Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Рывок на волю

ModernLib.Net / Детективы / Седов Б. / Рывок на волю - Чтение (стр. 6)
Автор: Седов Б.
Жанр: Детективы

 

 


      Самоед, пыхтя от нагрузки, перекантовал меня в яму и, проверив, не сдвинулся ли подо мной лапник, не обожгусь ли о горячий песок, отправился по своим делам. А дел ему, наверное, еще доставало с избытком.
      Впрочем, нет. Вру. Точно помню, что перед тем, как оставить меня запекаться в горячей яме и идти по своим делам, Комяк принес мне еще одну банку с ананасовым соком, и я выхлебал не менее половины. И сразу заснул. Или опять впал в беспамятство. Точно не помню.
      Да и как можно точно помнить о чем-нибудь, стоя одной ногой в могиле. Вернее, даже лежа в могиле, из которой только что выгребли угли, упакованному, словно в саван, в спальный мешок. И уже совершенно не соображающему, где я и что со мной. Что было, что есть и что будет? Что меня ждет?
      Снова казенный дом? Или все-таки продолжение дальней-дальней дороги?
      Или-или… И которое из этих «или» сейчас перевесит, зависело в тот момент от моего «организмы», ослабленного двухмесячным сидением в БУРе и купанием в Ижме. Но еще в большей степени это зависело от Комяка, который, лишь отойдя от ямы на несколько шагов, свалился без сил на песок и тут же забылся чутким тревожным сном.
      Да, именно от Комяка, но только этого я пока не знал, обильно потея в своем саркофаге.

Глава 4
КОГДА ПЕНИЦИЛЛИН НЕДОСТУПЕН
(рецепт старушки Максимилы)

      Ближе к утру Комяк приготовил новую яму и перетащил Костоправа туда. Тот ненадолго пришел в себя, нашел в себе силы выползти из спальника, и самоед с огромным трудом поменял на нем насквозь промокшее от пота белье, при этом как следует натерев ему все тело спиртягой. Потом Коста, перевернувшись на бок, помочился – встать он уже был не в состоянии, – и Комяк вновь натянул на него спальный мешок. От еды Костоправ наотрез отказался, при виде миски с бульоном чуть было не сблеванул, и сразу же стало ясно, что уговорить его съесть хотя бы две ложки не выйдет. Единственное, что удалось самоеду, так это скормить своему пациенту две таблетки аспирина и напоить его сладким горячим чаем, после чего Коста опять впал в беспамятство. А Комяк без особого аппетита похлебал бульону, как мог, прибрался на берегу реки, с сожалением подумал, что если вертолет, не приведи Господь, понесет прямо над ними, то оттуда сразу же обратят внимание на две ямы, в одной из которых лежит в спальном мешке человек. Но с этим ничего не поделаешь, Костоправа никак не замаскировать. Остается лишь уповать на удачу. И ждать, когда пройдет кризис и больной пойдет на поправку. Если только пойдет. Ч-черт!
      Комяк спустился в яму, расстегнул «молнию» на спальнике и приложил ухо к груди бесчувственного Костоправа. Внутри все булькало и хрипело так, будто там извергался грязевой источник. Пневмония! Уж кому-кому, а самоеду было отлично известно, что значит так заболеть прямо в тайге, вдали от человечьего жилья, без лекарств, без соответствующего ухода.
      «Кажись, у братишки почти что нет шансов, – размышлял проводник, вылезая из ямы. – А ведь как быстро она его прихватила, зараза! Угас буквально за пару часов. Однако не мудрено. Коста ослаб после баланды, после БУРа, после побоев в кичмане. Небось цирики лупили его сапогами по легким. А тут еще переправа через холодную Ижму. И что делать теперь, неизвестно. И никто не подскажет. Но неужто сидеть вот так на берегу речки и дожидаться, когда помрет вот такой конкретный, правильный фраер? И плакали двадцать тонн баксов, что посулила братва за доставку его до Кослана. Хотя, и пропади она пропадом, эта проклятая зелень. Век бы ее не видеть, лишь бы выкарабкался Костоправ… Однако сам он не выкарабкается. Для этого надо что-нибудь делать».
