Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Рудимент

ModernLib.Ru / Научная фантастика / Сертаков Виталий / Рудимент - Чтение (Весь текст)
Автор: Сертаков Виталий
Жанр: Научная фантастика

 

 


Виталий СЕРТАКОВ
РУДИМЕНТ

1. БОЛЬНО

      Милый, милый Питер!
      Я очень надеюсь, ты успеешь прочитать мое письмо до того, как они меня прикончат. Возможно, мне повезет, и я успею кое-что завершить. Я так на это надеюсь.
      После того, как я завершу последнее маленькое дельце, мне будет наплевать, убьют меня или нет. Жаль только, что так и не вывезла тебя на карнавал в Рио…
      До вчерашнего дня мне удавалось ловко прятаться, голова была ясная, и я всякий раз обставляла их на два шага. Но сегодня я чувствую себя отвратительно. Меня рвет, и болит затылок. А еще начали кровоточить ранки, там, где в меня попали из пистолета.
      Дважды я упала, один раз на стоянке возле супермаркета. Опомнилась, когда какая-то чернокожая женщина уже укладывала меня в машину, чтобы отвезти в больницу. Слава Богу, я вовремя очнулась и вырвалась! У ворот отирались двое копов, они уже спешили на помощь, ведь я упала посреди улицы. Еще немного, и было бы поздно, еле успела сбежать…
      Ты бы видел их рожи, когда я вскочила с сиденья и перемахнула через ограждение в шесть футов высотой! Самое печальное, что я упала не из-за потери крови. Оно снова начинается, оно почти догнало меня, и спасения нет.
      Питер, я не смогу ждать твоего ответа у этого компьютера, я даже не скажу тебе, где сейчас нахожусь. Это грязная забегаловка, на третьем этаже, над каким-то музыкальным магазином. Снизу гремит их ужасная музыка, а в окне перед собой я вижу лишь кирпичную мокрую стену. Здесь дешевый Интернет, а cнаружи собачий холод. Я так много ем, я жую, не переставая, но ничего не помогает. Я не могу остановить трясущиеся пальцы. Мне холодно. Было бы здорово остаться, переждать хоть одну ночь в тепле и увидеть твой ответ, к тому же я так хочу спать…
      Я знаю, спать мне нельзя. Потому что сон не принесет успокоения, не даст отдыха, напротив, проснувшись, я могу стать совсем беспомощной, возможно, не сумею подняться. Потому что они в пути, и у них собаки, и эти жуткие шприцы, это намного хуже, чем пули, поверь мне. Пуля пробивает тебя, это очень больно, но недолго. А после их уколов боль не отпускает много часов, и еще, меня все время рвет. После их уколов я сутки не могу попасть ложкой в рот, а суставы выворачиваются наизнанку. Но боль можно вытерпеть. Я столько натерпелась, за десятерых…
      Страшнее другое: я забываю. Однажды я два дня не могла вспомнить собственное имя, мне хотелось умереть.
      Кроме того, они норовят причинить как можно больше страданий, они всегда, когда скручивают руки, даже когда не сопротивляешься, нарочно давят на болезненные точки. Раньше я не верила, что можно получать удовольствие, мучая других людей, а теперь убедилась в этом на себе. Это не удовольствие, это глубже, и…
      Как бы тебе объяснить? Это естественнее, чем удовольствие, это чувство дремлет где-то внутри, оно сродни предвкушению от оргазма, или от рождения ребенка. Это наслаждение, если можно получать наслаждение от кошмара. Но миллионы людей ведь обожают кошмары, правда, Питер? Один раз, когда я не хотела идти на операцию, кто-то из санитаров незаметно заехал мне в грудь, и я несколько минут не могла дышать. Жаль, я не запомнила, кто тот мерзавец, я бы заставила его всю жизнь мочиться под себя. Наверняка, они не будут в меня стрелять. Хотя лучше бы застрелили, потому что живая я принесу им много хлопот…
      Прости меня, милый Питер. Я так не хотела доставлять тебе неприятности, ты — теперь единственный из людей, из тех, кому я верила. Теперь я верю тебе одному, одному в целом свете, потому что ты не такой, как это племя вонючих, разлагающихся червяков. Они разлагаются еще при жизни, Питер, большинство из них давно мертво, просто не знает об этом. Сейчас я напишу и побегу вниз, за бургерами. возможно, я возьму немного виски, здешнему бармену наплевать на мой возраст. Знаешь, Питер, последние дни я многое передумала. Возможно, ты был прав.
      Всем на всех наплевать, и нет никакой великой мечты. Она прилетала когда-то к людям, но умерла. Всем на всех наплевать. Боже мой, под столом у меня гора оберток от жратвы… Если бы они не боялись потерять место, то принесли бы мне что угодно, хоть целый мешок героина, невзирая на возраст, не спрашивая документов. Мой автобус через два часа, и, если повезет, смогу проехать до темноты еще сотню миль. Не знаю, найду ли там компьютер, но постараюсь. Мне надо кое-что успеть…
      Милый, милый Питер! Так не хочется писать о грустном, я знаю, ты будешь волноваться, а волноваться тебе нельзя, и доктор будет злиться, что тебя снова что-то взволновало, и будет бояться, что у тебя начнется припадок. Хотя я не сомневаюсь, что тебя порядочно доставали, когда я сбежала. Наверное, тебе пришлось туго, любимый, прости! Надеюсь, что у них не хватило подлости вымещать на тебе злобу! Если кто-то осмелится причинить тебе зло, я его уничтожу. Это точно. Никто не имеет права трогать такого человека, как ты, и дело не в инвалидности. Просто ты — человек, а они — ничтожество. Потому что ты, несмотря на инвалидность, любишь жизнь.
      А что любят они, Питер?
