Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хирургическое вмешательство

ModernLib.Net / Серегин Олег / Хирургическое вмешательство - Чтение (стр. 7)
Автор: Серегин Олег
Жанр:

 

 


      Сергиевский почувствовал себя идиотом.
      — Ага, — угрюмо сказал он, — выходит из дому по ночам и тайно причиняет добро. Я гуляю с доберманом, типа того.
      Аня вздохнула. С ее лица еще не исчезла улыбка, и оттого в сумерках и электрическом зыбком свете она была необыкновенно хороша собой.
      — Я никому не говорила, потому что в такое никто не поверит, — сказал она. — Но ты, наверное, поймешь.
      — Что?
      — Дань, — она подняла сияющие глаза; лицо казалось фарфоровым. — Четыре года назад… у меня умерла мама.
      Даниль шел как шел, только пальцы рук судорожно дернулись, да взгляд, точно обретя собственную волю, уперся в асфальт — не получалось посмотреть Аннаэр в лицо.
      — Так она же… — начал он, чувствуя только острую, позорную нелепость происходящего.
      — Сердечный приступ. Скорая все не ехала… Я с нею сидела, в тонком плане делала, что могла, но у нее срок жизни был прописан в базисной карме и ничего не получалось… И ее тонкое тело уже ушло, а мне надо было выезжать на экзамен, по теории сансары. Надо было позвонить, что я не приду, дождаться скорой, чтобы засвидетельствовали смерть, забрали тело. Но я была как сумасшедшая. Мне почему-то казалось, что обязательно надо поехать на экзамен. Казалось, что в жизни нет ничего важнее этого экзамена. И я поехала.
      — И… что?
      — В аудиторию запускали по одному. Эрик Юрьевич заметил, что я не в себе и спросил, что случилось. Я ответила. А он… встал, открыл окно и постоял возле него. Конец третьего курса, у меня тогда навыки сам понимаешь какие были, я даже не поняла, что он делал. Теперь бы поняла, наверно… Он сказал, чтобы я ехала домой. И я поехала… — Аня остановилась и закрыла глаза, лицо ее засветилось памятью невероятного счастья. — Я приехала, а мама была жива.
      Даниль моргнул.
      Асфальт под ногами был новый, заплатами. Ровный, мокрый и серый.
      — Она суп сварила, представляешь? — Аннаэр снова засмеялась, тихим отзвуком давней, покорившей ее душу радости. — Пока меня не было.
      Сергиевский молчал. Ничего нельзя было сказать словами, и оттого наплывала злость и еще другое чувство, похожее на ревность, но он и сам не мог понять, ревновал девушку или науку, в которой не дотягивался до белоглазого Ящера, способного силой загнать душу обратно в тело.
      И брезжила мысль, что ничего хорошего в этом нет.
      В принципе, Даниль представлял, как восстановить нити сцепки между тонким и плотным телами, это не чудо, нити вообще частично рвутся во время клинической смерти, летаргии или глубокой медитации, а потом восстанавливаются самопроизвольно. Проблема необратимых изменений в физическом теле тоже решалась легко: пересоздать чужую плоть кому-то вроде Лаунхоффера не сложнее, чем собственную. Но Ящер должен был полностью переписать матери Аннаэр базисную карму, иначе немедля наступила бы вторая смерть, — а люди смертны, и однажды она наступит… Даниль еще не закончил теоретической выкладки, но интуиция уже говорила, что Аннаэр нечему радоваться, что Мрачная Девочка сознательно отказывается увидеть что-то очень плохое.
      Во время реинкарнации включаются механизмы, находящиеся на низших уровнях тонкого тела — его безусловные рефлексы. Программа, по которой происходит этот тяжелый, мучительный и опасный для души процесс, записана именно в базисной карме. Кармахирурги никогда не притрагиваются к этому ее сегменту. Малейшая травма означает, что шансы человека пережить реинкарнацию падают почти до нуля.
      Переживет ли ее человек с замененным органом?
