Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Гилгул

ModernLib.Net / Детективы / Сербин Иван / Гилгул - Чтение (стр. 27)
Автор: Сербин Иван
Жанр: Детективы

 

 


Чтобы на суде потом вопросов не возникало. Ну, и чтобы тебя не подставлять лишний раз, само собой. И явку с повинной оформлю, чтобы скостили пару лет. А что? Раз есть возможность, почему для друга не сделать? Только ты смотри, Сашук, того… – Он потряс пальцем. – Не вздумай кидаться. Только себе же хуже сделаешь. Пиши, пиши, чего ты? Саша помассировал затекшие запястья, оглядел стол, разыскивая нож, увидел. Тот лежал под серой папкой, в пластиковом пакетике, с аккуратной биркой, перехватывающей горловину.
      – Сигарету можно? – спросил Саша.
      – Что? А, да бери, конечно. Саша протянул руку, спокойно взял пакет, и не меняя положения, ударил Костю ножом в горло. Он даже не испугался. И рука не дрогнула. Потому и лезвие вошло в чисто выбритое Костино горло уверенно. Примерно так же, как у Ангела Нахора. Костя откинулся назад. В глазах его застыло непонимание. Он схватился руками за распоротое горло, из которого длинной черной струей выплескивалась гонимая сердцем кровь, посмотрел на руку и рванулся к двери. Шатаясь, цепляясь за стену, оставляя на паркете черную дорожку. Саша вскочил, опрокинув стул, настиг его и ударил еще раз. В спину. И еще. Костя рухнул на пол, и тогда Саша принялся молотить оперативника, уже ничего не соображая, то ли от ярости, то ли от страха перед содеянным. Он бил и бил, пока пакет не разодрался в клочья. Он бил, даже когда Костя перестал шевелиться. Он бил, потому что его мир рухнул. Пришел он в себя только когда понял, что забрызгался кровью с головы до ног. И это было плохо. Нет, не то, что он убил, а то, что вот таким, избитым до полусмерти, окровавленным, ему не удастся выйти отсюда. А он должен выйти. Ему надо закончить начатое. Саша сорвал обрывки пластикового пакета с рукояти ножа, отер лезвие о Костины штаны и выпрямился. Словно во сне, он огляделся, подошел к столу и принялся рыться в бумагах. Где-то здесь лежало подписанное Костей постановление об освобождении из-под стражи. О его, Саши, освобождении. Он переворачивал папки, вытряхивал из них документы на пол, отбрасывал ненужные листы за спину, искал, искал, искал, но треклятое постановление словно сквозь землю провалилось. И вдруг он понял. Не собирался Костя его отпускать. С самого начала не собирался. Подписали бы бумаги Татьяна и профессор, нет ли, значения не имело. Саша перевернул мусорную корзину. Так и есть. Вот она, его скомканная, замызганная свобода. Он аккуратно разгладил постановление, сложил, сунул в карман. Затем спокойно подошел к вешалке, снял Костино пальто и кепку и напялил их на себя. Собрав со стола кучу бумаг, Саша отер ими туфли и штанины. Не ах, конечно, но все попристойнее. Затем перевернул мертвое тело, двумя пальцами откинул полу пиджака и попробовал вытащить из наплечной кобуры пистолет. Тот никак не хотел поддаваться, а Саша, глухо матерясь себе под нос, продолжал его дергать, пока не сообразил отстегнуть клапан. Он и сам не понимал, зачем ему пистолет. Перестрелки устраивать Саша не собирался, но… может, застрелить Предвестника будет проще? Это ведь тоже считается за пролитую кровь? А вот сумеет ли он еще раз полоснуть человека ножом – большой вопрос. Хоть тот и Предвестник Зла, но вид-то у него вполне обыденный. Еще неизвестно, один ли он заявится. Впрочем, неизвестно, заявится ли Предвестник вообще. Сунув пистолет в карман пальто, Саша вытащил из замка ключ, вышел в коридор и запер дверь. Затем, беспечно насвистывая, спустился на первый этаж и оказался на улице. Он попытался проскочить через пропускной пункт «дурой», но ничего не вышло.
      – Гражданин, повесточку предъявите, – напомнил ему лейтенант.