      Вспомни, это ведь ты спрашивал меня об этом, а я с тобой спорила и ругалась. Я защищала их всех, и мамочку, и остальных. Я думала, что если плохо нам, то это ничего не значит, остальным-то людям хорошо. Ты меня перевоспитал, любимый. Скажи мне, что любят эти люди, у которых все есть для жизни, и даже есть много лишнего? Но они ведь не знают, что такое жизнь, и как ее можно любить!.. Ты постарайся не волноваться, конечно, лучше бы я ничего теперь не затевала, но иначе ты будешь верить им, а мне нет, и это тяжелее всего.
      Не верь им, пожалуйста.
      Они не любят жизнь.

2. ПЕРВЫЙ ВРАГ

      Я и так давно никому не верю.
      Куколка меня иногда ужасно смешит своей наивностью. Даже сейчас, читая ее безграмотное письмо, не могу удержаться от умиленья. Она ведь заботится обо мне, маленькая глупышка. Пожалуй, ей я все-таки верю.
      Я помню себя отчетливо с четырех лет.
      Первое воспоминание. Я лежу на крашеном деревянном полу и плачу, потому что они меня не замечают. Я лежу на боку, в темноте, и пол очень холодный. Он не просто холодный, в лицо мне вовсю задувает ветер из парадной, видно, кто-то забыл закрыть дверь. Потому что наша квартира почти всегда нараспашку. Мы тогда обитали в здании дореволюционной постройки, в прелестном местечке, районе доходных домов старого Петербурга. На улице наверняка зима, и минусовая температура, в прихожей на половичке лед, и даже плевки на кухонном полу заледенели. Сквозь полуоткрытую дверь соседней комнаты я вижу их ноги, много ног, в рваных носках, шлепанцах, но есть и такие, кто сидит за столом в грязных ботинках. С ботинок отваливаются куски серого снега и растекаются между окурков и упавших костей.
      Там празднуют очередной день недели мои родственники. Моя семья. Для них любой день недели, когда достаточно денег на выпивку, — это праздник. У нас очень веселая семья.
      Я испытываю неуправляемый, бесконтрольный ужас, потому что очнулся на полу, в темноте, и мне кажется, что останусь тут навсегда. Во сне я упал с кровати и ухитрился провалиться между кроваткой и стенкой. В четыре года у меня еще действовала левая рука, и немножко шевелилась нога. Но вряд ли я сумел сам запихнуть себя в щель. Скорее всего, меня переодели и швырнули на одеяло, не посмотрев. А кровать на маленьких колесиках, и откатилась в сторону. Поэтому я лежу в нелепой позе. Одна ножка кровати прижимает к стене мою щиколотку, а вторая упирается мне в лоб. Это оттого, что кроватка предназначена для новорожденных, а я давно вырос. Никто, естественно, не собирается приобрести мне новую постель.
      Гости гогочут. От их смеха, пронизывающего холода и обреченности я описался. Наверное, до того я пытался крикнуть, но ревущий телевизор и хор соседей перекрывали любые звуки. А когда я напустил в штаны, то испугался еще больше. Под влиянием спиртного мама становилась плаксивой, но могла пребольно ударить. Ударив меня, она начинала плакать еще сильнее, а потом просила у меня прощения. Поэтому я продолжал лежать на боку, нос у меня был забит соплями, и там, где я выдыхал ртом, клубилось облако пыли. Под кроватью пыль лежала толстым ковром. Ночами по ковру ползали клопы.
      Удивительно, что я вообще жив. Так сказала милиционерша, когда мою маму лишали родительских прав. Но это произошло гораздо позже, через два года. А когда мне было четыре, мама только начинала сильно пить. Наверное, оттого, что отец ушел, и что причина его ухода постоянно находилась у нее перед глазами.
      Церебральный паралич. Прогрессирующий. Для большинства людей слово «прогресс» звучит ярко и весело, пахнет весенним дурманящим ветром, соленой водой за кормой плавучих отелей, сандаловым деревом кабриолетов…
      Самое удивительное в моем случае то, что я не стал дебилом, В три с половиной года, когда мои ноги совсем переставали слушаться, мне сделали операцию. Я выжил и стал тем, кто я есть, благодаря смерти другого человека. Это называется трансплантацией эмбриональной мозговой ткани, которую берут из мозга неродившихся детей. Выражаясь по-научному, у послеабортивных плодов. Если чужая ткань приживается, такие, как я, чувствуют себя получше. Иногда начинают вполне сносно ходить и читать.
      Я не стал лучше передвигаться, напротив, мои ноги постепенно утратили и ту малую подвижность, что была в детстве. Но когда мне сделали операцию вторично, что-то изменилось. Я очень быстро заговорил, почти прекратились судороги. Мама была счастлива и такому повороту дела, потому, наверное, не обратила внимания на иные последствия.
      Порой я задумываюсь, кем могли бы стать младенцы, отдавшие мне свою плоть, младенцы, от которых избавились их родители. Дело в том, что такие, как я, обычно отстают в умственном развитии. Не считая физических нарушений. До операции я почти не говорил, пускал слюни и не мог отличить друг от друга букв «А» и «Б».
      Кстати, вчера я закончил изучение китайского алфавита.
      Вот я и думаю, каких высот могли бы добиться человечки, подарившие мне свои клетки, если бы им позволили появиться на свет?
      Следующее яркое воспоминание. В прихожей чужие люди. Мне почти не страшно, потому что мама все время держит меня на коленях. Сначала я думаю, что пришли врачи из детской больницы, но эти тети не требуют меня раздеть и не мнут меня руками. Это комиссия пришла проверить, как мы живем. Мама боится больше, чем я.
      Она прямо вся дрожит от страха. Вечером я подслушал, она шепталась с тетей Лидой, что кто-то из соседей послал жалобу. Написали, что в нашей квартире постоянный разгул, и парализованного ребенка нельзя держать в таких условиях. Я не понял, что означает «такие условия». Мне исполнилось пять лет, и моему телу были знакомы три состояния.