      «Аня, — молча взвыл Даниль, — ты же умная, мать твою, ты же хирург первой категории, ты же, честно, покруче меня будешь, как, как ты не поняла этого?! Этоты называешь добром?! Я в своей конторе таким дерьмом занимаюсь, но мы-то людей честно предупреждаем, какое это дерьмо!»
      Аннаэр шла рядом и улыбалась своим мыслям.
      Он снова не знал, что сказать. Открыть ей глаза? Расписать, какая Ящер скотина? Но она же мастер своего дела, не может кармахирург А.В. Эрдманн не понимать, что к чему. Даниль все больше склонялся к мысли, что все это для Ани не тайна, и она уже обдумала, что делать дальше, или сам же Ящер подсказал выход… Эвтаназия и реинкарнация в клинике? Аннаэр со своими доходами вполне сможет оплатить матери новое рождение, а то и сама еще успеет ее выносить… а потом?
      «Три, прописью, три штука», — вспомнил аспирант собственные слова.
      Но можно ведь — сто жизней…
      Все равно выходила какая-то гадость. В конце концов Даниль встряхнулся и решил больше об этом не думать: шло бы оно лесом. Он и про Ящера никогда хорошо не думал, и Аннаэр всегда считал ненормальной.
      Пусть разбираются между собой.
      — Пора уже, — тепло сказала Аня, подняв голову. — Спасибо, Дань. Может, зайдешь, чаю выпьешь? Я тебе хочу одну вещь показать.
      У Даниля упала челюсть.
 
      — Добрый вечер, мама.
      — Анечка… ужинать будешь?
      — Д-добрый вечер, Елена Максимовна…
      — Мама, это Данила. Он тоже пишет диссертацию у Эрика Юрьевича. Мы сегодня занимались вместе. Ничего, что я его пригласила на чай?
      — Что ты, что ты, милая, конечно, я очень рада… здравствуйте, Данила, очень приятно, вы знаете, Анечка так редко приглашает гостей, а тут так неожиданно, поздно так, простите, пожалуйста, у нас не прибрано…
      «Анечка вообще никогда не приглашает гостей», — молча поправил Даниль Елену Максимовну, маленькую полную женщину с крашеными хной волосами. Она суетилась, беспокойно озиралась по углам и стыдливо смотрела в пол; тут ее хозяйский взгляд примечал пыль, там что-то лежало не на своем месте, и, конечно, молодой человек должен был все это немедля заметить и преисполниться негодования. Глупая, глупая дочка, все никак не сообразит, что жениха не диссертацией заманивают, не престижной работой, а уютом в доме и женской лаской…
      Это так ясно было написано на лице Елены Максимовны, что Данилю стало неловко; вдвойне неловко от того, что Аннаэр тоже понимала смысл гостеприимного щебета своей глупой, старой, любимой матери, и тихо злилась, зная, что теперь Даниль навеки записан в графу «женихи».
      — Вы, Данила, поужинайте с нами.
      — А… нет, спасибо, я ненадолго. Мне… мне тоже домой надо, — с идиотской улыбкой ответил Даниль.
      — А-а, — Елена Максимовна удовлетворенно покивала и ушла на кухню.
      Мрачная Девочка посмотрела ей вслед особенно мрачно. Даниль тоже посмотрел, лихорадочно пытаясь понять, в порядке ли тонкое тело Елены Максимовны, но мешала усталость, возможные травмы были слишком мелкими, да и квалификация у Сергиевского все же была не та, чтобы диагностировать подобные вещи на глаз.
      — Разувайся и пойдем, — хмуро сказала Данилю, застывшему на коврике у дверей, Аннаэр. — Я тебе хотела одну вещь показать.
      Сергиевский повиновался, чувствуя себя актером в театре абсурда. День выдался богатый. Даниль подозревал, что загадочная «вещь», которую ему намеревались показать, его добьет, и надо будет чем-нибудь уврачевать нервы. «Пойду и напьюсь», — пообещал он себе и перевел дух, ощутив пробуждение оптимизма.
      Аннаэр никогда не звала гостей. Она с болезненным трепетом относилась к личному пространству и воспринимала свою квартиру или рабочий кабинет почти как части собственного тела. Даниль не надеялся, что его когда-либо подпустят так близко — и вот пожалуйста, на тебе. Аня не производила впечатления человека, способного на спонтанные решения.