      Что будет делать, Комяк точно не знал, но один вариант все же держал в подсознании. Это было единственным, чем он еще мог попытаться помочь Костоправу, и хотя этот шаг сулил мало надежды на успех, но выбора не было. Приходилось хвататься и за эту соломинку…
      И ближе к вечеру Комяк принялся собираться в путь. Впрочем, что ему собираться – самоеду, привычному к парме? Бросить в мешок банку тушенки, несколько сухарей, кружку, коробочку с солью, пачку патронов, повесить на плечо «Тигр», и вперед. На все сборы не больше пяти минут. И эти сборы беспокоили проводника меньше всего.
      Волновало другое: как тут Костоправ без него проведет почти целые сутки? Обоссытся, вспотеет, будет лежать весь мокрый. Яма остынет, и он замерзнет, заболеет еще сильнее, хотя куда уж сильнее. А вдруг очнется и зашугается, что его бросили? И куда-нибудь поползет, теряя драгоценные последние силы? Или, даже не приходя в себя, просто в обычном бреду его куда-нибудь понесет? А если припрется медведь? Сытый, он даже и не подумает нападать на Косту, чтобы подкрепиться свежим мяском, но из чисто медвежьего озорства и любопытства может от души повалять по песку, даже затащить в реку странный сверток с живым, но бесчувственным человеком. А если вдруг росомаха? Это уже страшнее…
      И все-таки выбора не было. И приходилось оставлять больного братана одного. И спешить, как только возможно. Но для начала…
      …В первой яме Комяк опять распалил костер, и пока тот прогорал, прожаривая песок под собой, сумел переодеть бесчувственного мокрого Костоправа в сухое, еще раз натер его спиртом. Потом выгреб из ямы угли, тщательно застелил ее дно свежим лапником и перетащил в нее своего пациента. И тут с радостью обнаружил, что тот вроде приходит в себя.
      – Коста! Коста, братан! Братуха, слышишь меня?
      Костоправ попытался что-то ответить, но с сухих растрескавшихся губ слетел лишь чуть слышный неразборчивый стон. Комяк уткнул в плотно сжатые зубы банку с остатками сока, и Коста сумел выцедить несколько глотков алага. Остальной сок стек по его заросшему густой черной щетиной подбородку.
      – Вот и ништяк. Вот и молодчик, братан, – наигранно бодро пропел Комяк. – Вот и пошел на поправку. Я тебе в баночку еще водички налью и тута рядом поставлю. А сам сбегаю быром в одно местечко. Здесь рядом, верстах в сорока сикт есть староверческий. За помощью к ним, значит. Договориться, чтобы к себе определили, пока не поправишься. Ты не менжуйся, эти тебя мусорам не сдадут. Им западло. Нетоверы, скрытники. Они и власти не признают. А подлечат, это точняк. А то мы сами, глядишь, и не справимся…
      В этот момент Комяк заметил, что говорит в пустоту. Костоправ опять впал в забытье. Самоед выругался, смочил водой из банки лицо своего пациента и потратил несколько минут на то, чтобы распаковать палатку и прикрыть ею яму. Набросал сверху лапника. Насколько это было возможно, забросал первую яму песком и разочарованно вздохнул: «Бесполезняк. Если с вертолета заметят этот развал на берегу, он сразу же привлечет внимание. И кранты братану».
      Все пожитки самоед загодя укрыл в лесу, там же повесил на ветку дробовик Костоправа и ножны с его «Ка-Баром». «От греха пусть лежит без оружия, – решил он. – А то пригрезится, что его бросили, и неизвестно, что в бреду с собой сотворит. А в памяти даже не сможет спустить курок, если чего. Нет, не надо ему ни ножа, ни ружья».
      Перед уходом Комяк еще раз проверил, не сбился ли под больным лапник, поплотнее подоткнул края палатки, вздохнул, сокрушенно покачал головой при виде прерывисто и быстро дышавшего Костоправа и решительно пошагал от речки в глубь тайги.