      Первое состояние тела. Отгороженный угол комнаты, откуда я мог смотреть в окно, на желтую стену дома напротив. Но я редко обращал внимание на стену. Я читал. Благодаря бабушке я прочитывал вслед за ней все газеты и журналы, а потом плавно переключился на книги из дедушкиной библиотеки. Книг накопилось очень много, больше двух тысяч. До десяти лет я прочел их все, хотя в большинстве текстов ни черта не понял. Но я уже тогда научился выписывать непонятные слова в тетрадку.
      Они мне потом пригодились. Из непонятных слов легче составлять нужные предложения.
      Второе состояние тела. Садик в нашем дворе. Там торчал покосившийся засохший фонтан, две скамейки и гаражи. В фонтане кучковались пьяницы. На скамейках, забравшись с ногами, ребята соревновались, кто дальше плюнет. Возле гаражей перемежались кучи собачьего и человечьего дерьма. Меня выносили посмотреть на мир по очереди. Мама, бабушка, тетя Лида. Иногда соседи.
      Третьим знакомым мирком была больница. Больницы я, кажется, не боялся. Почти не помню.
      Комиссия разговаривала с мамой очень строго. Они мерили нашу площадь, читали бумаги, а под занавес всех озадачили. Они привезли первую в моей жизни инвалидную коляску. Я смотрел на неуклюжую конструкцию, как на небесную колесницу. Коляска весила в четыре раза больше меня, а жили мы в доме без лифта, на четвертом этаже.
      Удачный подарок от государства. Все равно что слепому преподнести бинокль. Зато теперь мое присутствие отравляло жизнь не только родне. Отныне я мешал всем соседям.
      Главная тетка из комиссии говорила с мамой на кухне. Она уже не ругалась на антисанитарию. Она посетовала, что в советское время мы давно получили бы жилплощадь на первом этаже. Спросила, нет ли у нас возможности уехать за границу. Она сказала, что догадывается, куда уходит моя пенсия, и потрогала под столом ряды винной стеклотары. вторая тетка строго спросила, как это можно, давать ребенку столько читать. Книги, которые мне не положены по возрасту. Они с наивной прямотой спросили маму, почему та не отказалась от меня сразу, и пообещали помочь с устройством меня в стационар. В Дом инвалидов. Навсегда, если мама согласится. Это крайне непросто, намекнула тетка, но ей жаль мальчика, который живет в сарае, где ванная стоит посреди коммунальной кухни. Главная тетка не издевалась, она искренне не могла взять в толк, что такого, как я, можно любить.
      Мама меня любила.
      Потом комиссия протопала по лестнице, а бабушка изрекла загадочную фразу:
      — Фарисейство по остаточному принципу…
      Тетя Лида выразилась более определенно — обозвала их толстожопыми дармоедками. Мама сказала:
      — Я Петеньку никому не отдам!
      И неделю после этого не употребляла.
      Начальницы уехали ободрять других детей, а железное чудовище на колесах осталось. Оно спряталось за дверью в коридор, подмигивало мне отражениями от лампы и тихонько приговаривало: «Вот погоди, настанет ночь, все уснут, и я тогда тобой займусь, кусок дерьма!»
      С коляски все и началось. Именно из-за коляски у меня появился первый враг.
      Какой-то иностранный фонд дал денег российскому предприятию, чтобы они запустили производство таких замечательных штуковин. Предприятие справилось. Их кресло для детей получилось втрое дешевле иноземного, зато вдвое тяжелее и без учета анатомии. Тетя Лида сказала, что с помощью подобной техники можно выиграть небольшое танковое сражение. Когда у коляски что-нибудь отлетало, достать детали было негде. Потому что фабрика наловчилась выпускать изделие только целиком. Кроме того, благодаря техническому гению российских инженеров, у меня начал расти горб.
      Мы занимали две комнаты, и кроме нашей, в квартире соседствовали еще две семьи. Пока я не обзавелся танком, все шло неплохо. Теперь меня катали по общему коридору и в кухню. В кухне и произошел невинный инцидент, повлекший за собой цепь ужасных последствий, которые закончатся теперь с моей смертью.
      Я реально смотрю на вещи.
      В тот день меня поставили на якорь возле чужого холодильника, чтобы ребенок мог полюбоваться феерическим видом из кухонного окна. По узкой смрадной улице днем и ночью, в три ряда, полз поток тяжелых грузовиков, рыгающих соляркой. За неделю окна бывших доходных домов покрывались жирным слоем сажи. На нашей улице не встречалось сугробов белого цвета.
      Не помню, кто меня оставил, но сам я уехать не мог. Коляска, в очередной раз, сломалась. На кухню пришла соседка, Ангелина Петровна, понесла кастрюльку к своей плите, зацепилась об меня и грохнулась вместе с супом на пол. Именно эта милая женщина в минуты эмоционального подъема называла меня куском дерьма, а еще вонючим засранцем. Впрочем, она многим давала меткие клички.
      Против правды не попрешь.
      В пятилетнем возрасте я не обижался, потому что, в отличие от Ангелины Петровны, не получил академического образования и не понимал значения слов. Да, как ни странно, в нашей семье пили и водили в дом друзей, но при мне не матерились. К маме ходили интеллигентные алкоголики.
      Но в тот раз Ангелина Петровна была на взводе, или суп ей дался тяжело. Она кое-как собрала с пола свои злобные кости и толкнула меня вместе с коляской. Толкнула несильно, но поскольку одно колесо не держалось, я немедленно растянулся в луже супа, до крови прикусил язык и разбил бровь.
      Пришла мама и подралась с Ангелиной Петровной. Мама была моложе, но соседка относилась к более тяжелой весовой категории и имела значительный опыт поединков без правил. Почти каждый вечер она участвовала в спаррингах с собственным взрослым сыном. Я лежал в холодной перловке и с пола наблюдал за ходом боя. На девятой секунде первого раунда Ангелина Петровна послала маму в нокдаун, но тут прибежали соседи и остановили схватку.