      — Сюда, — сказала она.
      Даниль ожидал увидеть комнату, сплошь заклеенную постерами с мультяшками, но по этой части, как ни странно, было вполне терпимо. Большой перекидной календарь на стене, еще несколько картинок и статуэтки на компьютерном столе.
      Напротив компьютера, над диваном, висела огромная картина.
      К мультфильмам она отношения не имела.
      Это был рисунок карандашом по бумаге, изумительный по технике и по размеру — ватманский лист формата А1, сплошь заполненный мелкими деталями, тенями, рельефами. Академический реализм, так рисуют ремесленники на Арбате, но этот художник ремесленником не был, картина завораживала, не отпускала взгляда, и Даниль стоял как в музее, на миг напрочь позабыв о том, где находится.
      — Я же сказала, — донесся голос Аннаэр словно издалека. — Вот…
      Портрет. Или это называлось сценкой? Девушка, изображенная на ватмане, не смотрела на зрителя, она танцевала, и танцевали ее распущенные волосы, танцевало платье, танцевали окружающие ее травы и ветви, рисунок излучал неслышную, глубокую, завораживающую музыку этого танца. Он жил — но вместе с тем был неподвижен. Слишком много было подробностей, слишком четко выступали каждая складка и каждый лист, из-за этого изображение напоминало барельеф. Детальность сковывала движение.
      И она же, детальность, отвлекала внимание от лица девушки. Даниль не сразу понял, кто изображен на портрете.
      — Это Эрик Юрьевич нарисовал, — тем временем умиротворенно говорила Аннаэр, присев на краю дивана. — И подарил мне. На день рождения.
      …Девушка, танцующая среди пряного разнотравья, была Анна Вячеславовна Эрдманн.
      — Охренеть, — честно сказал Даниль.
      — Мне до сих пор не верится, — кивнула она со счастливым вздохом.
      …Карандашом по бумаге, по огромному листу, Лаунхоффер, не любящий отвлекаться от работы, выписывал все эти листья, шалфей и болиголов, тени, складки, струящиеся пряди волос, серебристые вуали тумана и лунный лик над сказочным лесом, — а кругом стоял адский зверинец, и черный тяжкокостный доберман без рыжих подпалин смотрел на плясунью, созданную теми же руками, что и он сам…
      А лицо у нее было странное.
      Она смотрела куда-то вбок, и потому это не бросалось в глаза. Странное, странное лицо. Как будто за одним образом вставал другой; картина менялась на глазах, и это было так жутко, что хотелось отвернуться и больше на нее не смотреть, но она обретала власть и не отпускала. «А Анька-то это видит?» — смутно подумалось Данилю, и в следующий миг он понял, что танцующая — никоим образом не Аннаэр, просто похожа, как могут быть похожи две тонколицые черноволосые женщины.
      И все стало понятно — и туман, и музыка, и огромный лист. И пронзительно жалко стало дурочку Анечку, которой подарили переделанный рисунок.
      Портрет Алисы Воронецкой.
      …Даниль ничего не собирался говорить. И думать об этом тоже не собирался. Думал он о другом; почему-то перед портретом Алисы Викторовны, слишком красивой и совсем на себя непохожей, голова прояснялась в точности как рядом с настоящей Вороной. Усталость мысли прошла, разум прочертил линии связей между вещами, которые долго хранились в отдельных ячейках памяти. Аспирант вспомнил весь сегодняшний день, нелепый и несуразный, с самого утра, с третьекурсника Лейнида и менеджера Ники до встречи с Воронецкой, до плосколицего испуганного жреца в кресле перед насмешливым Лаунхоффером, и задался простым и страшным вопросом — зачем Ящеру адский зверинец.

Часть вторая

5

      Мебели в квартире не было.
      Просторней она от этого не становилась.