      – Какой же я вам гражданин? – пробормотал Саша, доставая постановление и протягивая его лейтенанту. – Я вам товарищ. Лейтенант внимательно изучал постановление, а Саша все четче понимал, что не верит лейтенант ни маскараду этому бестолковому, ни бумажке «липовой».
      – Подождите минуточку, – попросил лейтенант. – Я должен проверить…
      – Не надо проверять, – тихо сказал Саша, доставая пистолет. – Не надо, я тебя прошу. Не заставляй меня стрелять, ладно? Я не хочу тебя убивать. Лейтенант смотрел на пистолет, а Саша никак не мог решить, что же ему делать. Наконец, он протиснулся через турникет и, спрятав оружие в карман, зашагал вниз по Петровке. Он успел пройти метров десять, пока за его спиной не прозвучал заполошный окрик: «Стой! Стой, стрелять буду!!!» И тогда Саша побежал. Тело болело так, словно в нем не осталось ни одной целой кости. За спиной хлопнул выстрел, но то ли лейтенант плохо целился, то ли палил в воздух, Саша не услышал даже свиста пули. Он свернул в одну из узких боковых улочек, забежал в первый попавшийся двор, забрался в мусорный контейнер и захлопнул крышку. Здесь было темно и тепло. Хотя и воняло. Ну и что? А разве все остальное, мир или его бесконечная жизнь, не воняло?
 

***

 
      «Когда Октавиан, в сопровождении десятка легионеров, вошел через преторские ворота в лагерь, один из часовых, несущих караул у палатки претора, отдернул полог и предупредил находившегося внутри Антония:
      – Проконсул здесь, император‹Император – почетный титул, аналог верховного военачальника.›. Антоний пожевал потрескавшимися от солнца губами, сказал задумчиво:
      – Когда услышишь шум, доставай меч, входи и бей Октавиана в спину. Или в лицо. И не бойся. Я избавлю тебя от ответственности перед законом. Никто ни о чем не узнает.
      – Хорошо, император, – кивнул легионер.
      – Но если предашь меня – берегись.
      – Я верен тебе, император, – негромко ответил легионер. Через полминуты в палатку вошел сам Октавиан. Был он высок, как и его дядя, Гай Юлий, широк в плечах и отлично сложен. Но в отличие от Кесаря у него не было лысины. Юноша успел впитать величавую манеру дяди. Он и одевался почти так же, как Кесарь в молодости. Кожаный, обитый медью и золотом панцирь-лорица, пурпурный плащ-сагум, расшитый золотой нитью, внушительная золотая фибула. На правом боку, на роскошном балтиусе висел короткий меч-гладиус. Октавиан был без щита, но это не мешало узнавать в нем воина. Рядом с ним Антоний чувствовал себя уродцем. Низкий, хотя и с очень развитой мускулатурой, в компании нового консула он выглядел убогим карликом. На широком, непропорциональном лице отражалась вечная настороженность и почти звериная готовность оскалиться навстречу опасности.
      – Приветствую тебя, проконсул. – Антоний поднялся и прижал кулак к груди.
      – Приветствую тебя, император, – спокойно ответил Октавиан. – Разве Лепид еще не прибыл?
      – Он задержался в пути и прибудет через два дня, – угрюмо ответил Антоний и указал на походный лежак. – Садись. Я прикажу подать вина.
      – После обратимся к трапезе, – отказался решительно Октавиан. – Теперь же я хочу спросить тебя: намерен ли ты следовать со мной или тебе больше по душе сразиться и умереть в бою? Антоний выдержал паузу, давая понять, что оценил прямолинейность бывшего противника, затем заметил:
      – Без нашей поддержки тебе не справиться с Сенатом. И Боги пока не дали знак, чем кончится сражение. У тебя всего шесть легионов, у нас же с Лепидом, включая испанский легион Асиния Поллиона и галльский Луция Планка, четырнадцать. Октавиан присел на лежак, передвинув ножны так, чтобы рукоять гладиуса находилась под пальцами.
