель дорогая, массивная, как лондонский Тауэр. На стене портрет человека с лысым черепом и челюстью, будто взятой у жены напрокат, поскольку своя была забыта в трусиках проститутки. Несмотря на это, губы сжаты и глаза выпучены, как это обычно бывает на фотографиях выпускников аристократических школ. Он похож на Стоуна, как один старый башмак похож на другой старый башмак. Видно, это устоявшаяся в компании традиция.

Стоун-папаша не прищуривается, когда я наставляю свет фонаря ему в глаза. Наоборот, абсолютно не ослепленный, он смотрит на меня с укоризной…

— Не мучайся, папаша, — подмигиваю я ему, — я пришел просто поглазеть.

Так, окно комнаты закрыто ставнями… Если я правильно ориентируюсь, окно должно выходить во двор, а значит, можно включить свет. Сказано — сделано.

Благодаря неоновому освещению я могу рассмотреть кабинет в деталях. В углу сейф такой величины, что мог бы служить пристанищем для беженцев. Вот моя главная цель, уверяет внутренний голос. Но только моя отмычка слишком молода, чтобы атаковать старого зубра такого формата…

Соображая, что делать, я смотрю на него… Он смотрит на меня… Что-то подсказывает мне, что он согласен. Я поднимаю медальон, закрывающий замок. Замок с цифровым набором. На нем установлен диск, похожий на диск телефона. Я пробую крутить, но он вращается вхолостую… Нет ничего противнее…

Господи, дойти сюда, рисковать жизнью и отступить перед холодным куском армированного чугуна — это оскорбительно…

Я пробую комбинации цифр… Но это то же самое, что тереть пальцем по стеклу и ждать, когда посыплются искры.

То же самое, что пытаться ухватить луч прожектора.

Меня это возбуждает… Злит… Я вхожу в раж…

Я кручу диск как помешанный…

Эх, черт, сюда бы газовый резак! Но я не ношу его с собой постоянно.

Машинально я вытряхиваю все из своих карманов, будто в надежде найти там комплект инструмента для резки металла.

Но, вы понимате, или скорее не понимаете, поскольку только следите за тем, что я вам скажу, — вот происходит чудо, как оно всегда происходит в жизни трехнутых на какой-то идее, готовых любой ценой идти до конца… Выворачивая карманы, я натыкаюсь на пуговицу убитой Марты. И на цифры, нанесенные на обратной стороне.

18-15-12-12-5.

Я набираю эту комбинацию на замке, ругая себя последними словами, что делаю все зря, как дурак…

У меня заканчивается не только запас общепринятых ругательств, но и собственного сочинения, как вдруг дверь сейфа открывается!

Глава 10

Где пойдет речь о море, которое танцует

Цифры на пуговице не простые — это шифр: дверца-то открылась! Я вспоминаю всякие дурацкие истории. В частности, такую: корабль движется со скоростью двадцать узлов и идет в Гибралтар. Сколько лет капитану корабля?

Выйдя наконец из остолбенения и пообещав себе изучить поближе связь пуговицы с сейфом, я начинаю исследовать содержимое…

Внутри лежит большая пачка дел в папках. Но я даже не стараюсь их открыть, поскольку все эти бумажки написаны по-английски, то есть для меня нечитабельны.

Папки занимают две верхние полки. Но ниже находится другой сейф, поменьше, как бы детеныш в утробе матери. К огромной радости, этот малыш запирается на ключ, поэтому мой «Сезам, откройся» как раз годится.

И действительно, небольшая демонстрация техники, и — я был прав! Ух! Какие же двери я смог открыть этой ночью! Честное слово, мне это будет сниться…

В маленьком ящике-сейфе аккуратненько сложено множество небольших кожаных мешочков.

— Золото! — бормочу я.

Мое сердце начинает учащенно биться. Сердце мужчин — даже таких честных легавых, как я, — всегда начинает бешено колотиться при виде такой кучи золота. Руки дрожат, вы меня понимаете?