      Но шаману, уходящему в тонкий мир с рабочей площадки, не могли помешать низкий потолок или неудачная планировка; тесноты не существовало там, где было лишь видоизмененное тело Матьземли, ее мысли и капилляры, ее плоть и аура. Так не может быть тесен золотой пляж у синего моря. Десятилетия назад поднялись в здешних местах бедные типовые дома; но вселявшиеся в них люди получали вместе с квартирами самую чуточку больше счастья, чем дозволяла их карма. Тихо лилась «песня жизни», идеальное согласование бывшего издревле с возведенным руками, гармония, которой почти невозможно добиться одним мастерством. Громадное тело богини, в котором, словно чернила в воде, распространялся странный дочеловеческий разум, здесь было прозрачней и легче, светлей и прохладней.
      Ксе, скрестив ноги, сидел на полу, застланном выцветшим пыльным ковром. На оклеенных дешевенькими советскими обоями стенах тут и там виднелись дыры от забитых гвоздей и кое-где сами гвозди. Лья почти все вывез, готовясь в ремонту, а ковер, похоже, определил в мусор. С потолка свисала лампочка на голом проводе.
      — Жень, — несчастным голосом говорил шаман, — ты придурок.
      — Придурок, — тот безропотно разводил руками.
      — Ты псих малолетний.
      — Псих малолетний, — соглашался Жень.
      — Мальчик-блондинка.
      Бог поперхнулся, а потом угол его рта пополз кверху:
      — Ксе, ты что, обиделся?
      Шаман зажмурился и со свистом втянул воздух сквозь зубы. Ему, конечно, было на что обидеться, но чувство это Ксе находил глупым и бессмысленным. Только досадно малость да во рту горьковато: так бывает, когда случайно прожуешь с ложкой супа горошину черного перца. Припрятав улыбку подальше, он закатил глаза и вопросил с интонациями вселенской обиды:
      — Зачем?! Зачем ты меня пугал? Что я тебе плохого сделал? М-мать моя богиня… у меня чуть крыша не съехала.
      Жень отлепился от косяка отсутствующей двери, прошел в комнату и уселся на полу напротив Ксе. Лицо его было грустным и виноватым; шаман с изумлением понял, что божонок принял его слова за чистую монету.
      — Я не пугал, — сказал тот, уставившись на узор ковра. — То есть не тебя. То есть, ну… Ксе, прости меня, пожалуйста. Я больше не буду. То есть пугать тебя не буду. То есть… блин.
      Шаман чуть не рассмеялся: насупленный сопящий Жень был дитё-дитём. Ксе собрался было сказать что-нибудь глубокомысленное вроде «угу» или «ну да» и потрепать пацаненка по голове, но упустил момент, а Жень истолковал его молчание по-своему.
      — Ксе… — светлые брови беспомощно поднялись, бог закусил губу. — Ну меня правда это достало.
      Ксе озадаченно поднял глаза:
      — Что?
      — Что я… что ты… — Жень отвел лицо и сделал это зря: Ксе заметил, как у него алеют уши. — Что я психанул как девчонка, сначала, когда ты меня нашел только. Потом в Александровском чуть сознание не потерял. Как будто меня, блин, соплей перешибить можно…
      А потом голубые глаза-прицелы обожгли взгляд Ксе, и мальчишка тихо, очень серьезно закончил:
      — Я бог. Это я защищать должен. А не меня.
 
      …Вполоборота, засунув руки в карманы, стоял у подъезда бесцветный мужчина в черном пальто.
      В десяти шагах от него замер Жень; пара мечей в его руках сияла режущим белым светом.
      — Евгений Александрович, — тускло сказал адепт, не поднимая глаз, — ну зачем вы так, в самом деле. Давайте решим вопрос по-хорошему.
      Ксе смотрел на них, задыхаясь, как от быстрого бега; он не пытался погрузиться в стихию, перед ним была только одна антропогенная сущность, но накал энергии Женя достигал такой силы, что даже молодое сердце Ксе сбивалось с ритма, захлестнутое животным, не поддающимся контролю разума ужасом.
      К несчастью, жрецу страшно не было.
      — Излагай, — выплюнул Жень, — с-сука.
      Адепт сдержанно вздохнул.
      — Мы согласны, что имело место крайне неудачное решение. Мы соболезнуем и скорбим вместе с вами, Евгений Александрович, поверьте. Это хуже, чем преступление — это ошибка. Мы не повторим ошибки.