      – Если ты не дашь ответ немедленно, – буднично сказал он, – я не стану дожидаться прихода Лепида. Этой ночью мои воины нападут на твой лагерь и перебьют всех. А потом, под видом твоих солдат, дождутся легионов Лепида, Поллиона и Планка. Они-то не будут готовы к битве. Не сомневаюсь, что мне легко удастся вырезать их без лишнего шума. Антоний нахмурился. Ему не нравился уверенный тон молодого племянника Кесаря. К тому же он отметил некоторую странность во внешности молодого консула: глаза юноши, ранее карие и теплые, теперь стали черными, словно ночь. Если бы Антоний верил в переселение душ, то он, пожалуй, решил бы, что сам Кесарь вернулся из Царства Мертвых, чтобы покарать своих убийц. Вне всякого сомнения, глаза Октавиана были глазами Гая Юлия. И в них скрывалась тайна. Антоний сделал вид, что обдумывает фразу Октавиана. На самом же деле он решал, как удобнее согласиться с предложением Консула, не проявив при этом слабости. Наконец, Антоний посмотрел на Октавиана и наткнулся на встречный жесткий взгляд.
      – Ты пришел с небольшим отрядом, консул, – проговорил он медленно. – Тебе не страшно? Я ведь могу использовать твой план. Убью тебя, а потом прикажу устроить засаду в лагере. Рано или поздно твой претор, трибуны и кентурионы захотят узнать, что же с тобой стряслось. И пошлют солдат. Я убью и их. А когда твои воины придут, их встретят мои легионеры. А потом мы с Лепидом пойдем на Рим, и я заставлю Сенат покориться и назначить меня проконсулом и диктатором. В связи с твоей, – он усмехнулся, – внезапной смертью.
      – Мне не страшно, – ответил спокойно Октавиан. – И тому есть две причины. Первая: ты недостаточно глуп, чтобы исполнить то, о чем только что говорил. Я предвидел подобный поворот событий и предпринял определенные меры предосторожности. Если меня не увидят в лагере к началу второго тречасья живым и здоровым, претор не станет посылать разведчиков. Он просто поднимет легионы и приведет их сюда. Ты плохо поставил лагерь. У тебя за спиной река. Твоим солдатам некуда отступать. Мои легионеры сровняют лагерь с землей в течение часа. В боевых качествах моих солдат ты мог убедиться еще при Мутине. Вторая причина: тебе известно, что Сенат никогда не назначит тебя проконсулом. Ни со мной, ни без меня. Лепид для Сената – никто. Но со мной вы оба можете стать триумвирами, это даст вам те же империи, что и проконсульство. А без меня вам не протянуть и полугода. Рим слишком ненавидит вас.
      – Заметь, проконсул, незаслуженно ненавидит, – напомнил примирительно Антоний.
      – Заслуженно или нет, не имеет значения, – отмахнулся Октавиан. – Теперь слушай внимательно. Сейчас я поднимусь и уйду. И ты ни слова не скажешь караулу. Если же ты попробуешь поднять шум, – проконсул до половины вытащил меч из ножен, – клянусь, я убью сначала караульных, а потом и тебя. Мои легионеры окружили твою палатку. Если здесь завяжется бой, они займут круговую оборону. Долго, конечно, им не простоять, но тебя-то, император, я убить успею.
      – И погибнешь сам, – напомнил Антоний.
      – Я не боюсь смерти, потому что живу вечно, – блекло улыбнулся красавец Октавиан. – Итак, я ухожу. Жду твоего решения до наступления темноты. Если к четвертому тречасью ты не пришлешь гонца, мои легионеры атакуют лагерь. – Он поднялся, сделал шаг к выходу, но вдруг обернулся и сказал с мертвой улыбкой на губах: – Без меня ты – никто. Со мной станешь всем. Если будешь верен. Смотри, не ошибись в своем решении, император, консул Марк Антоний. Ты уже почти триумвир.
      – Постой, – остановил его Антоний, поднимаясь.
      – Что еще? Октавиан обернулся. Это движение, напряженные плечи, чуть согнутые руки, пальцы, обхватившие рукоять меча, словом, все говорило о том, что он готов к схватке.
      – Ты неверно меня понял, триумвир, – улыбнулся Антоний, отчего его некрасивое лицо стало еще некрасивее. – Я не собираюсь драться с тобой. Твое предложение достаточно щедро для того, чтобы подумать над ним.
      – Думай быстрее. У тебя не так много времени.
      – Ответь мне, триумвир. Каковы будут твои первые шаги после того, как мы придем в Рим и объявим о триумвирате?