Превозмогая тряску, я беру один из кожаных мешочков, раскрываю и вижу отделения, в которых лежат пакеты размером с полкило муки.

Я открываю один. Держитесь крепче, а то упадете! Внутри не золото, а именно мука. Во всяком случае, похоже на муку белого цвета.

Но только я вам не советую готовить из этой муки пирожки! Черт возьми! Такую муку используют в очень маленьких дозах. И кладут не в рот, а в нос. Нюхают! Словом, это кокаин, ясно?

Здесь, наверное, килограммов двадцать. Вы представляете себе, сколько эта дурь стоит? Состояние!

Но что-то я перестал понимать, что происходит.

Я снова закрываю мешочек и кладу его на место в сейф. Да, черт побери, я только что сделал огромное открытие в своем расследовании…

И это не говоря ни слова по-английски и не пользуясь всеми замечательными возможностями Скотленд-ярда… Когда Брандон узнает об этом, не думаю, что он и дальше будет упражняться в сохранении своей репутации… Уверен, что он забудет о хладнокровии и чопорности. Мне бы очень хотелось услышать от него какое-нибудь ругательство, пусть даже по-английски. Это доставило бы огромное удовольствие и мне, и всему человечеству.

Но выходит так, что сразу мне не удастся получить это удовольствие.

И возможно, никогда не придется. Обернувшись, я прихожу к печальному заключению, что в комнате я не один.

В проеме двери стоят двое. Один — это Стоун, а другой — молодой, высокий, в коричневом замшевом жилете. Стоун держит руки в карманах, но второй в отличие от первого держит револьвер с вместительным барабаном и коротким стволом. Это то самое оружие, которое делает в теле дырки шириной с входную дверь универсального магазина.

А если бы вы видели молодого блондина, то не сомневались бы, что у него одно-единственное желание на свете — стрелять.

У парня выдающаяся квадратная челюсть, а злые холодные глаза настолько безжалостны, что от страха сделал бы под себя даже удав-констриктор. На лбу морщины от напряжения, на глаза падает челка.

— Маленький хитрец, а? — говорит он на чистом французском.

Даже если этот малый и не родился в Париже, то по крайней мере рос в пригороде, как сорняк…

— О! — ликую я. — Земляк… Сумасшедшее удовольствие услышать наконец родную речь… Так приятно, будто в моей душе колокольчик зазвенел. Причем в мою честь.

Он пожимает плечами.

— В твою честь скоро будет звонить колокол, это точно, легавый!

— Да ладно тебе, счастье мое, не надо горячиться

— Прибереги слова, чтоб умаслить Господа! — отвечает белобрысый и слегка приподнимает руку, чтобы угостить меня свинцом. — Нет, — вмешивается Стоун, — не здесь… А то повсюду будут брызги крови и мозги — нет ничего противнее…

— Благодарю вас, мистер Стоун, — кланяюсь я, — вы очень чистоплотны…

Его любовь к чистоте и гигиене продлит мое существование на несколько минут. Но и эти несколько минут надо прожить с толком для себя и вас, мои читатели, особенно если эти несколько минут последние.

Блондин опускает пушку к бедру, но отверстие ствола не сводит с меня своего внимательного взгляда…

— Как вы сюда вошли? — спрашивает Стоун.

— Как Мальчик с Пальчик в сказке, слышали? Расскажи ему! Эй, ты, пулеметчик!

— Отвечайте! — повторяет Стоун вкрадчивым голосом. — И как узнали шифр сейфа?

— Угадайте!

С рекордной скоростью я прокручиваю в голове все, что знаю. Я должен во что бы то ни стало выиграть время, если хочу спасти свою шкуру.

Значит, Стоун стоит во главе крупной торговли наркотиками. Мой недавний визит нагнал на него страху, и он решил, что самое время отправить меня на корм червям. Он приставил следить за мной быка в замшевом жилете (а тот не знал, что я о нем, о Жилете, знаю) с целью замочить меня при первой же возможности.