      Мне было наплевать на кровь во рту, но я горько рыдал, потому что впервые понял одно: я никогда не смогу защитить маму. И в этот момент что-то в моем мирке сдвинулось.
      Мама и Ангелина давно разошлись по углам, меня переодели, и воцарилось перемирие.
      Так они думали. Все, кроме меня. У Петеньки появился личный враг. И все, что я мог, это сказать врагу нечто… сильнодействующее.
      Мне до смерти захотелось ей что-нибудь сказать.
      Поскольку денег на покупку новых книг в семье не водилось, то бабушка просто вываливала мне в кровать очередную стопку из дедовой библиотеки, не особо заботясь о ее содержимом. За прошлую неделю я прочитал книжку Беляева о человеке-амфибии, стихи Чуковского, еще толстую книжку Шукшина «Я пришел дать вам волю» и, для разнообразия, дедушкину монографию «Курс кожных болезней». Последняя произвела на меня неоднозначное впечатление. Я снова многого не понял и попросил принести мне книгу про слова.
      — Петя, в доме жрать нечего! — резонно возразила тетя Лида, набивая рюкзак стеклянной тарой.
      — Купи племяннику энциклопедию, — посоветовала бабушка.
      — Лучше я куплю ему колготки, — нашла компромисс тетка. Она тоже любила меня.
      — Воинствующая серость! — промолвила бабушка и задымила «Беломориной».
      Одна бабушка догадывалась, с какой скоростью я читаю.
      Почему я так четко запомнил тот день, и даже книжки? Нет, я не ударился головой о линолеум, когда упал. Просто во мне что-то переменилось. Я сидел и думал о человеке-амфибии, и Стеньке Разине, и кожных болезнях. Обо всем сразу. Но сильнее всего я думал о том, что не может не быть способа стать сильным и могучим, чтобы защитить маму и наказать таких, как Ангелина.
      Я ничего не придумал. Оно пришло само.
      Через какое-то время я встретил Ангелину Петровну на прежнем месте и сказал:
      — Робин-бобин-барабек, скушал сорок человек!..
      Соседка отнеслась к новости достаточно равнодушно. На кухне, кроме нас с ней, никого не было, если не считать дяди Паши. Дядя Паша мылся в ванной, отгородившись от мира синенькой занавеской.
      Он пришел с ночи, фыркал и плескался, как гренландский тюлень. Поверх занавески висели его цветастые трусы.
      — Фарисеи тебя слышат! — сказал я. — Мы заложники извращенных представлений. Робин-бо-бин-барабек, скушал сорок человек. Один подвенечный наряд на все случаи жизни. Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо. Человеческое тело вопиюще неэффективно. Много воды и много крови утекло со дня свадьбы Двойры Крик. Фарисеи тебя слышат…
      Столь содержательная речь не могла не найти отклика в жестокой груди соседки. Она выпустила из рук багровую свеклу и уронила в раковину нож.
      — Лидка! — заорала она, отодвигаясь под прикрытие серванта. И крик ее был подобен брачному воплю необразованной гориллы. — Лидка, звони Катерине, пусть заберет отсюда своего вонючего засранца! Совсем сдурели, семейка психов!
      На шум выглянул мыльный дядя Паша. От неожиданности он уронил шланг с включенной водой мимо ванны. Вбежала моя тетка и угодила ногами в струю кипятка. Тетка подпрыгнула и случайно сорвала занавеску ванной, вместе с карнизом. Ангелина Петровна увидела голого дядю Пашу и позорно бежала с кухни.
      Победа осталась за мной.
      Вечером бабушка и мама устроили дознание. Никто не мог понять, что так взбеленило Ангелину Петровну. Ведь она об меня не спотыкалась, и кресло загоняли теперь на законное место нашей семьи, вместо стула у крайнего столика.
      — Это наш стол, — заявила тетя Лида, — и не фиг залупаться! Петя будет сидеть там хоть всю ночь.
      Никто не понял, и сам я — тем более.
      Но свирепая соседка начала меня сторониться. Дальше произошло много всякого. Помню, приходил участковый, потому что сын Ангелины поджег двери. Потом арестовали дядю Пашу, он вынес с работы и пропил важную деталь от грузовика. Мама с тетей Лидой и бабушкой ходили на суд его защищать. Бабушка на суде выдала:
      — Кровавый молох Меченого катится по России!.. После чего судьи с перепугу дали дяде Паше условный срок, лишь бы не слушать бабушку дальше.
      — Венедиктовна, ну ты, бля, прямо как Цицерон! — похвалил вечером дядя Паша, угощая всех рябиновой настойкой.
      — Извольте грамотно построить фразу, — мрачно посоветовала бабушка, смакуя алкоголь.
      Иногда я думаю, что от бабушки мне кое-что передалось.
      Когда они уходили на суд, я подкараулил Ангелину Петровну, не выходя из комнаты. Имелось специальное приспособление, чтобы я мог позвать на помощь в случае пожара или другой беды. Я дернул за веревку, когда эта злобная ведьма возилась в коридоре. Дверь отворилась, и я звонко продекламировал:
      — Робин-бобин-барабек, скушал сорок человек. Побег не обезлиствел, зарубка зарастет. Так вот — в самоубийстве ль спасенье и исход? Все бы тебе, Хлопуша, душить да резать! Отчего вы ни разу не захотели, не попытались заглянуть в ту великую книгу, где хранятся сокровенные тайны мироздания? Фарисеи тебя слышат. Робин-бо-бин-барабек, скушал сорок человек. Перешагни чрез парапет чугунный, и даст тебе забвение вода. Робин-бобин…
      Немыслимая каша из цитат, непонятным образом отложившаяся в башке шестилетнего паралитика. Я не сумел бы внятно ответить, откуда взялась подобная ахинея.