      – Для начала я прикажу убить всех, кто принимал участие в заговоре против моего дяди. Октавиан улыбнулся, и снова это была неживая улыбка, от которой у Антония мороз прошел по коже. Однако Антонию удалось совладать с собой. Он улыбнулся в ответ еще шире, что уж и вовсе напоминало оскал.
      – Мне это нравится.
      – Но это не все, – ответил Октавиан. – Потом я прикажу убить тех, кто знал о заговоре и не предупредил дядю. Потом тех, кто знал, пытался предупредить, но не остановил его. Потом членов их семей. Потом родственников. Потом друзей. Потом рабов. Антоний хмыкнул. Он смотрел в черные глаза проконсула, и в голове его крутилась только одна мысль: «Этот юнец – сумасшедший». Хотя, оно и к лучшему. Тем проще будет убить его. Потом, когда он, Антоний, будет уверен, что сможет удержать власть в своих руках.
      – Мне это нравится еще больше, – произнес он весело.
      – Мне тоже, – ответил Октавиан, развернулся и вышел из палатки. Хлопнул полог. Через секунду в палатку заглянул легионер Антония:
      – Император, проконсул уходит!
      – Пусть идет, – приказал тот и повторил задумчиво: – Пусть идет».
 

18 АПРЕЛЯ. ДЕНЬ. ПОДТВЕРЖДЕНИЕ

 
      12 часов 37 минут Саша просидел в мусорном контейнере не меньше двух часов. Он мог бы провести здесь целую вечность. До следующей жизни. Когда все вернется на круги своя и хотя бы на несколько лет Саша вновь обретет блаженное состояние отсутствия необходимости выбора. Можно будет просто наблюдать. Какое же это счастье – ничего не выбирать. Говорить себе, что от тебя – от тебя одного – ничего не зависит. Сидеть себе в кухне и потягивать кофеек, осознавая, что жизнь похожа на болото. Тухло, зато не штормит. А что приходится иногда глотать вонючую жижу – так ведь всем приходится, не ему одному. Саша полежал еще несколько минут, затем толкнул крышку и выбрался из мусорника. Теперь новенькое щеголеватое Костино пальто и кепка пришли в полное соответствие с остальными деталями туалета. Проще говоря, стали грязными, вонючими и мятыми. Для полноты картины он еще и надорвал рукав у подмышки. В волосах запуталось нечто, бывшее когда-то объедками, но теперь превратившееся в тухлую труху. Перепачканный воротник раздражающе терся о шею. Саша направился к ближайшей станции метро. Денег у него не было ни копеечки, но бомж имеет некоторое преимущество перед простым гражданином. Он может просить милостыню. Несколько раз ему попадались милицейские патрули. Однако они не обращали ни малейшего внимания на грязного, зачуханного бомжа. Тем более что Саша и не думал прятать лицо. Наоборот, улыбался и все норовил почтительно сорвать кепочку. Так и дошел до метро. Встал, оглядываясь, выбирая местечко побойчее. Однако побойчее уже были заняты «штатными» попрошайками. Саша остановился чуть в стороне от входа в метро и протянул руку. Хотел состроить жалостливую физиономию, но какое там. С такой-то рожей? Он вдруг начал смеяться. Все громче и громче, пока смех не перешел в хохот, а тот, в свою очередь, в истерический плач.
      – Слышь, братан, – сказал ему кто-то. Он повернулся и посмотрел на мужичка лет пятидесяти, прихрамывающего, опирающегося на затертый до блеска костыль.
      – Ты за место платил? – поинтересовался деловито мужичок. Чуть поодаль поджидали еще несколько попрошаек, но вид у них был такой, что Саша тут же понял: сейчас его снова будут бить.
      – Короче, отец. – Саша шмыгнул носом, вытер слезы. Нельзя ему сейчас быть слабым. Никак нельзя. – В общем, у меня в кармане «пушка». Заряженная. Дай шесть рублей. На метро и позвонить?
      – В натуре, на метро шкуляешь? – спросил мужичок, «ощупывая» Сашу внимательно-вороватым взглядом.
      – На проезд, – тот снова шмыгнул носом и вытер последнюю слезинку, повисшую на ресницах. Мужик кивнул, достал из кармана замызганного пальтеца горсть купюр, выбрал десятирублевку и протянул Саше.