Так что смертный приговор мне был вынесен, я бы сказал, на всякий случай.

Отправить на тот свет меня не удалось, более того, появился еще один очень важный факт: я обнаружил склад дури и я знаю, как открыть сейф. Но Стоун не может меня убить до тех пор, пока не выяснит, откуда у меня эти сведения. Просветить его было бы очень неосторожно с моей стороны…

Хоть бы Стоун думал сам точно так же, как я…

Короче, если я буду молчать да еще мне удастся спрятать пуговицу, то есть шанс продлить свою жизнь и, кто знает, может быть, вырваться от них…

— Не знаю, правильно ли вы понимаете ситуацию, — прерывает мои размышления хозяин кабинета. — Но сейчас не время для глупых шуток. Вы заговорите, и заговорите быстро. И все нам расскажете…

— О! Мистер Стоун, — подхватываю я, — вы были во Франции?

— Что?

— Вы знаете, что французская кухня лучшая на свете?

— Вы это о чем?

— Вы же просили меня говорить, вот я и говорю…

Он бледнеет, его узловатые пальцы трясутся.

— Дурака валяет, — хмыкает блондин. — Никогда не знал, что легавые бывают такими забавными. Сколько я их отправил на тот свет — у всех мозги были тяжелые, как бордюрный камень… Что ты тут приехал вынюхивать? Французские полицейские на то и французские, чтобы отравлять жизнь французам…

— Представь себе, я люблю путешествовать.

Вы не поверите, но в таких случаях трепотня — первое средство. Я выкручивался из самых безнадежных ситуаций, когда начинал словесную перепалку с теми, кто хотел меня уничтожить.

Но если бы вы видели, как я смотрю на ствол пушки… Хорошо хоть, что револьвер, нацеленный на меня, весит не менее двух кило и что довольно затруднительно держать такую тяжесть долго…

И действительно, дуло неизбежно опускается, когда мой светловолосый собеседник держит речь.

С веселым видом я продолжаю свои наблюдения. И теперь думаю, что если парень и выстрелит в меня, то пуля, скорее всего, попадет в ногу, что вообще-то не смертельно, хоть и неприятно…

Я благодарю небеса за то, что надел свои черные мокасины, то есть обувь, которую легко снять, не развязывая шнурков. Я делаю вид, что устал стоять неподвижно, и начинаю переминаться с ноги на ногу. В действительности же моя пляска имеет всего одну цель: освободить левую ногу. Как только я чувствую, что ботинок держится на честном слове, я бормочу:

— Ладно, ребята, так можно болтать здесь целую вечность! Давайте договоримся: я выкладываю вам все, а вы оставляете меня в живых, идет?

Они переглядываются.

— Идет, — решается Стоун.

Его голос звучит так же невинно, как голос юноши, который продает свою младшую сестру, чтобы на эти деньги купить себе новый костюм. Нужно быть полным кретином, чтобы попасться на эту удочку!

Но я делаю вид, что принял их брехню за чистую монету.

— Так вот… — начинаю я и резко выбрасываю ботинок вперед, стараясь точнее поразить цель.

Пущенный как из пращи, он описывает короткую траекторию, заканчивающуюся прямо посреди физиономии блондина…

Он изрыгает ругательство, которое, возможно, перебудило аборигенов в Конго, и стреляет наугад, подняв оружие, как на смотре инкассаторов. Пуля пролетает рядом с моим ухом.

Я не люблю терять время даром, вы меня знаете! Тем хуже для револьвера — в барабане на один патрон меньше. Я делаю прыжок почище леопарда, получившего диплом в спортивной академии, и приземляюсь точно на нетерпеливого стрелка. Толчок такой силы заставляет его выдохнуть «а-ах» и рухнуть на спину. Второй прыжок — и я обеими ногами на его красивом жилете. Мой вес около девяноста килограммов, вы это знаете, и он давит туда, куда надо, можете мне поверить.