      Жень улыбнулся: улыбка сверкнула третьим мечом.
      Ксе привалился к кирпичной стене дома. Голова кружилась, мелькали перед глазами необлетевшие, зеленые еще кроны, и казалось, что с двух сторон заходят люди в камуфляже… у Ксе начинались галлюцинации от перенапряжения нервов и соответствующих им в тонком теле энергопроводящих структур, главного контактерского органа. «Так ведь и спалить себя можно…», — пришло на ум и отнюдь не принесло радости.
      — Вам стоит только выразить желание, — вкрадчиво сказал жрец, — и люди, ответственные за принятие этого решения, будут наказаны. Меру наказания вы изберете сами, Евгений Александрович.
      — Хочу, чтоб вы все сдохли, — немедленно предложил бог.
      Адепт развел руками с видом безнадежной покорности.
      — Это нельзя назвать взвешенным решением, но мы — ваши слуги и находимся в вашей воле…
      — Вот прямо щас и в муках, — ощерился Жень. — Ась?
      — Прямо сейчас, — мягко сказал адепт, — к сожалению, не получится.
      — Почему?
      — Есть такая процедура — инаугурация…
 
      — А зачем ты говорил, что убьешь их? — укоризненно спросил Ксе.
      — Я передумал, — просто ответил Жень.
      «Экая непосредственность», — мысленно фыркнул шаман и покачал головой. Жень нахмурился, в задумчивости расчесал пятерней непослушные волосы и объяснил:
      — Во дворе никого не было, но люди из окон смотрели. И дети смотрели. Я подумал: я ведь, когда вырасту, их всех защищать буду, а теперь чего? Мне только нож нужен, а поубивать гадов я еще успею.
      Ксе прикрыл глаза.
      — Жень, — сказал он, — как они нас нашли?
      — Не знаю. — Божонок глянул в сторону, высматривая что-то в окне, которое без занавесей казалось нагим и иззябшим. За стеклом, над облупленным подоконником, белели столь же облупленные прутья крашеной решетки. Вид из непривычно близкого к земле окна открывался мирный и какой-то колыбельный: куст, детская площадка, пустой сквер. Ксе не знал, отчего ему так спокойно — «песня жизни» ли вовлекала шамана в свои созвучия, или Матьземля, довольная тем, как выполняется ее просьба, следила, чтобы никто не причинил им вреда. Возможно, всего лишь верная интуиция сообщала, что здесь и сейчас они в безопасности…
      И это само по себе было странно.
      — Дедушка сказал, они по слепку тонкого тела ищут, — вслух размышлял Жень, — а они и раньше искали, я от них смывался как нефиг делать. Может, это ментаврихи просекли? Но они же не жрицы и вообще не слышали, что мы говорим… Лья говорил, что дедушку опознать легко. Может, Лью самого опознали и по его ключевым точкам посты выставили?
      Ксе разглядывал пятки своих носков.
      — Жень, нас же ночью нашли, когда мы у Санда были, — вполголоса заметил он, когда божонок умолк. — Забыл, что ли? Лья тут ни при чём… С тех-то пор могли вообще слежку не снимать. Мне другое удивительно.
      — Что? — Жень заморгал.
      — Я еще могу понять, почему утром на захват пошли одни неофиты с ОМОНом, — шаман ссутулился. — Но вот ты, как бог войны, представь: у них уже пять жертв, они знают, что опасность реальная, что могут и готовы убивать. И посылают тех же неофитов с единственным полным адептом. Ну по логике же вещей надо было посылать сразу серьезную силу, чтобы все закончить.
      Жень засмеялся.
      — Блин, Ксе, ты что думаешь, у жреца посвящение — как пояс у каратиста? Они ж чем старше, тем жирнее. У иерархов настоящая власть будет, если меня в кумирню запрут. А пока что мне любого верховного кабана прирезать проще, чем блатную моль в подворотне…
      …и внезапно по внутренностям Ксе пополз холодок; шаман, скрывая замешательство, старательно покрутил головой, хрустя шейными позвонками. Женя не защищает закон, и сам он тоже неподвластен светским законам, красивый длинноволосый мальчик, не боящийся убивать. Трудненько ждать иного от бога войны; но за месяц скитаний по вокзалам и теплоцентралям с тремя ножами за пазухой — сколько раз досаждала Женю несчастная «моль», не чувствующая, кто перед ней?