      – Бери и вали отсюда. Чтобы мы тебя больше не видели. Иначе плохо будет, понял? Тебе плохо, – многозначительно добавил он. – А «пушку» свою можешь в жопу себе засунуть. Давай, вали.
      – Спасибо, отец. Саша пошел к метро, с удивлением отмечая на ходу, что общение с «уличной братией» далось ему, в сущности, без напряжения. Освоился, что ли? Он купил в кассе карточку, жетончик для телефона и направился к висящим на стене таксофонам. При его появлении кое-кто из разговаривающих быстренько удалился. Не по нраву, видать, пришелся запах. Помойкой от Саши тянуло знатно. Да и вид оставлял желать лучшего. Опустив жетон в приемник и порывшись в изувеченной памяти, он набрал номер. Ждать пришлось долго. Бесконечно тянулись длинные, нужные гудки. Саша прикрыл глаза и привалился плечом к стене. Странно, но мысли о гибели Юли почти не трогали его. Во всяком случае куда меньше, чем воспоминания той же Вирсавии. Гудки… Гудки… Он ждал минуты три, не меньше. Наконец трубку сняли и в потрескивающей телефонной пустоте возник блекло-усталый голос Татьяны:
      – Да…
      – Это я, – сказал Саша. – Никуда не уходи, я сейчас приеду.
      – Ты разве не…
      – Уже нет, – ответил он холодно-спокойно. – Буду через сорок минут.
      – Нет, – в голосе Татьяны прорезались истерические ноты. – Я не хочу тебя видеть. Не приезжай. Умоляю.
      – Через сорок минут, – повторил он. – Так нужно.
      – Я не хочу!.. Слышишь? Я не хочу тебя видеть!!! Не хочу!!! Татьяна сорвалась на крик.
      – И не беспокойся насчет Кости. Он больше не будет тебе звонить, – без раздумий добавил Саша. – Никогда. Он мертв. Я его убил.
      – Не приезж… Он повесил трубку, постоял секунду, затем вытер о пальто потные ладони и направился к турникетам. Обряженный в голубую униформу и синюю пилотку «отбойный молоток» долго не хотел пропускать его через турникет.
      – Женщина, да вы поймите, меня ограбили и избили, – объяснял он. – Я домой еду. Ехать-то на чем-то надо, не пешком же идти? А у меня жена ревнивая. И так поедом съест, а тут еще вы… В конце концов «отбойный молоток» смилостивился, и Саша спустился на платформу, совершенно не испытывая недостатка в жизненном пространстве. Вокруг него мгновенно образовывался круг диаметром в два метра. Саша добрался до «Измайловской», вышел из метро и зашагал к Таниному дому. Здесь ему было спокойнее. Нет, он не обманывал себя. После убийства Кости за ним станет охотиться вся московская милиция. Но его это не пугало. Самое главное – продержаться до сегодняшнего вечера. А там все равно умирать. Странно, но мысль о смерти совершенно не пугала. Наоборот, он ждал и даже жаждал ее, как избавления. До нужного дома было минут десять ходьбы. Во дворе Саша остановился и посмотрел на Татьянины окна. Форточки были распахнуты, значит, не ушла, дожидается. Саша нырнул в гулкий подъезд и пешком поднялся на третий этаж, позвонил. Ни звука. Здесь вообще было как-то очень уж тихо. Саша побарабанил по двери костяшками пальцев, затем еще раз позвонил и снова побарабанил. Тишина. Саша нажал на дверную ручку. К его изумлению, дверь была не заперта. Он сунул голову в квартиру, позвал:
      – Эй, кто-нибудь дома? – Тишина. Только теперь она казалась зловещей и тянущей, словно шов после аппендицита. – Дома есть кто-нибудь, спрашиваю? И снова никто не ответил. Саша осторожно переступил порог квартиры, достал нож и крадучись, медленно пошел через прихожую к комнатам. Заглянул в кухню. Никого. Холодильник открыт, но лужа еще не натекла. Значит, открыли совсем недавно. Осторожно заглянул в ванную и туалет. Тоже пусто. Миновав коридор, вошел в большую комнату. Телевизор работал, но без звука. Молоденькая симпатичная дикторша, словно рыба, раскрывала рот, произнося тишину. Саша не заметил в комнате особого беспорядка. Ничего не разбросано, не перевернуто. Ящики в «стенке» не выдвинуты. Единственное – по ковру, устилавшему комнату, от телевизора и до самой двери, были разбросаны Татьянины вещи. Те самые, в которых она была на