      До сикта спасовцев по его прикидкам было не менее полусотни верст, и он был уверен, что пройдет их часов за двенадцать. А значит, к утру уже будет на месте. Это не вызывало у него никаких сомнений. А вот дальше… Как его примут эти лесные отшельники, плотно отгородившиеся от «мира», – не признающие ни денег, ни паспортов, ни какой-либо власти?..
      Всю жизнь, если не считать тех пятнадцати лет, пока чалился по мокрой статье на строгих режимах на Мезене и в Микуне, Тихон прожил в старинном русском селе Усть-Цильма, где разве что один из десяти дворов не был старообрядческим. Еще в начале XVIII века на месте села находился известный среди староверов Великопоженский монастырь, сожженный впоследствии царскими войсками. Лет десять назад на том месте, где стоял скит, в память мучеников-монахов, погибших во время гари, был срублен деревянный памятник, а потом был восстановлен и храм, уничтоженный еще в двадцатые годы. Была зарегистрирована Усть-Цилимская старообрядческая община беспоповского толка, которая вошла в состав Древлеправославной Поморской церкви.
      Но несмотря на то, что Комяк постоянно находился рядом со староверами, часто и много общался с ними, к вере их так и не приобщился. Да и ни к какой другой не приобщился он вообще, кроме разве что воровской. Но весь уклад жизни, все порядки и отношения, царящие между старообрядцами, изучил досконально. Он при желании мог без проблем представиться среди них единоверцем, сойти за своего. Вот разве что не имел бороды. Да только какая борода может быть у самоеда? Не борода – смех один. Так что и с этим, если чего, вопросов бы не было. И не было бы никаких головняков с обычными беспоповцами.
      А вот про скрытников-спасовцев, не вылезавших из пармы, не признававших ни мирских законов, ни церковных, отвергавших обрядоверие и справлявших службы не в храмах, а в моленных комнатах и кельях, Тихон знал лишь понаслышке. Обычные беспоповцы при упоминании о них или безнадежно махали рукой, или сокрушенно вздыхали, или называли их сектантами. Комяку было известно лишь то, что в тайге спасовцы расселились в нескольких маленьких монастырях – скитах – и деревушках на три-четыре двора – сиктах. Общаются только между собой и никого в свою общину не допускают, за исключением одного-двух посланцев из «мира», которые доставляют им свинец и порох для охотничьих ружей, кое-какую домашнюю утварь, соль да кое-что из продуктов в обмен на беличьи шкурки, сушеные грибы и малину. Где в тайге расположены деревушки и скиты скрытников, Тихон отлично знал – приблизительно в ста пятидесяти-двухстах верстах к югу от Усть-Цильмы – и порой, оказавшись по своим браконьерским делам в этих местах, испытывал необоримое желание подобраться к одному из сиктов поближе, подглядеть, как живут там его загадочные обитатели. Но какая-то непонятная сила не пускала туда самоеда, и он всякий раз обходил места, заселенные спасовцами по широкой дуге, стараясь не искушать судьбу. Сам не понимая, чего опасается.
      Лишь однажды, еще до отсидки, Комяк совершенно случайно столкнулся в тайге с круглолицым бородатым мужиком в лаптях, онучах, длинной холщовой рубахе, подпоясанной пеньковой веревкой и овчинной безрукавке. Мужик нес на плече переломленную в стволе старую «тулку» и пер навстречу Тихону, словно бы даже и не замечая его. «Бог на помочь», – тогда первым заговорил самоед. Мужик поднял на него безразличный взгляд, пробасил: «Богу не слова нужны – помысел», наскоро перекрестил Комяка старообрядческим двуперстием и пошел дальше своей дорогой. И даже не оглянулся, глубоко погруженный в какие-то свои думы. Встречный мирянин был для него не более чем пустым местом.
      Вот к таким людям и направлялся сейчас Тихон, чтобы просить их о помощи. Уверенный почти на сто процентов, что никакой помощи он там не получит. И хорошо будет, если вообще скрытники не встретят незваного гостя выстрелом дроби или мелко нарезанной щетины. А то и пулей. Кто их знает, умалишенных фанатиков?