      — Ксе, — тихо-тихо спросил божонок, — ты чего?..
      Шаман вздрогнул.
      — Задумался, не видишь, что ли… — он хотел сказать это с грубоватой насмешкой, но вышло надтреснуто и нелепо. Холодными белыми рыбами скользили мысли, что Жень о настоящей крови и смерти говорит так же легко, как его сверстники-люди — о крови и смерти в компьютерных играх; что рядом с ним и сам Ксе мало-помалу становится безразличен, этого даже не замечая, списывая все на высшее равнодушие Матери… и что голубые глаза-прицелы видят каждую белую рыбу в черной воде.
      Ксе вспомнил, как божонок отложил свою месть, потому что из окон смотрели дети, и ему стало стыдно.
      — А… — шаман торопливо проглотил комок, — хорошо, мастера — бойцы никакие, но адепты-то — бойцы, я сам видел. Почему он был один?
      — Один адепт, — ухмыльнулся бог с видом циника, — один нож.
 
      …Прорываясь в осязаемый плотный мир, подобным образом тонкая энергия трансформируется в кумирне храма, во время ритуала — и наделяет человека нечеловеческой властью, возводя его во жреческий сан. А сейчас она попусту рассеивалась в пространстве, ради одной глупой красы: нездешней яркостью наливались цвета, исчезала серость, расходясь на сияющую белизну и слепой мрак, пламенным золотом горели волосы мальчишки, разлетевшиеся под порывами ветра, и игрушечные мечи в руках бога войны на глазах удлинялись, леденея сталью клинков…
      Глаза адепта досадливо сузились.
      — Евгений Александрович…
      — Получится, — покровительственно, почти мягко пообещал бог.
      И сорвался с места.
      «У них же огнестрел! — сердце Ксе пропустило удар. — Они стрелять собираются? В него?!» И это была последняя связная мысль шамана; за нею осталась лишь глухая боль от сознания, что Матьземля не слышит его, и помочь он бессилен — но и та исчезла, когда Ксе увидел.
      Он впервые видел, как дерется кто-то, очень хорошо умеющий драться.
      Это не зрелищно.
      Но красиво.
      Жень двигался настолько быстро, что весь его великолепный рывок слился в одну дугу. Пылающие мечи взмахнули бритвенно-острыми крыльями, адепт пошатнулся, откидывая голову — распахнутый в беззвучном вопле рот, закатывающиеся глаза — а Жень уже был у него за спиной. Он летел в лобовую атаку, точно смеясь над наставленными на него дулами, и в воздухе за ним оставался шлейф голубоватых искр. Самые сообразительные из неофитов успели ринуться врассыпную, их он преследовать не стал. Те, чья реакция была хуже, так и остались стоять столбами, тупо разглядывая то, что осталось у них в руках: огненные мечи располовинили жалкий людской металл, превратив каждый из грозных стволов в пару оплавленных кусков железа.
      Адепт казался невозмутимым. Он стоял, высоко подняв подбородок и разведя в стороны пустые руки; один из белых клинков Женя светился возле его горла. Божонок отшвырнул второй в сторону, в ржавый остов «Москвича», забытый у гаражей — тот вспыхнул серебряным фейерверком, просел и растаял струйками снежного пуха.
      — И без… инау… гурации получится, — выдохнул подросток.
      — Вы правы, — коротко согласился жрец.
      Повисло молчание.
      Ксе пытался собраться с мыслями. Когда Жень атаковал, напряжение его энергетики несколько уменьшилось, и у шамана перестала кружиться голова, а теперь мало-помалу успокаивалось и сердцебиение. У Ксе имелась неприятная особенность — при остром переживании контакта он сильно потел, и теперь был мокрый как мышь; это злило. Еще злило, что он оказался так неустойчив, хотя, по идее, не обязан был стоять стеной: антропогенные боги — не его профиль… «Женьку отец учил работать с мечами, — мелькнуло в голове. — Ни в каких секциях такому не научат, тем более — несовершеннолетнего…»
      — Я должен что-то сделать? — негромко спросил адепт. — Если я до сих пор жив…
      — А как же, — ухмыльнулся Жень. — Доставай нож.