Петровке. Свитер, рубашка, джинсы, лифчик, трусики. Саша все понял. Он убрал нож в карман, прошел к спальне, уже не таясь, громко, и толкнул ладонью дверь. Обнаженное тело висело рядом с кроватью, почти доставая ногами до ковра. Вместо веревки Татьяна использовала колготки. Один их конец был привязан к крюку для люстры, другой же петлей захлестывал шею. По всему полу были рассыпаны блокнотные листы. С одинаковой надписью на каждом: «Прости меня». Саша постоял с минуту, вздохнул и закрыл дверь. Он ничего не почувствовал. Ни боли, ни сострадания. Только тупой, оглушающий звон в ушах и абсолютное, безграничное спокойствие. Саша прошел в ванную, вымыл голову, ополоснулся до пояса. Затем сбросил с себя грязные, воняющие помойкой вещи и направился в большую комнату. У Татьяны оставалось кое-что из его одежды. В шкафу оказался тщательно отутюженный костюм, рубашка и даже галстук. Все аккуратно и бережно, почти любовно, развешано на вешалках. И от этого почему-то кольнуло под сердцем. Но Саша отогнал дурную жалость. Не хватало еще усесться на пол и залиться слезами. Бог простит. А там, в другом мире, встретимся, поговорим. Носков не было. Пришлось на скорую руку выполоскать старые, залитые кровью. Отжал их да так и надел мокрыми. Хорошо бы загримировать синяки, но ему не хотелось возвращаться в спальню. Он прихватил из Татьяниного гардероба солнцезащитные очки. Да ключи от машины. Доверенности, правда, не имелось, но Саша надеялся, что, если не нарушать и не выделяться, ему удастся не попасть в лапы к инспектору. Ни пальто, ни плаща в квартире не было. Саша решил идти в костюме. Сунул пистолет за отворот брюк. Нож под ремень, на бок. Доставать, конечно, неудобно, но не таскать же его в кармане. Прорежет. Он вышел на площадку и… столкнулся на лестнице с пожилой дамой, спускавшейся с верхнего этажа. Увидев Сашу, женщина остановилась в нерешительности. Ну да. Апрель, пасмурно, а он в одном костюмчике, да еще и в солнцезащитных очках. Саша аккуратно прикрыл за собой дверь, снял очки и, посмотрев на женщину, сказал спокойно:
      – Вызовите милицию. В квартире труп. После чего спустился по лестнице, вышел из подъезда и забрался за руль Татьяниной «девятки». Он уже твердо знал, что делать дальше. Времени почти не оставалось, а ему нужно было успеть заехать еще в два места. Обязательно.
      14 часов 29 минут
      – Кто там? – спросили испуганно из-за двери. В первый момент Саша не узнал голос. От давешней вальяжности в нем не осталось и следа.
      – Профессор, откройте, – попросил он. – Мне очень нужно с вами поговорить.
      – Нет! – Саше показалось, что старик задыхается. Хотя, наверное, так оно и было. Ужас – очень мощная сила. – Нет! Немедленно уходите!
      – Профессор, откройте, я прошу вас, – повторил Саша. – Иначе мне придется выбить дверь!
      – Уходите, пока я не вызвал милицию!
      – Вы вызовете милицию, профессор? За дверью повисло тяжелое молчание. Саша едва ли не физически ощущал, как профессор потеет от страха. Он боялся Саши, потому что тот стал причиной неприятностей. Еще больше он боялся милиции, потому что она являлась воплощением этих самых неприятностей. И он не знал, кого боится больше.
      – Уходите! – снова крикнул профессор. – Прошу вас, оставьте меня в покое! Я не хочу ни с кем разговаривать! Я… Я ничего не знаю.
      – Зато я хочу с вами разговаривать! – заорал Саша. – Я хочу!!! Это очень важно, профессор! И я не уйду до тех пор, пока вы не откроете мне дверь! Кто-нибудь вызовет милицию, и милиция обязательно зайдет к вам поинтересоваться, почему это я сидел под вашей дверью! И вас отвезут на Петровку и станут допрашивать как соучастника! Откройте дверь, черт бы вас побрал!!! Он стукнул по двери ногой. От слабости. От осознания собственного бессилия. Ему был нужен этот человек. Необходим! Долгое молчание, затем замок щелкнул, створка приоткрылась, и Саша увидел в полумраке коридора белое, словно висящее в воздухе лицо, на котором выделялись горящие сумасшедшим блеском глаза.