      Стремительным шагом, разве что не бегом, Комяк преодолел первые десять-двенадцать верст через сосновый бор, потом чуть-чуть поплутал, ища обход небольшого болотца. И снова перешел почти на бег трусцой, несмотря на то что ландшафт начал заметно повышаться и порой даже было заметно на глаз, что приходится подниматься в гору. Самоед не боялся выдохнуться раньше времени – все равно скоро должно было стемнеть, и, хочешь не хочешь, пришлось бы делать привал. И продолжать путь с рассветом, за пару часов отдыха восстановив силы.
      Уже заметно смеркалось, когда Комяк вышел к довольно широкой и глубокой безымянной реке. Немного поднявшись вверх по течению и решив, что искать брод бесполезно, самоед быстро разделся, скрутил в тугой узел одежду, засунул ее в вещмешок, связал лозой сапоги, повесил их на шею и решительно вошел в воду. Переплывать реку ему пришлось три раза. Сначала туда (с вещмешком и сапогами). Потом обратно. И опять на противоположный берег – на этот раз с карабином.
      Потом он, немного отойдя от реки и даже не разжигая костра, наскоро перекусил тушенкой и сухарями и, нарезав елового лапника, прилег на него, чтобы забыться в чуткой полудреме охотника часа на полтора, а уже с первыми проблесками зари отправляться в дальнейший путь.
      От реки, насколько Комяк помнил местность, до ближайшего сикта спасовцев было не менее тридцати верст. «Часов шесть пути», – прикинул самоед наутро, когда, как только в лесу чуть-чуть посветлело, поднялся со своей неудобной, но такой привычной таежнику лежанки из лапника и сразу, не тратя ни единой секунды на раскачку, закинул на плечо вещмешок и карабин и пошагал в глубь тайги. Так, будто и не спал еще две минуты назад, а лишь присел перемотать сбившуюся портянку. И по случаю выкурить папироску…
      Вместо шести часов он уложился меньше чем в пять. Было девять утра, когда Тихон обнаружил первые признаки человеческого жилья, – сперва недавно выкошенную большую поляну с тремя стогами еще не вывезенного сена, потом большую полоску пшеницы. И сразу до него донесся близкий крик петуха. И ленивый собачий брех. «Вот прямо за этой рощицей, – определил самоед и трижды перекрестил себя кержацким двуперстием. – Собаки бы не набросились».
      Сикт спасовцев открылся перед ним метрах в двухстах впереди, стоило ему выйти на опушку березовой рощи, предварительно продравшись через густые кусты тщательно обобранного малинника. Четыре крепких избы-пятистенка выстроились вдоль неширокой речушки. Избы-близняшки. Каждая по фасаду в три небольших окна с резными наличниками, выбеленными известкой. Каждая с потемневшей от времени драночной крышей. У каждой гостеприимно дымит труба. И лишь одна, крайняя слева, изба выделялась из этого квартета оленьими рогами, закрепленными на охлупке.
      А шагах в тридцати от самоеда, удивленно уставившись на нежданного пришельца из пармы, стояли однорукий чернобородый мужик с литовкой и мальчик лет десяти. Оба были одеты в длинные домотканые рубашки, подпоясанные простыми пеньковыми веревками. У мужика на ногах Комяк сумел разглядеть лапти и онучи. Мальчик, кажется, был босым. Впрочем, высокая, еще не скошенная трава, скрывала его чуть ли не по пояс.
      Не раздумывая ни секунды, Комяк решительно направился к спасовцам, но мужик, не дожидаясь его приближения, отвернулся и одной левой рукой начал настолько ловко махать литовкой, что ему позавидовал бы любой опытный косарь. Мальчик остался на месте и, приоткрыв щербатый рот, с удивлением взирал на незнакомого косоглазого дядьку.
      – Бог на помочь, – громко произнес самоед.
      Мужик не ответил. Только: «Вжик, вжик» – звенела коса. И удивленный мальчик громко сглотнул слюну.
      – Бог в помощь, братец, – повторил самоед, и на этот раз мужика проняло.
      Он обернулся и исподлобья посмотрел на Комяка. Его взгляд, казалось, бы говорил: «И до чего же вы все меня заманали. Шаритесь тут, понимаешь, целыми толпами, косить не даете. Мать вашу!»