Кислород покидает легкие блондина, как крысы тонущий корабль. Разрывающиеся легкие издают веселенький звук проколотой шины. Я вне себя и не чувствую, что делаю. Бью ему носком правого ботинка в рожу, затем в висок. Короче, парень не скоро очухается, а когда придет в себя, не вспомнит, кто он: Рамзес II или Георг V.

Я сопровождаю свои удары столь же энергичными репликами:

— Получи, скот! На, гад! Вот еще, сволочь! Он мычит:

— Нет! Хватит! Стой…

Но потом перестает и мычать…

Кровь течет у него изо рта, другая струйка из уха. Его глаза похожи на глаза тех кроликов, которых можно увидеть на рынке в рядах, где продают дичь.

— Ты получил, что хотел, а? — рычу я.

Но ответа не слышу…

Я быстро нагибаюсь, чтобы подобрать его пушку.

Но, похоже, вставать мне больше не придется. Здесь обслуживают на таком уровне, что делают за вас вашу работу. Я получаю то, что каждый полицейский рано или поздно получает в своей жизни…

Как вы догадались, папаша Стоун тоже принял участие в общем веселье. Если даже он огрел меня по башке не мраморной крышкой своего замечательного стола, то все равно это была не подушка из утиного пуха!

Я пытаюсь встать на ноги, как смертельно раненный на корриде бык, но тут же медленно стекаю вниз на пол.

Долгое время у меня впечатление, будто меня положили на надувной матрас и я плыву в открытом море.

Море голубое, или синее, — неважно, главное, что страшно муторно…

И оно танцует, танцует…

Я закрываю глаза и испускаю дух.

Глава 11

Где пойдет речь о воздухозаборнике

Я открываю глаза. Первое ощущение, будто кто-то под моей головой завел авиационный двигатель. Я снова закрываю глаза.

Но это ощущение медленного и мягкого движения повторяется вновь, и мне опять кажется, что я плыву в синеве моря…

Я еще раз пытаюсь открыть глаза, но ничего не вижу. Двигатель продолжает работать…

Нужно прийти в себя, Сан-Антонио, начать шевелить мозгами… Ты всегда думал, что ты самый сильный, но жизнь все время стремится доказать обратное. В этом мире никто не может быть самым сильным. Всегда найдется кто-то покруче.

В этот момент я понимаю, что с моей жизнью покончено. У меня, по-видимому, проломлен череп… Или его распилили надвое.

Вашему покорному слуге, не способному сейчас даже пошевелиться, остается только подписать джентльменское соглашение непосредственно с Господом Богом…

Не только моя голова сейчас взорвется, но еще у меня, похоже, страшный жар. Зубы стучат, как вставные челюсти, которые старая дева положила на ночной столик, прочитав перед сном главу из романа ужасов.

Мало того, я чувствую не только температуру под сорок, но меня еще страшно тошнит. Будто по случаю пришлось сожрать на халяву банку селедки. Меня выворачивает наизнанку, я чувствую, что внутренности прилипают к горлу, язык набух. Вот уж классное состояние!

Если кому-то хочется влезть в чужую шкуру, чтобы позабавиться, то могу предложить свою вместе с потрохами!

Хоть бы пол прекратил плясать… Неужели папаша Стоун так и не решился меня прикончить? Он мог бы пристрелить меня как бешеного пса тысячу раз… Как вы думаете?

"Бог мой, — говорю я себе, — Сан-Антонио, мальчик мой, если ты не способен постоять за себя, то приготовься отдать свою душу дьяволу. Ты кто, мужчина или тряпка?'

И мой же внутренний голос отвечает:

«Заткнись! Я человек, согласен! Но человек — это ведь ничто…»

Тем не менее я стараюсь держать глаза открытыми.