      Но я хорошо представлял, зачем я это делаю.
      Мне нравилось, что ей нехорошо.
      Соседка застыла с кошелкой и зонтиком в руках. Сквозь дверную щель, из сумрачного коридора на меня уставился ее красный, опухший глаз. Где-то тикали часы. В тот момент она могла бы зайти к нам и запросто придушить меня подушкой. Но пожилая склочница ничего не сделала, она повернулась и ушла. Хлопнула входная дверь.
      Я сидел в кроватке, весь мокрый. Пот так и лил, словно мне пришлось катать тачку с углем. Я никогда так не уставал, даже в больнице, где по-всякому сгибают руки и ноги.
      Я точно не помню, но вроде бы подлавливал Ангелину Петровну неоднократно. Я ничего специально не сочинял и не записывал на бумажке. Тем более, что пальцы слушались все хуже, а еще начал искривляться позвоночник. Меня отвезли в больницу, и там сказали, что придется носить корсет. Но на корсеты тоже очередь. Так что мне было не до записей. Я вообще вспоминал о своем единственном враге, только когда мы сталкивались вплотную. Но самое любопытное, что соседка меня больше не сторонилась. Она молча выслушивала ту невразумительную белиберду, что я нес, иногда застывала на несколько секунд и уходила.
      Иногда Ангелина сама начинала что-то бормотать. Потом она приделала к своему холодильнику замок. Тетя Лида хохотала. Ангелина Петровна заявила ей, что отравить ее не так просто, у них не получится, потому что свою посуду она теперь держит в комнате и проверяет замки.
      Периодически они схлестывались на нейтральной территории, с мамой или теткой, но меня это не слишком занимало. Мне купили маленький радиоприемник на коротких волнах. Теперь я мог читать и одновременно слушать мировой эфир. По-прежнему одна лишь бабушка замечала, с какой скоростью я читаю. Еще я разгадывал для нее кроссворды. Удивительно, как у меня не вскипели мозги. В области абстракций бабушка держала явное первенство, но по фактическим понятиям я ее легко обошел. Моя память хранила такие нужные сведения, как названия Камчатских сопок, имена китайских императоров и британских премьеров с датами рождения и смерти. Я ничего не запоминал нарочно. Разве можно выучить латинские клички червей-паразитов, живущих в рогатом скоте?
      Кроме того, я начал читать на английском языке. Энциклопедию мне так и не купили, но имелся большой двухтомный словарь. К шестому дню рождения я с великими мучениями одолел роман Агаты Кристи в оригинале и потихоньку начал разбирать, о чем говорят дикторы английских радиостанций. Это не так уж сложно, ведь ежедневно они повторяют одно и то же, не хуже репетиторов. После Агаты Кристи я немедленно замахнулся на собрание стихов лорда Байрона. Слова оказались простыми, но смысл ускользал. Мне хватило благоразумия отложить книгу, но до сих пор, одиннадцать лет спустя, я могу по памяти прочесть половину «Чайльд Гарольда». Маме было не то чтобы наплевать, но она все глубже погружалась в себя. Язык не поворачивается произнести «погружалась в бутылку», хотя это правда.
      Спустя семь месяцев маму лишили прав на меня. Несмотря на плач бабушки и вопли тети Лиды, им также не доверили опекунства. Очередная комиссия утешила, что в дальнейшем возможен пересмотр. Но не скоро, потому что мама и тетя Лида дважды попали в вытрезвитель, а бабушку признали немощной.
      Вот и все. Начинался следующий кусок жизни, и дальше я помню все довольно ясно. В нашу квартиру, на улицу Розенштейна, я уже не вернулся, потому что дом пошел под расселение. Весь квартал, как выяснилось, долгие годы находился в зоне, опасной для проживания людей. Какая-то зараза в воздухе превышала норму в десятки раз. В больнице мне приходилось не так уж плохо, кормили и заботились. Только очень болела спина, и врачи собирались оплести мое туловище железными штырями. В те дни я много плакал…
      А навещали меня даже чаще, чем других ребят. Прямо напротив моей кровати стоял телевизор, и приемник разрешили оставить. Вот только с книгами было похуже, тетка привозила нерегулярно. Пока не приехали буржуи и не взяли шефство.
      Что еще? Смерть бабушки от меня скрывали. А маму упекли в диспансер для алкоголиков. Когда ей стало не о ком заботиться, она скатилась очень быстро. Навещала меня тетка. Положительные новости были редки, как орангутанги-альбиносы.
      Спустя три месяца после того, как мудрое государство решило меня опекать, соседка Ангелина Петровна выбросилась из окна. Она бы, может, и не погибла, не так уж высоко, но угодила под колеса грузовика. Прицельно бросилась; шофер тяжеловоза заработал предынфарктное состояние. Тетя Лида сказала, что «гнусная ведьма» месяц почти не выходила, затыкала щели под дверью полотенцем и выломала у себя в комнате все розетки. А еще она периодически застывала и шептала про каких-то фарисеев. Когда милиция взломала дверь, на обоях и на окне было множество надписей ручкой, помадой и фломастером.
      — Свихнулась, сучка! — незлобливо отметила тетка. — Сын у ней в тюряге, пила всякую бормотень, вот и тронулась!
      — А что она написала на стене? — Мне вдруг стало жутко интересно.
      Тетя Лида посмотрела на меня опасливо. Очевидно, ей пришло в голову, что не стоило делиться с впечатлительным ребенком подобными новостями. Но иных событий не произошло, а против соседей мы с ней всегда были союзниками.
      — «Робин-бобин», — нерешительно произнесла тетка. — Знаешь, глупость какая-то, вроде детской считалки. «Робин-бобин»…
      — Не надо! — истошно выкрикнул я, и сам испугался своего крика. Отчего-то мне совсем не хотелось, чтобы тетя повторяла эту присказку.