      – Пошто пришел? – Голос у мужика был глухим и негромким. – Неча тебе здеся делать.
      – Неча бы делать, так не пришел бы, – отрезал Комяк. – Нужда привела. Большая нужда.
      Всем своим видом мужик демонстрировал, что ему глубоко наплевать на любую нужду.
      Хоть большую, хоть малую. Но все же он задал лаконичный вопрос:
      – Что за нужда?
      – Товарищ в парме у меня помирает. Грудь застудил. Если не приютите, не выживет.
      Мужик протянул литовку мальчишке, вытер ладонь о полу рубашки. У него в глазах промелькнула искорка интереса.
      – Грех это, – пробормотал он.
      – Что грех? Что не выживет? Или что приютите, поможете?
      – Грех это, – тупо повторил мужик. И добавил: – Не мне то решать.
      – Так отведи меня к тому, кто решает, – взмолился Комяк. Он был готов раздавить этого чернобородого тормоза.
      – Община решает, – негромко пропел спасовец и забрал обратно у мальчишки литовку. Похоже, он посчитал беседу законченной и собрался продолжить косьбу.
      А самоед положил ладонь на рукоятку «Ка-Бара». Он твердо знал, что если ему откажут в помощи в этом сикте – а больше помощи ждать неоткуда, – и Коста умрет, то он вернется сюда, прихватив «Спас-12», и разнесет картечью все это гадючье гнездо. Спалит всю деревню к чертовой матери! И первым сдохнет этот однорукий ублюдок! Он сдохнет прямо сейчас!
      – Архип, – неожиданно обратился мужик к мальчику. – Беги, сынок к старцу Савелию. Передай ему, что мирской нам поведал. Испроси позволения к сикту ему подойти, с общиной поговорить. Беги, сынок. – И, проводив взглядом замелькавшего голыми пятками по направлению к речке мальчишку и демонстративно не замечая самоеда, продолжил махать косой.
      Комяк же устроился на свежей изумрудной отаве, не торопясь перемотал портянки и принялся грызть сухарь, внимательно наблюдая за тем, как Архип, уже переправившись на другой берег реки, промелькнул между домами и скрылся из виду. Не прошло и пяти минут, как он уже, словно на крыльях, несся обратно.
      «Быренько», – удовлетворенно подумал Комяк.
      Запыхавшийся мальчик остановился перед ним, положил земной поклон и сбивающимся звонким фальцетом торжественно произнес:
      – Старец Савелий к себе призывает. Пошли, провожу. – И, бормоча какие-то то ли молитвы, то ли присловия, не спеша поплелся обратно к сикту.
      С того места, где дожидался ответа Комяк, поверхности воды, скрытой высокими берегами, видно не было, и самоед был уверен, что через реку предстоит переходить вброд или переплывать на лодке. Каково же было его удивление, когда он обнаружил прочные широкие мостки, по которым без проблем бы прошла небольшая подвода и к которым с обеих сторон на крутых увалах берегов были оборудованы пологие спуски. «М-да, – решил он, – умеют эти старообрядцы обустраивать как следует свою жизнь, хотя и затаились в самой глуши. Не чета нашим, усть-цильмским, испорченным цивилизацией».
      Они с мальчиком обогнули крайнюю избу с оленьими рогами на охлупне, и перед взором Тихона открылся просторный хозяйственный двор. С большим двухъярусным сараем для сена и для скотины. С огромной поленницей, в которой дров даже в расчете на четыре дома должно было хватить не на одну зиму. Сразу за поленницей начинался бескрайний огород, обнесенный высоким тыном, на кольях которого были развешаны крынки и тряпки. Под специальным навесом стояли две телеги и лежала на борту небольшая самодельная лодка. Там же на столбе была развешана упряжь и седло для верховой езды.
      Каждой вещи здесь было определено свое место. Все сияло ослепительной чистотой. Вокруг не было заметно ни единой щепочки, ни единого перышка. Даже куры копошились в просторном вольере, а не разгуливали, как принято, по двору.