      — Евгений Александрович…
      — Я сказал, нож доставай, — прицыкнул тот.
      Жрец переступил на месте.
      — Ну!
      Адепт, мешкая, расстегнул пальто. Под ним, там, где обычно пристегивают кобуру, были примерно такого же размера ножны.
      — Давай сюда, — велел бог.
      — Евгений Александрович, я молю о прощении, — быстро сказал жрец, уставившись в небо. — Прошу вас. Не как представитель храма, а я лично, послушайте, я готов стать на вашу сторону, всецело, пожалуйста, я поклянусь… в верности… в память о вашем отце, я получил нож из его рук…
      — О моем отце, — медленно проговорил Жень. — В память…
      По лезвию меча промчалась искрящаяся волна света. Жрец беспокойно глянул на бога; дернулся, встретившись с ним глазами.
      — В память, — повторил Жень.
      И плюнул ему в лицо.
 
      — Жень, они действительно собирались в тебя стрелять?
      — Ну да, — несколько недоуменно ответил тот, а потом объяснил: — Я же не человек. Меня пулей только вырубить можно. Ненадолго. И то — потому что мелкий.
      Жреца в черном пальто Жень отпустил; остальные разбежались сами. Ксе не понял, что произошло, но адепт, отдав нож, как-то поник, разом сделавшись больным и старым, и долго застегивал трясущимися руками молнию на своем пальто. «Пошел нафиг», — сказал ему пацан, и тот действительно, нетвердо ступая, пошел. В конце улицы он сел на мокрую деревянную скамью, сгорбился и застыл; Жень погасил свой меч, вернулся к Ксе и поволок ошалелого шамана к подъезду, а жрец не шевельнулся и не глянул на них.
      — А что значит нож? — спросил шаман. — То есть я понимаю, что он значит — жреческий нож, ритуальный, да? Тебе-то он зачем?
      Жень захихикал и вытащил из-за пояса джинсов названный предмет — дико выглядящий ублюдок средневекового кинжала и тюремной финки. Ксе мало что понимал в ножах, но ощущение было именно такое. Он видывал в магазинах подарков богато украшенные кинжалы, но у них были слишком гладкие, какие-то ненастоящие лезвия, а этот нож побывал в работе… ритуальный жреческий нож. Шаман успел отогнать мысли о том, кого им резали, но по спине все же скатились мурашки.
      Божонок хищно улыбнулся и щелкнул ногтем по лезвию. Задрав свитер с майкой, воткнул нож себе в живот, между верхними квадратиками недетского пресса; откинул голову, и медленно, ровно дыша, загнал его до конца.
      Нож исчез вместе с рукоятью — казалось, растворился от соприкосновения с кожей.
      — Твою мать, — оторопело сказал Ксе.
      — Одним меньше, — заключил довольный Жень. — Эх, жаль, других адептов не было…
      — Это как? — спрашивал шаман, моргая. — Это что?
      — И достают их тоже оттуда, — коротко объяснил Жень. — Для каждого. Типа именной.
      — Он больше не адепт? — озарило Ксе.
      — И не жрец. И не контактер.
      — Дела… — на мгновение шаман посочувствовал мужчине в черном пальто, которому придется теперь учиться жить заново, слепоглухонемым калекой…
      — Приссал мужик-то, — оскалился божонок. — Еще не всякий отдаст.
      Ксе понимал. Его собственный дар был воспитан тяжелыми тренировками и долгим учением, звание шамана не отнималось вместе с каким-то предметом, но если представить, что его все же можно утратить… Ксе предпочел бы умереть шаманом. Инициация оставляла на тонком теле очень глубокий отпечаток, и лишившись ее, Ксе рисковал бы переродиться вовсе без способностей к контакту.
      — Они потеряли одного адепта, — вслух подумал он. — И нового не будет.
      — Ага.
      — Ты его все равно что убил.