      – Заходите, – сказал профессор.
      – Спасибо, – Саша шагнул вперед и тут же почувствовал, как в живот ему уперлось что-то жесткое, холодное.
      – Вы такой же, как они, – прошептал старик. – Вломились в мою жизнь и стали топтать ее ногами. И вы привели с собой их. Поэтому я сейчас убью вас. «Если этот несчастный старик говорит так, что же должен сказать я двоим Ангелам?» – подумал Саша со злостью.
      – Что это у вас, профессор? – неожиданно крикнул он. – Ружье? Откуда? Вы собрались стрелять в меня? Ну так стреляйте! Мне все равно. Только помните, что через полчаса за вами придут и увезут в то самое здание, откуда вы недавно вернулись. Хотите убить меня? Почему же? Не потому ли, что позволили обращаться с собой, как со скотом, а теперь испугались собственной слабости? А? – Саша кричал, и голос у него был неприятный, резкий, надменный. Ствол ружья отлепился от его живота. Однако Сашу уже понесло. Он выговаривал все, что накопилось за несколько сумасшедших дней. – Вы говорите, я их привел за собой? Нет, профессор. Вы сами выбрали такую жизнь, создали такой мир. Молча и старательно! Каждый раз кто-то пытается объяснить это вам, и каждый раз вы отказываетесь слушать! И продолжаете плодить чудовищ. Сознательно или нет – не имеет значения. А когда эти чудовища вырастают и начинают глодать вас, вы вопите: «Что делать?» и «Кто виноват»! Вы сами виноваты, профессор! Вы сами! Из комнаты появилась девушка. Беловолосая, тоненькая, как тростинка, светлая. Она стояла на пороге и смотрела на орущего, брызжущего слюной Сашу. Затем быстро подошла к профессору, встала сбоку, обняла его и сказала тихо и очень сильно:
      – Прекратите! Вы не имеете права кричать на него. Он старше и мудрее вас.
      – Старше и мудрее? – переспросил Саша. Глаза его сузились. – Вы, профессор, рассказали ей про то, что с вами делали сегодня утром?
      – Перестаньте! – завизжал старик, снова поднимая винтовку. – Вы не смеете напоминать мне об этом!
      – Нет, смею! Смею! Вы, профессор, еще страшнее Кости. Потому что Костя – ваше собственное творение. И остальные тоже. Ради вас меня убивают в течение шести тысяч лет! Я умирал сто раз и сто первый уже не может меня напугать. Вы думаете, вам одному страшно? Мне еще страшнее. Потому что вы боитесь только за себя, а я за вас всех! Вы – сборище трусов! Вас же унизили. Вашу любовь растоптал ассенизатор от власти! Он вытер о вас сапоги, плюнул вам в лицо, изнасиловал вас, оболгал эту девушку. – Саша указал пальцем на хрупкую блондинку. – Он делает это тысячи и тысячи лет! Он так привык! И он знает, что ему не ответят. Страх и преклонение у вас в крови! В вас не осталось любви. К жизни! К людям! К миру! Почему вы здесь, а не у Петровки? Почему грозите винтовкой мне, а не Косте? Почему не заставите Костю извиниться перед этой девушкой?
      – Прекратите! – завопил старик. – Прекратите! Иначе я… я…
      – Вы… Что? Убьете меня? – тихо и устало спросил Саша. – Не убьете, профессор. Потому что вместе с любовью в вас умерла и гордость. И чувство собственного достоинства. Их нет. Совсем. Вы сами убили в себе человека. Теперь вы даже не животное. Животные огрызаются, если их ударить! Вы запуганное животное. А такие животные не убивают из-за попранной гордости. Они убивают только из-за объедков. И то редко.
      – Уходите, – прошептал профессор. – Уходите отсюда.
      – Уходите, – попросила девушка. – Вы же видите – ему плохо.