«Черт с ним, пусть подохну!» — решаю я, но тут вспоминаю сказку про лягушку, которая взбила молоко в сметану, а потом в масло и выбралась из крынки. Теоретически настойчивость всегда бывает вознаграждена. Я немного успокаиваюсь, мой мотор стучит ровнее, и я чувствую, что мне становится легче.

Удивительно, что мне до сих пор везет и меня не грохнули, хотя вполне могли, пока я был без сознания. Вот ведь что странно! Теперь я не слышу никакого шума. Я лежу на ковре, но ковер танцует, вибрирует…

Мне удается, подобрав под себя ноги, встать на колени, но вдруг пол проваливается и я падаю навзничь.

Его надо будет укрепить, чтобы больше не проваливался. Но я отбрасываю этот план.

Я вижу, что нахожусь не в кабинете Стоуна. Место, где я лежу, довольно узкое и пахнет эмалью. Везде всякие медные штуки. Вместо окна иллюминатор. Ба! Иллюминатор!

Тогда согласен, пол имеет все права двигаться, поскольку мы на воде… Значит, это был не сон и не бред.

Я на четвереньках подползаю к иллюминатору. Схватившись рукой за выступ в стене, мне удается подтянуться и посмотреть через стекло.

О черт! Ко мне! На помощь! Одна вода, одна вода!

Мы в открытом море. И море неспокойно. Рядом с иллюминатором прокатываются серые волны с гребешками пены… Да, мужики, тут моя поэтическая душа натыкается на грубую прозу! Вот уж вовремя!

В открытом море, я, Сан-Антонио, который чувствует себя потерянным даже рядом со стаканом воды из крана… Вода — да я даже нюхать ее не могу! Тем более когда речь идет о соленой воде…

Звук мотора у меня в ушах затихает, и на его место приходит глухой шум океана. В глазах вспыхивают и гаснут маленькие искорки. Страшно мутит…

Шатаясь, я подхожу к туалетному столику. Слава богу, в одном из флаконов есть одеколон. Я лью содержимое себе на голову. Это должно окончательно привести меня в чувство!

И в самом деле, становится лучше. Интересно люди устроены: им всего-то нужно нанести смертельный удар по башке, чтобы они почувствовали вкус жизни…

Скоты, если бы они мне еще оставили хоть глоток виски!

Я бреду к кушетке и ложусь. Самое главное сейчас — прийти в форму…

У меня, похоже, на голове рана, поскольку из-за одеколона жжет, будто туда плеснули кислоты. От сильного запаха меня опять начинает выворачивать. Ой, больше не могу…

Со стоном я поворачиваюсь на бок, и из меня, как из тоннеля, выносится пульмановский вагон!

* * *

Проходит час, по крайней мере мне так кажется. Но вы можете начхать на то, что мне кажется, особенно в моем состоянии. Если вы возьмете шлем водолаза и наполните его кашей, то получите как раз то, что прикреплено у меня к туловищу сверху вместо головы.

Интересно, какой дурью накачал меня Стоун? Я точно был на пути в царство теней (красиво звучит, правда? Это не я придумал — ацтеки!)… А вы говорите — попутешествовал!

Так, ну ладно, пока мне все лучше и лучше. Остается только страшная боль у основания черепа и глотка из неструганого дерева, будто я перебрал, да что там перебрал, выхлебал целую цистерну водки!

Но это была не водка, и сам я ничего не глотал!

Мой врожденный интеллект постепенно набирает обороты. Все, что я знаю: я жив и нахожусь на судне (морском — для тех, кто ищет у меня только сплошную игру слов). И я не перестаю удивляться…

Инстинкт подсказывает, что неподвижность мне на пользу… Я расслабляюсь и стараюсь забыться, по крайней мере отогнать дурные мысли… Клянусь, чтобы противостоять удару локомотива, не обязательно иметь сахарную голову! Я остаюсь некоторое время в полузабытьи, как вдруг слышу шум. Приподнимаю веки, тяжелые, как ставни, и то, что я вижу, выводит меня из летаргии.