      Больше врагов у меня не было. Пока что не было.

3. МОЯ МАМОЧКА

      Милый Питер! Я купила покушать и, пока шла наверх, здорово перепугалась за свою память. Я не могу уверенно утверждать, что я тебе написала, а что только хотела написать. Мне теперь кажется, я просто раскачивалась перед экраном и мысленно разговаривала с тобой, забывая нажимать на клавиши. Все это очень плохо, симптомы отвратительные. Но я намеревалась рассказать тебе о маме.
      Моя мамочка.
      Я ненавижу ее. Да, вот так вот, люблю и ненавижу. Милый Питер, не обижайся, я ничего сама не знала. Ну, почти ничего, а потом стало уже поздно. Ты хороший, ты самый лучший в этом дерьмовом мире, и я очень-очень тебя люблю. Я попытаюсь рассказать все по порядку, то, что я не отважилась рассказать раньше.
      Моя мамочка. Она ведь красивая. Да, да, совсем недавно я задумалась и пришла к выводу, что она красивая. Она почти не толстеет и ходит в джинсах того же размера, что и десять лет назад, сама мне хвасталась. Когда мы ездим купаться, с ней пытаются заговаривать мужчины.
      Наверное, когда меня нет рядом, к ней тоже пристают. Но за маму можно не бояться. Бояться следует именно ее. Снаружи она славная, губы пухленькие, как у девочки, и выглядит не то чтобы беспомощной, а, скорее, доверчивой. Прямо как кинозвездочка пятидесятых, и прическа старомодная, и платьице бы ей очень пошло, и ужимки водевильные. Наверное, в моем возрасте ее тоже дразнили куколкой и дрались за право подвезти до дома. Но я не завидую тому, кто попытается сегодня залезть к моей мамочке под юбку.
      Года три назад мы возвращались с ней в Клинику. Дело происходило на стоянке аэропорта, на самом нижнем ярусе. Я стояла у машины и караулила открытый багажник с нашими вещами, а мамочка выуживала из багажника сумки и переставляла их на тележку, чтобы везти внутри аэровокзала. Когда она нагибалась, кофточка у нее на спине задиралась, и становилась видна полоска белых трусиков и место, где не было загара. Я думала о чем-то важном и не сразу заметила, как трое мексиканцев хихикают, сидя в машине, и что-то болтают на своем. Мама повернулась и начала толкать тележку в сторону лифтов. Как назло, вокруг никого не было, совсем никого, на стоянке нижнего уровня вообще мало народу. Только мы вдвоем, и троица придурков в разбитой тачке. Уж не знаю, чего они там торчали, возможно, покупали драг, или другие темные дела. Тот парень, что поднимал шлагбаум, находился далеко за углом и не мог нас заметить.
      Внутри меня все екнуло; я как почувствовала, что произойдет что-то нехорошее. А когда эта троица принялась размахивать руками и говорить всякие гадости, мне спину прямо холодом обдало. Но мексиканцы находились далеко и не видели маминого |лица, заслоняла большая пляжная сумка. Только когда она проезжала мимо них, парни засекли, что обращаются совсем не к девчонке, а к сорокалетней даме. Они немножко опешили, а мне стало смешно. То есть, не особо смешно, я не на шутку перепугалась, когда один из парней вылез из машины.
      За поворотом были три лифта, и ни один из них не ехал. Как назло, ну ни единого человека, чтобы позвать на помощь. А то, что придется звать на помощь, я уже и не сомневалась. Приятного мало — оказаться лицом к лицу с малолетним отребьем, такие парни вечно таскают ножи, а то и пистолеты. Маме оставалось шагов десять до угла, где поворот к лифтам и лестнице, там висела телекамера, но добраться до поворота она не успевала.
      Из помятого седана выбрался второй придурок и перегородил маме путь. Он ей что-то сказал, наверняка, какую-то гнусность, но я не расслышала. У меня была возможность — бросить открытый багажник с вещами и бежать вверх по закругляющемуся коридору, тогда меня наверняка схватил бы третий. Он тоже вылез и нацелился в мою сторону. Низенький, с черными волосами, завязанными в пучок, и висящими на заду джинсами. Парень точно наглотался чего-то, он даже не мог отойти от капота, его качало. Так и стоял, навалившись задом на машину, и ухмыляясь глазел на меня. Но я не побежала, струсила.
      Мне показалось вдруг, что весь мир вокруг исчез. Реальной была только бетонная коробка, несколько механизмов на колесах, и мы, впятером. И я вдруг представила, что так и будет продолжаться вечно, что никто никогда не выйдет из лифта и не приедет сюда на машине. Слишком тихо было, и слишком мы все застыли, в разных позах. Я испытала невероятный ужас, наверное, никогда до того я так не боялась, хотя в Клинике со мной много всякого происходило. Но в больничных условиях любая боль и страдание почти всегда прогнозируемы. Я знала заранее, что буду страдать, и готовила себя к этому. А еще я знала наверняка, что любая боль когда-нибудь кончается. Ты понимаешь, мой милый, что я имею в виду. Ты ведь знаком с болью не понаслышке.
      А тут все складывалось иначе. Я паниковала, потому что не видела конца кошмару. Господи, как я тогда перепугалась… Еще недавно я была невероятной трусихой, Питер.
      Но рассказ не обо мне.
      Тут мамочка крикнула, чтобы я не двигалась с места. Казалось, она только заметила, что здоровый боров в красной безрукавке тащит к себе ее сумку, а второй, с сигаретой, подставил ножку, чтобы тележка не могла ехать дальше, и хихикает, точно отвратительный гном. Он хихикал и никак не мог остановиться, тоже, видимо, укололся или нюхнул чего-нибудь. Такая противная круглая рожа с усиками, глаза, как ржавые шляпки от гвоздей, и штук пять цепочек вокруг немытой шеи. Готовый актер для фильма про серийного убийцу.