      – Мне ничуть не лучше, – резко ответил Саша. – За несколько дней я потерял все. Дом, друзей, женщину, имя. Все! И теперь вы предлагаете мне уйти? Ну уж нет. Сперва профессор ответит на пару вопросов.
      – Я не стану вам отвечать, – пробормотал старик. – Не стану. Вы – чудовище. Вы такой же палач, как и ваш Костя.
      – Нет, станете, – Саша в бешенстве рванулся вперед, ухватил старика за отвороты мятого халата, рванул к себе так, чтобы оказаться лицом к лицу. Затрещала ткань, расползаясь по швам. – Станете! Вы мне должны! Очень много должны!
      – Оставьте его! – крикнула девушка, бросаясь на Сашу, но он даже не взглянул в ее сторону.
      – Вы написали на меня ложный донос, профессор, помните? – шипел яростно Саша. – Помните? Вы оболгали меня! А ложь – основа всех грехов! Поэтому вы ответите мне, хочется вам того или нет. Я заставлю вас ответить! Старик обмяк, опустил руки, отвернулся. Губы его стали серыми в синеву.
      – Теперь скажите мне, профессор, знаком ли вам персонаж по имени… или фамилии «Далуия» или «Баженов». «Олег» или «Леонид». Может быть, созвучные имена. Или какие-то религиозные места. Возможно, в переводе на древнегреческий, или арамейский, или латынь. Думайте, профессор. Я не уйду, пока вы не ответите.
      – Далуиа, – прошептал тот. – Далуиа.
      – Так, вспомнили, прекрасно, – пробормотал Саша. – И кто же он, этот «Далуиа»?
      – Вто… второй сын Царя Дэефета, – бесцветно ответил старик, глядя куда-то в пространство. – Второй сын… Он был рожден, но… о нем больше нет никаких упоминаний в… Библии.
      – Вот как, – Саша улыбнулся словно кому-то невидимому, но находящемуся здесь же, в профессорской квартире. – Значит, второй сын Царя Дэефета. Спасибо, профессор. Мы квиты. – Он отпустил старика, добавил чуть слышно: – Если надумаете идти на Петровку, к Косте, не советую. Только зря потратите время. Саша вышел из квартиры, закрыв за собой дверь.
 

***

 
      «Он стоял в главной зале, через распахнутые двери которой открывалась перспектива на длинную, широкую улицу. Из вечерних сумерек докатывались крики. Каска знал, что это. Второй триумвират призывал плебс и армию к расправе над заговорщиками, назначив награды за их головы. Шансов у них не было. Странно, но Каска совершенно не волновался. Он прошел в заднюю комнату и сменил тунику и тогу на лорицу и галею кентуриона. Затем взял щит и меч, примерил к ладони дротик. Надел кожаные солдатские калигае и багряный сагум‹Caligae (лат.) – вид высоких сапог в древней римской армии. Пальцы ног в них оставались открытыми. ‹M›Sagum (лат.) – вид плаща.›. Когда он застегивал золотую фибулу, хлопнула дверь. Каска метнулся в залу, извлекая гладиус из ножен. Он знал, что еще слишком рано, но, может быть, кто-то из самых отчаянных решил подзаработать на его голове. Это оказалась Цесония в окружении трех рабынь. Нарядная розовая стола и палла цвета золота очень шли ей. Каска улыбнулся.
      – В Риме беспорядки, – задыхаясь от волнения, но без тени страха произнесла она. На звук ее голоса из соседних комнат появились двое домашних рабов – грек Ясон и перс Артабан. Они молча смотрели на одетого в доспехи хозяина. – Триумвир назначил награду за головы заговорщиков: двадцать пять тысяч динариев свободному и десять тысяч – рабу. Нимвр, Катон и Цинна были убиты первыми. Убийцы встретили их на главной площади. Плебс давит друг друга. Каждому хочется принести голову и получить награду. Убивают всех. Дети – отцов, жены – мужей, рабы – господ. Это ужасно. – Цесония выдержала паузу, затем спросила: – Нас тоже убьют?
      – Меня, – ответил Каска. – Но я не боюсь смерти. Тебе же лучше уйти. И забери рабов. Иначе вас убьют вместе со мной.
      – Нам не выйти из города, – произнесла женщина. – Плебс и солдаты триумвира Октавиана повсюду. Они заперли городские ворота. Каска кивнул:

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29