Передо мной Стоун, а рядом с ним высокий блондин. Но если бы вы могли его видеть, у вас бы точно крыша съехала. Чума! Абсолютно черного цвета расплющенный нос заботливо подпирает закрытый и распухший правый глаз, вокруг головы повязка. Цвет рожи колеблется между канареечно-желтым и бутылочно-зеленым.

— Вы меня слышите? — спрашивает Стоун.

— Да, но это не Карузо, — уверяю я, — хоть и не хочется вас обижать.

— Все еще выдрючивается, — кривится блондин.

— Ба! — говорю я. — Ходячая галерея ужасов.

— О, господин Стоун, — взрывается он, — дайте я его продырявлю, этого вонючего козла!

У него неповторимые назальные звуки. Такое можно сказать только о людях, которые говорят, не имея возможности использовать свой нос…

— Тихо! — командует Стоун.

— Тоже хорошее слово, — соглашаюсь я, — будто участвуешь в съемках суперголливудского кино…

Я с удовольствием слушаю самого себя. Эта словесная перепалка, может быть, еще ненадолго сохранит мне жизнь.

Такая болтовня в подобной ситуации для меня как допинг. Я такой, и вам вряд ли удастся меня переделать. Навесить лапшу на уши — это же удовольствие! Это, как сказал кто-то великий, мой кальций!

— Неутомимый парень! — гнусавит блондин с тенью восхищения.

— Видишь ли, малыш, — объясняю я, — мы французы, не то что некоторые. Мы люди стойкие! Возьмем твой случай, например. По логике вещей, тебя уже должны были разложить по двум помойным бачкам, но ты здесь… Конечно, согласен, на тебя без слез не взглянешь… Если бы тебя увидела беременная женщина, то родила бы мартышку, это ясно. Но ты жив, и это главное…

Он подходит и наносит мне короткий удар прямо в центр луковицы. Обиделся парень. Но и силища у него, я вам доложу! У меня летят искры из глаз, и я чувствую вкус крови во рту. Этот ишак разбил мне губу. Меня охватывает ярость. Я вспоминаю малышку Грейс, которую этот подонок в замшевом жилете отравил так же, как травят крыс. Мало того, он хотел отравить и меня… И этот гад еще жив! С каким удовольствием я разобрался бы с этой сволочью, с этим сукиным сыном! Я сажусь.

— Ничего, ты мне за все ответишь! — обещаю я, вытирая ладонью кровь, вытекающую из губы.

— Да, да, у святого Петра, — ржет он весело, — когда придет мой час примкнуть к тебе, но только твой час уже пробил… Забей мне там местечко!

— Не беспокойся, забью и даже нагрею!

— Твои глупости мне уже осточертели! Может, скажешь что-нибудь новенькое?

Он стоит передо мной со страшными глазами, поскольку в дополнение они еще и обведены кругами, переливающимися всеми цветами радуги, как нефтяные пятна на грязных лужах.

Ситуация приказывает мне идти на хитрость. Но мне не хочется хитрить… Я делаю короткий бросок и бью ему четко под дых. Он снова исполняет номер проколотой шины.

— Стойте! — кричит Стоун.

Что-то блестит в его руке. Если вы приглядитесь, то сами увидите, что это изящная никелированная пушка.

Это обстоятельство заставляет меня быть серьезным.

Замшевый Жилет поднимается с пола, ловя воздух ртом.

— Замочу падлу! — гудит он в нос.

— Нет, — артачится Стоун, — не так сразу!

Он вынимает из кармана наручники.

— Ну-ка надень, это его успокоит!

По тому, как он это говорит, понятно, что он не очень доверяет физическим возможностям своего замшевого быка с подбитым глазом. Безусловно, в другой ситуации они просто бы меня продырявили…


Дальше сопротивляться бесполезно. Я у них в руках. Первый раунд не в мою пользу, но надо продержаться до конца. Умей проигрывать!