      Мама выпустила из рук сумку, так что длинный урод в безрукавке даже качнулся назад. Он ведь не ожидал, что добычу отпустят так легко. Точно так же он не ожидал, что ему покажут удостоверение. Я не знаю, что написано у мамы в этом кожаном портмоне, я никогда не лазила по ее карманам. Одновременно с удостоверением мама вытащила револьвер. Совсем малюсенький, он помещался в боковом отделении ее сумочки. Вот про револьвер я знала, такое не спрячешь. Мне категорически запрещалось к нему прикасаться, но я бы и без запретов не притронулась. Я же не мальчик, меня совсем не тянет к оружию.
      Мама сказала длинному, чтобы он медленно поставил сумку на землю и лег лицом вниз. Наверное, она произнесла это недостаточно грозно, ведь мама не училась в полицейской академии, хотя сейчас я уже ни в чем не уверена. Так или иначе, бандиты не испугались. Им показалось смешным, что пухлогубая дамочка с испуганными близорукими глазами тычет игрушечной пушкой и размахивает корочками. Возможно, они и читать не умели.
      Усатый гном заржал еще громче и шагнул вперед. Мама прострелила ему ногу. Потом она повернулась и дважды выстрелила в того вислозадого, что подпирал автомобиль. Этот качающийся тип, с хвостиком на затылке, успел вынуть пушку. И не маленький револьверчик, как у мамы, а тяжелый «Глок». Впрочем, мама не попала в него. Двумя выстрелами она разбила им лобовое стекло и фару. Вислозадый выпустил пистолет и быстренько улегся на бетон, укрывая голову руками. Длинный, с баулом в руках, нерешительно опустился на колени, а противный гном катался на спине, обняв коленку, и вопил, что «выпустит из этой сучки кишки».
      На выстрелы прибежали копы и всех, включая меня, положили на пол. Я долго ждала маму в коридоре участка, за компанию с лихими подружками байкеров, проломивших витрину в Экспоцентре. Питер, меня колотило так, что я не могла удержать в руке стаканчик с кофе. Огромная черная женщина, сержант полиции, гладила меня по голове и пыталась угостить шоколадом.
      Вокруг творилось что-то невероятное. Я почему-то представляла полицию эдаким тихим местечком, где под ленивыми вентиляторами сидят люди с цепкими глазами и изучают досье на террористов. Вероятно, в тот день звезды на небе разместились особенно неудачно, или на солнце что-то взорвалось, но коридор и обе камеры, где накапливают временно задержанных, были битком набиты вопящими оборванцами. Мне казалось, что они сейчас обрушат решетки и кинутся на меня. Какая же я была трусиха…
      Смешно сказать, любимый, но даже теперь, после того, как я собственными руками отправила на тот свет несколько человек, я продолжаю вспоминать те часы в полиции с дрожью. Может, это во мне действуют атавистические инстинкты? Помнишь, ты мне рассказывал про всякие рудиментарные штуки?
      Иногда я думаю, что и сама представляю собой порядочных размеров рудимент. Орган, который надлежало отрезать у младенца вместе с пуповиной, но его не отрезали.
      Просмотрели. Нет, не так. Хотели взглянуть, что же получится.
      Мне нельзя было сидеть в участке долго, мне требовался укол. А наш самолет улетел, и без мамы и без лекарств я становилась совершенно беспомощной. Мой личный мобильник, по которому можно было позвонить доктору Сикорски, остался в закрытой машине. Все против меня.
      Еще пара часов — и начнется приступ. А я натвердо помнила, с самых первых дней, когда научилась понимать человеческую речь, что ни в одну больницу мне нельзя. Любая больница для Куколки — это гибель. Когда-то я верила в физическую гибель и помню, как разрыдалась, когда мы с мамой стояли как-то на светофоре, она за рулем, а я — на заднем сидении, прилипнув носом к стеклу. Я тогда только научилась читать, лет шесть, наверное, было или около того. Я по складам прочитала, что было начертано на красивых белых воротах. Там находилась больница чего-то, имени кого-то… Неважно, но со мной случилась самая настоящая истерика. Позже мама потратила много времени, чтобы меня переубедить. Я больше не верила, что в больнице из меня немедленно выпустят кровь и горбатый гном будет хрустеть моими ушами, как чипсами.
      Теперь я знала, что я не такая, как все.
      И попав в руки к врачам, даже случайно, я исчезну. Им будет жутко интересно поглядеть, что у меня внутри. Ведь сладенькому доктору Пэну Сикорски интересно. Уже семнадцать лет прошло, а ему до сих пор интересно…
      Ах, милый Питер, опять не могу сообразить, я писала, или только думала. Курсор лежит на отметке «Отправить». Что я тебе отправила? Я же писала про маму.
      Потом я увидела возвращавшуюся маму, и она подмигивала мне. Нам вернули вещи и ключи от машины, и мы пошли к другому самолету. Мне показалось даже, как ни странно, что маму порадовало это маленькое приключение. А я дотрагивалась до нее и не верила, что мы обе живы. Ты представляешь, Питер, ее отпустили! Они отобрали револьвер, и на ее пальцах я увидела следы краски, они взяли ее отпечатки, но отпустили. Мама сказала, что доктор Сикорски позвонил кому надо и все уладил. Позже ее еще вызовут, но сейчас мы свободны. У Пэна Сикорски очень большие возможности по улаживанию проблем. На борту я долго смотрела в окно, не решаясь задать мамочке вопрос. Потом я не выдержала и спросила ее, случайно она выстрелила в стекло или нет?
      — Если бы он поднял пистолет, я убила бы его, — деловито ответила мама и намазала масло на половинку булочки. — Ты не хочешь перекусить, Дженна?
      Я еще хотела у нее спросить, что же такое написано в ее кожаном удостоверении, раз полицейские, ворвавшиеся в подвал, сразу ее отпустили.