      Две женщины и несколько ребятишек, встретившиеся Комяку на дворе, поприветствовали его поклонами. Самоед ответил тем же, с интересом приглядываясь к их одежде. На девочках и женщинах были просторные домотканые сарафаны, украшенные скромной вышивкой в красную и желтую нитку, и простенькие белые платочки. Из-под сарафанов выглядывали босые ступни. Мальчишки, тоже босые, щеголяли в одних холщовых рубахах, очень напоминавших бы ночные, если бы не были перетянуты в поясе грубыми пеньковыми веревками.
      – Пожалуйте, – Архип остановился возле высокого крыльца и, положив еще один земной поклон, протянул руку к массивной входной двери.
      И в этот момент она распахнулась, и на крыльце появился высокий худой старик с длинной седой бородой, столь же длинными волосами и с лестовкой в руке.
      «Как будто сошел с картинки из книжки про колдунов и волхвов», – подумал Комяк и приветствовал старца поклоном.
      – Мир этому дому, отец.
      – Мир тебе, братец. – Глаза у «волхва» были настолько глубокими, а взгляд таким проницательным, что казалось, он прожигает насквозь, вышелушивает из головы все самые сокровенные мысли, и никуда от него не укрыться, не спрятаться. – Никонианец? Табашник? – строго поинтересовался старик.
      – Старой веры я, – соврал Комяк и добавил чистую правду: – Из Усть-Цильмы.
      – А-а-а, церковник. Ну что же, пожалуй. Приобщись благодати нашей. Поведай, что за невзгода к нам привела. – Старец Савелий развернулся и скрылся в доме.
      Самоед поспешил следом за ним, с замиранием сердца ожидая увидеть нечто необычное.
      Но ничего такого в избе Комяк не обнаружил. В просторной светлой горнице был собран небольшой иконостас из 10–15 икон. К ним прилагалось несколько ветхозаветных скрижалей. В углу – аналой. На маленькой полочке – книги. По всей видимости, гостя провели прямо в моленную, где по праздникам спасовцы собирались на службу.
      Положив входные поклоны, самоед присел на лавку, установленную вдоль стены. Старец остался стоять.
      – Радикулит, – неожиданно совсем по-мирскому признался он. – Коли сяду, так потом не подняться. Докладывай, церковник, как тебя величать.
      – Тихоном.
      – И что за невзгода твоего друга постигла?
      – Не просто невзгода это, – вздохнул Комяк. – Хуже. Помирает, болезный.
      – Значит, так надо. Господь к себе призывает.
      – Рано ему. Молодой еще. Не все дела в этом миру переделал.
      – А… – махнул тонкой костлявой рукой старец Савелий. – Что суета мирская в сравнении… – Он не договорил. И неожиданно сменил тон. – Рассказывай, Тихон. Что произошло? Почему не к мирским обратился, а к нам? Что за человек он, твой друг? Чем, ты думаешь, мы помочь ему можем? Выкладывай все, как на духу. И будем вместе решать, что надо делать.
      Комяк удивленно посмотрел на старца Савелия, стоявшего напротив него, тяжело облокотившись на аналой. На какое-то мгновение пересекся с ним взглядами и тут же, словно обжегшись, поспешил отвернуться.
      – Все как на духу, отец, – пробормотал он. – Как на духу. Отвечаю. Вот только я покороче. Надо бы нам поспешить. А то сгинет парень хороший… Так вот, слушай. Рассказываю.

* * *

      То ли это был сон… То ли это был бред… Несколько раз я буквально на какие-то мгновения выплывал из беспамятства и сразу же вновь погружался в ледяную пучину, где, как ни старался, не мог разглядеть ни единого лучика света. Где мне катастрофически не хватало воздуха.
      Где не было вообще ничего! Только тупая, ни на секунду не отпускающая боль в груди. И чувство тревоги: что происходит? что меня ждет впереди? и где мой проводник (забыл как его зовут)? куда же он подевался, черт его побери?! Неужели свалил? Так что же все-таки ждет меня впереди?