— Давай сюда свои лапы!

Я подчиняюсь.

Клик-клак!

И вот, пожалуйста, закованный легавый.

Ну и изменчива же жизнь!

* * *

— Поднимемся на мостик! — решает Стоун. — Там будет удобнее разговаривать.

Замшевый Жилет с подбитым глазом открывает дверь, я следую за ним, чувствуя упирающийся мне в спину ствол пистолета в руке Стоуна.

Милая прогулка по переходам и палубам великолепной океанской яхты. Повсюду начищенная до блеска медь и лакированное дерево…

Очевидно, эта шикарная посудина принадлежит папаше Стоуну.

Мы поднимаемся на мостик. Дует довольно резкий бриз со стороны берега. И далеко-далеко на горизонте еле видна черная полоска, означающая землю. Нетрудно понять, зачем Стоун привез меня сюда… Здесь, в открытом море, он может делать со мной что угодно, не боясь, что его побеспокоят… А какой прекрасной могилой является океан! Пятьдесят килограммов на ноги — и привет, комиссар! До встречи на небесах, как говорит блондин в жилете…

В Англии, чтобы обвинить человека в убийстве, нужен труп. А мой труп будет служить кормом для рыб. Девяносто килограммов полицейского могут заменить всех дафний Ла-Манша, да еще и останется!

Блондин ударом под ребра сажает меня в плетеный стул, хрустнувший под моим весом.

Стоун приступает к делу:

— Комиссар, для меня очень важно знать, как вы нашли мой сейф и кто дал вам шифр от замка. Теперь вы мне все равно это скажете. Мы здесь одни. Вы можете кричать сколько угодно — никто вас не услышит.

— Да, это верно, — соглашаюсь я, — когда уединяешься, чувствуешь себя в безопасности.

Старый хмырь не обращает внимания на мои слова.

— Мне нет смысла возиться с вами, так как вы в моей полной власти и вам не удастся вырваться от нас живым…

Он приближает свою физиономию к моей, так что я чувствую его нездоровое дыхание. У старика явно нелады с желудком.

— Но только, — продолжает он, — есть несколько возможностей умереть… Самое легкое — получить пулю в затылок, что я вам и предлагаю в случае, если вы нам все скажете. И есть пытки… Известные, общепринятые… Есть и другие, которые всегда может придумать человек с воображением, вы понимаете?

Я молчу как немой.

— Вам есть что мне сказать? — спрашивает он.

— Да, — киваю я.

— Ну слава богу! Говорите!

— Стоун, у вас пахнет изо рта! Он подскакивает.

— Что?

— У вас воняет изо рта, и вы желтого цвета. Держу пари на что хотите, что у вас рак печени и ни одна приличная девушка не подойдет к вам ближе чем на километр.

Стоуна охватывает дикая ярость. Если бы вы его видели, то сказали бы, что он как взбесившаяся шавка. Сначала он начинает что-то быстро верещать писклявым голосом по-английски, брызгая слюной, а затем вынимает из кармана нож — не больше перочинного — и водит им по моему лицу.

— Стоун, — укоризненно произношу я как можно спокойнее, — что за манеры для человека в летах! Посмотрите на себя. Я бы не удивился, если бы узнал, что вы педик…

На какое-то время воцаряется полная тишина. Слышен лишь плеск воды о борт яхты да шум волн. В трех метрах от нас кабина управления с рулевым-негром за штурвалом. Он даже не смотрит в нашу сторону. Ему наплевать, что творится за его спиной. Он здесь, чтобы рулить, вот и рулит…

Других матросов не видно… Стоун, видно, распорядился, чтобы нам не мешали на мостике. Все, что я вижу, кроме наших стульев, это широкий заборник воздуха для трюма.

Блондин в жилете вытаскивает из кармана платок и вытирает заплывшие глаза.