      — Ага. Тоже неплохо.
      — Поэтому они и не хотят посылать посвященных, — заключил Ксе. — Жень, и все-таки, сколько их должно было быть, чтобы ты проиграл?
      Божонок с недоумением на него воззрился.
      — Нисколько. Ксе, ты чего?
      Ксе понял, что понял что-то не так и несколько сконфузился.
      — Жень, — сказал он обреченно. — Я шаман. Я не жрец и не теолог. Я не понимаю, что ты делаешь, и что вообще происходит, тоже не вполне понимаю. Тупой очень, прости уж.
      — А чего не спрашиваешь? — Жень радостно засмеялся и покровительственным жестом потрепал Ксе по макушке — точь-в-точь как Дед Арья самого божонка. — Я же объясню.
      — Я спрашиваю. Только, как видишь, невпопад.
      — Ксе, они не собирались со мной драться, — сказал Жень, усевшись по-турецки. — Меня нельзя победить, понимаешь? Я бог войны! Чтобы меня победить, надо уничтожить Россию, целиком в натуре, чтоб ее не стало, чтоб память только в учебниках осталась. И еще я от передоза умереть могу, не как физтела умирают, а как души распадаются. И все. А с этим телом можно что угодно сделать, я все равно воплощусь. Им надо, чтобы я принял их как своих жрецов. Хотя бы одного их них. И этот тип до последнего добивался, чтобы я его принял. Понял теперь? А потом он бы мне кровавую вкатил, да хоть себе бы вены вскрыл ножом этим, и полный писец.
      — А теперь? Что они теперь делать будут?
      — Не знаю. — Жень помрачнел, уставился в пол. — Они хитрые, падлы. Особенно верховный. Если бы тогда вместо тебя я правда на жреца нарвался, меня бы просто в машину посадили и в храм увезли, а там психологам сдали, чтоб мозги промыть. А теперь хрен им. Но они по-всякому докапываться будут, это к гадалке не ходи. У них выхода нет, — бог вздохнул. — Будут докапываться, пока я не соглашусь. А мне однажды придется…
      — Почему? — встревожился Ксе.
      Голова подростка опустилась так низко, что шаман видел одну встрепанную макушку; Жень засопел, водя пальцем по ковру, встряхнулся, сложил руки на коленях.
      — Жень…
      Тот вздохнул, покосился на дверь и выговорил — тихо, с мучительным детским стыдом:
      — Потому что… потому что мне правда нужен жрец.
 
      Ксе сидел в полулотосе и любовался стеной: обои были в цветочек. Думал он про Деда, о том, как не вовремя старик укатил в свой антропологический Мюнхен, оставив злосчастного ученика наедине с целым полком проблем. Да, Матьземля просила не Арью, а Ксе, но задача была не для него, не по его силам. Безмозглой богине этого не объяснишь, да и все равно ей. Взнуздала, вези теперь; вот счастья-то привалило… «Любит она тебя, дурака, — сказал Арья. — Только радостей от той любви ждать не стоит». Чугунная истина Дедовых слов давила на плечи ярмом.
      Шаман глубоко вдохнул и закрыл глаза. Слишком о многом стоило поразмыслить, и оттого размышлять не хотелось вообще. На площадке Льи, среди неслышимой «песни», погружаться в стихию было физически сладко: точно мама, по известному присловью, все ж таки родила тебя обратно, и не стало ни труда, ни мыслей, ни бед. Богиня приняла Ксе, как гладь осенней воды принимает опавший лист; погружение походило на долгий полет в прозрачной утренней стыни, а потом мысли Земли коснулись души мгновенной прохладой, заструились лесным ручьем и понесли — далеко, далеко… Ксе не засыпал, но это могло заменить недополученный сон.
      У него было два часа.
      Жень клятвенно пообещал, что не будет мешать, ушел на кухню и действительно сидел там тихо. Но дом не мог похвалиться звукоизоляцией, а Лья не ставил стеклопакетов: на верхних этажах ходили и окликали друг друга люди, за окнами взрыкивали моторы старых машин — и в сердце идеального согласования это странным образом не раздражало и не тревожило.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23