      То ли сон… То ли бред… И мимолетные наплывы сознания, которое тут же спешило поскорее раствориться в горячечном тумане тяжелой болезни…
      На более или менее продолжительное время я сумел прийти в себя только тогда, когда вокруг уже стояла кромешная темнота, и только богатая россыпь звезд у меня над головой да почти полная, лишь немного погрызанная с одного бока луна убедили меня в том, что я сейчас нахожусь в сознании. И что я не ослеп. И то слава Богу!
      – Пить… – простонал я. – Эй, как там тебя… Косоглазый… – Я так и не мог вспомнить его имя.
      Никто не отзывался, и я еще долго стонал и взывал полушепотом в пустоту, прежде чем понял, что остался один. Больной! Обессиленный! В глухой поморской тайге!
      Как ни странно, меня это ничуть не испугало. Я воспринял это, как рок. Как очередное – и, скорее всего, последнее – коленце, выкинутое моей судьбой-несуразищей. В такой ситуации, в которой я оказался, прожить даже сутки, было бы подвигом. И не надо было быть дипломированным врачом, чтобы это понять.
      Я это понял. Осознал. И, безропотно и бесстрастно смирившись с тем, что меня ожидает в ближайшем будущем, переключился мыслями на вещи более насущные на текущий момент. Во-первых, я хотел пить. Так хотел пить, словно только что выбрался из Сахары, по которой проплутал несколько дней! Так, что совершенно сухой язык, казавшийся огромным, был готов натереть на нёбе мозоль! А рядом, в каком-то десятке метров от моей душной берлоги, протекала чистая прохладная речка. Я это помнил совершенно точно. И даже слышал, как журчит вода, огибая валуны и коряги.
      Во-вторых, я хотел в туалет. Очень хотел! И очень не хотел мочить свои вещи и спальник!
      Делать нечего, надо было выбираться наружу. Я нащупал язычок «молнии» на спальном мешке, потянул за него, и он довольно легко сместился вниз. Нигде не застрял, нигде не притормозил. Хорошо. Хоть здесь не встретил проблем. Следующим и, пожалуй, самым сложным этапом всей операции было выбраться из ямы. «Из могилы, – безразлично подумал я, вылезая из спальника и вставая на четвереньки. – Когда напьюсь и схожу в туалет, я вернусь в эту яму и умирать буду в ней». Я скомкал палатку, сдвинул в сторону ее и еловые лапы, которыми был прикрыт, и в этот момент обнаружил, что опрокинул жестянку с водой, которая, оказывается, была заботливо оставлена рядом со мной. И еще какую-то цилиндрическую штуковину. Я взял ее в руку. Репеллент! Ах ты ж заботливый косоглазый ублюдок! Бросил меня подыхать посреди тайги, но не забыл о том, что я могу захотеть пить и что меня будут кусать комары. И не пожадничал. Хоть на этом спасибо!
      А ведь на комарье я до этого момента не обращал никакого внимания. Мне было совсем не до этого, хотя ненасытные кровопийцы и в самом деле отвели на мне душу, основательно потрудились над моими лицом и руками. Я снял с флакончика колпачок, обильно обрызгался репеллентом и на четвереньках продолжил свой путь к реке. Кое-как выполз из ямы и, удалившись от нее на пару шагов, прилег на бок и долго возился с ширинкой на своих камуфляжных штанах. На то, чтобы их расстегнуть, силы еще нашлись, но на то, чтобы застегнуть обратно, когда наконец облегчился… «А, насрать, не на Невском», – решил я и продолжил свое долгое и трудное путешествие, кое-как исхитряясь при этом придерживать сползающие на колени штаны.
      Речку я нашел на слух, по журчанию. Дополз до нее на брюхе, уже ничего не соображая, кроме того, что безумно хочу пить, уткнулся разгоряченным лицом в холодную воду и не мог найти в себе сил, на то, чтобы оторваться, до тех пор, пока меня не вырвало.
      А потом я снова накачивался водой.
      И снова полз по песку, уже назад, от реки к своей яме.
      Но ямы все не было. Я, словно слепой щенок в поисках материнской титьки, беспомощно тыкался носом из стороны в сторону, пока не добрался до кустов на опушке тайги. Яма со спальником, с палаткой, с флакончиком репеллента, с еще сохранившимся в ней теплом осталась где-то далеко позади. Где-то сбоку. Где-то в недосягаемой для меня, немощного, дали. Мне теперь оставались только кусты.