— Патрон, — тяжело хрипит он, — я думаю, что вы наконец отдадите его мне…

Стоун делает несколько шагов, прогуливаясь в задумчивости, руки за спиной.

— Сними-ка один браслет! — приказывает он Замшевому Жилету.

Стоун упирает свой пистолет мне в живот, как бы говоря, что мне, собственно, нечего надеяться на свою болтовню. Он мне уже один раз доказал, что у него великолепная реакция.

Блондин в замше снимает один наручник, как велено.

— Закрепи на поручне, — командует Стоун.

Блондин исполняет команду, пропуская освободившийся браслет вокруг поручня и вновь защелкивая у меня на руке. Таким образом, прикован я крепко.

— Ну вот, теперь вы в нашем полном распоряжении, — говорит вонючий ростбиф. — Скажем так, вид у вас не самый бравый…

— Черт возьми! Да давайте его пришьем, и все! — восклицает Жилет.

Он примеривается и бьет мне два раза точно в лицо, так что кровь начинает течь из моих разбитых губ и носа, как вода из крана.

— На тебя просто противно смотреть! — оценивает он свою работу.

— Ну что ж! Теперь мы можем пугать непослушных детей вместе. Честно говоря, ты тоже не Ален Делон.

Я смеюсь, хрюкая разбитым носом, и явно напрасно, поскольку ребята, позабыв про интеллект, явно обиделись на мои в принципе безобидные слова и дают мне почувствовать, что они хозяева положения. Град ударов сыплется на меня. Бьют ногами и руками. Мне кажется, будто из меня собираются сделать бифштекс и отбивают мясо, чтобы было помягче. Хотите посмотреть, как готовят мясо, подходите поближе, дамы и господа! Цена просмотра — один франк. Для женщин с детьми и военных скидка пятьдесят процентов!

Бьют по затылку, по почкам, по спине, по копчику, по ногам. Бьют хорошо, споро. У меня впечатление, будто я попал под паровой молот!

* * *

Я пытаюсь уворачиваться, но это сложно, даже просто невозможно… Все, что мне удается, так это чуть повернуться. У меня надежда — идиотская, — что боком будет легче переносить удары! Но поди угадай! Мне тут же достается тяжелый удар по достоинству! Дикая боль, искры из глаз, дыхание прекращается… Будто мне вилкой без ножа оторвали кусок плоти. Я вскрикиваю и теряю сознание… Привет всем… Если у вас есть свободное место в молитвах, не забудьте обо мне!

Нокдаун длится недолго, всего несколько секунд, но я понимаю полученную выгоду. Видя, что я отключился, ребята прекращают молотилку и отдуваются.

— Он что, сдох? — любопытствует Замшевый Жилет.

Чья-то морда прикладывается мне к груди.

— Нет, — звучит голос Стоуна, — просто в отключке…

Я подозреваю, что это была лишь закуска, которая раздразнила их аппетит, и что теперь они займутся всерьез главным блюдом…

Этот старый хорек имеет воображение. И даже умеет облекать свои мысли в достойные фразы.

— Пойди принеси что-нибудь подкрепляющее, чтобы поставить его на ноги, — говорит он. — Потом сходи в каюту и возьми инструменты, чтобы развязать ему язык…

При слове «инструменты» холодок пробегает у меня по спине. Что они еще придумали, эти хреновы дантисты, чтобы заставить меня открыть рот?

Я умираю от усталости, как будто на мне возили воду. Наверное, другой давно бы сдох на моем месте. Но это мало успокаивает, честно говоря…

Я открываю глаза. Они ушли… На мостике никого. Я призываю своего ангела-хранителя, чтобы он уберег меня от дальнейших пыток. Может быть, не закатилась еще моя счастливая звезда. Все-таки она всегда появлялась на моем небосклоне в самых безнадежных случаях… Как сказал поэт, «самые красивые случаи — самые безнадежные».


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8