      «И черт с ним, пусть будут кусты, – решил я и попытался поглубже протиснуться под густые жесткие ветки, обильно осыпавшие меня мелкими красными листьями. – Не все ли равно, где подыхать? Что из ямы, что из-под этих кустов у меня теперь дорога одна. На тот свет».
      Опять разболелась башка, и меня снова начало лихорадить. Я свернулся калачиком, постарался как можно сильнее сократиться в объеме. И с облегчением обнаружил, что опять начинаю терять сознание. Оно и к лучшему. Так проще отходить в мир иной.
      Перед глазами поплыли круги. Боль в голове неожиданно отпустила. Я вдруг моментально согрелся… Как уютно! Как хорошо!.. Меня подхватила волна горячего ветра, приподняла, невесомого, над землей, над тайгой, над речушкой, из которой я только что жадно хлебал холодную воду. И понесла, закрутила в воздушном потоке, словно сорванный по осени желтый березовый лист.
      Перехватило дыхание, закружилась от стремительного полета голова, все клеточки моего организма сначала испуганно сжались, а потом брызнули фейерверком в разные стороны.
      И опять опустилась на меня темнота. И снова пришла пустота.
      Я в который раз за сегодня потерял сознание.

* * *

      Еще не наступил полдень, а Трофим уже оседлал двух лошадей. Невысокий кряжистый мужичок с густой светло-русой бородой, прикрывающей широкую грудь, он был единственным из спасовцев, на ногах которого Комяк увидел не лапти, а сапоги с самодельными бурыми союзками. Да и рубаха у Трофима, в отличие от других, была подпоясана не обычной веревкой, а цветастым кушаком, который куда лучше бы гармонировал с женским домашним халатом.
      «Ишь ты, пижон», – подумал Комяк, наблюдая за тем, как спасовец приторачивает к седлу старую вертикалку. Потом самоед подтянул подпругу на своей невысокой лохматой кобылке, вставил левую ногу в стремя и легко вскочил в седло, на котором минуту назад разглядел полустертый штамп «…ая шко… вой езды. Инв. № 1275». Кобылка, почувствовав у себя на спине седока, вздрогнула и нервно переступила. Она явно была более привычна таскать за собой телегу, чем ходить под седлом.
      – Однако поехали, – поторопил Комяк Трофима, но тот, никак не мог обойтись без того, чтобы не расцеловаться на прощание со всеми спасовцами, вышедшими на двор проводить путников.
      «До скорого свиданьица, сестрица Аннушка». – «Добренький братик мой, а тебе гладкой дорожки». – «Счастливо оставаться тебе, братец Игнатушка». – «Возвертайтесь скорее, Трофимушка…»
      Одним словом, на все про все ушло еще десять минут. Староверы привыкли к спокойной размеренной жизни. Они не знали, что такое куда-то спешить.
      – Ну с Богом, – перекрестился Трофим, когда церемония прощания закончилась, и он уселся в седло. – До встречи. К утру возвернемся, поможет Господь. – Он тронул повод, и конь, с места перейдя на бойкую рысь, вынес его через завор со двора.
      Комяк выслал свою кобылку шенкелями и устремился следом за спасовцем. Оглянувшись, он увидел, как все, кто находится в этот момент на дворе, кладут им вслед земные поклоны. Самоед пригнулся к густой каурой гриве и хмыкнул.
      Очень хотелось курить, но делать это на виду у своего спутника Комяк не решался. Назвался груздем – полезай в кузов. Нахвастал, что старой веры, – изволь не табачничать.
      – Как ее хоть зовут? – спросил самоед, сровнявшись с Трофимом, когда они переехали по гулким мосткам через речку.
      – Кого?
      – Лошадку мою.
      – А тако и кличут Лошадкой. Едина она у нас. Остатние трое все жеребцы. – Спасовец явно не был расположен к мирским разговорам и, подогнав своего коня, снова оторвался вперед от самоеда. А уже через несколько секунд до ушей Комяка донеслись присловия, которые бубнил себе под нос его спутник.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18