      Будь осторожен с моей мамочкой, Питер. Подозреваю, что вам еще придется не раз пообщаться.
      Наверняка она захочет у тебя выпытать что-нибудь обо мне. Помнишь, я говорила, что ненавижу ее. Ни коем случае не передавай ей моих слов. И ни слова обо мне, чтобы она не догадалась о нашем союзе.
      Потому что я боюсь, как бы они не сделали тебе что-нибудь плохое.
      Моя мамочка очень красивая, как та тетка со змеями вместо волос, помнишь, ты мне рассказывал? Она сохраняет прекрасную форму, и если бы не остригла волосы, то могла бы сойти за киношную знаменитость. Но волосы ей мешают работать. А все, что мешает работе, должно быть удалено. Помнишь, мы еще с тобой спорили на тему женской красоты?..
      Я говорила, что хотела бы стать красивой просто так, для себя. А ты уперся, что внешность нужна женщинам только для того, чтобы привлекать мужчин и способствовать деторождению. Моя мама наверняка посмеялась бы над нашей полемикой. Для нее красиво только то, что функционально. Я правильно пишу это слово, Питер? Для мамочки все подчинено работе: она никогда не смотрит фильмы про любовь, не красит губы и не заходит в ювелирные магазины. Гулять с ней по городу — сплошная беда. В последние годы, когда я начала слегка соображать, я часто задавалась вопросом: а любит ли моя мама кого-то, кроме меня?
      Но тогда она должна себя чувствовать очень одинокой, а по ее виду не скажешь. Похоже, она никогда не чувствует пустоты. Меня пустота обволакивала ежедневно, пока не появился ты, мой хороший.
      Теперь у меня есть не только ты, многое поменялось. Но об этом после. Зато, когда появился ты, и я поняла, что влюбилась, стало уже неважно, близко ты или далеко. Понимаешь, что я хочу сказать? Ах, Питер, если бы я умела так красиво и умно все объяснять, как ты! Я хочу сказать, что когда любишь кого-то, значит, что любишь саму жизнь, и пустота убегает…
      Неужели, ты прав, Питер, и моя мама, как и остальные, тоже не любит жизнь?

4. ПАРАЛИЧ

      Куколка пытается мне объяснять, что такое одиночество.
      Это даже не смешно.
      Несмотря на ее сложности, девочка и близко не представляет, что такое настоящее одиночество, когда ты месяц за месяцем, год за годом проводишь в неподвижности. Слух невольно обостряется, ты слышишь возню сверстников в соседних с больницей дворах. Летом они азартно пробуют свои новые велосипеды, а зимой с хрустом режут лед на катке. Когда с тополей облетает листва, палисадник, перед окнами моей палаты, пропускает тысячи звуков с улицы. Я навострился различать марки машин по шуму моторов, а по лаю узнавал всех окрестных собак. Я слышал, как их подзывают хозяева, выучил их клички и повадки. Где-то неподалеку располагалась школа, из нее ко мне, год спустя, прикрепили учителей. Но за год я дошел до того, что по голосам и звуку шагов угадывал, наверное, половину учеников. Я никогда их не видел, но почти зрительно представлял эти микрогруппы, сложившиеся компании, и даже иногда улавливал отголоски их внешкольных планов и проказ.
      У меня были соседи по палате. Скучные и плаксивые. Сестры вывозили нас на прогулку, а за три года сменилось три лечащих врача. Появилась учительница, затем еще одна.
      И все равно, чувство одиночества заполняло меня до краев. Я безумно скучал по нашей суетливой, пропахшей вином и сырыми стенами квартире, где вокруг меня постоянно суетились родные и соседи.
      Что может знать Дженна Элиссон об одиночестве неподвижности? Когда твою грудь сдавливает жесткий корсет, солнце бьет прямо в глаза, а по ноге взбирается гусеница, но ты не можешь даже нагнуться, чтобы прогнать ее? Сестра оставила кресло возле клумбы, заболталась с сослуживцами, а тебе остается только зажмуриться, потому что солнце сместилось на небе и лупит прямо в физиономию. А если тебе не вовремя приспичило в туалет, то приходится терпеть, потому что никто не попрет тяжеленное кресло по ступенькам к лифту. Потому что в нашей больнице даже не было пандуса, и, выволакивая нас на улицу, санитары делали великое одолжение. И слово «больница» — не что иное, как неловкий эвфемизм, короткая ночнушка, не скрывавшая срама. В больницах лежат те, кто может выздороветь, а Дом инвалидов — это навсегда.
      Как могильная плита. Глаза уставали от чтения. С тоски я начал придумывать песенки и сказки, лишь бы хоть чем-нибудь себя занять. Я не мог проводить дни, уставившись в стену, как мои соседи. Одиночество держало лапы возле горла и неусыпно поджидало момента, когда я расслаблюсь.
      Я старался не расслабляться. Те, кто отдал мне свои клетки, выросли бы волевыми людьми.
      Наступил день, когда я заметил, что меня слушают. Постепенно сложился устойчивый круг поклонников. Нянечки начали собирать вокруг меня других детей, но приползали и взрослые. Я так много впитал из литературы, из радиопостановок и телевизора, что мог бы вполне обойтись без сочинительства.
      Но сочинять самому оказалось гораздо приятнее.
      Своего рода наркотик. Оно лилось из меня, а слушатели замирали с раскрытыми ртами. Я способен был их удерживать часами, на ходу выдумывая байки о волшебных лесных жителях и таинственных приключениях подземных карликов и космических рейнджеров. Среди персонала больницы не нашлось толкового психолога, который бы задался вопросом, как это возможно, чтобы по тридцать человек, детей и взрослых, часами, как приклеенные, слушали мальчишку-инвалида. Больные являлись даже с других отделений. Их не выгоняли, потому что так всем было удобно.
      Почти всем. Кроме сучки Марины. О ней чуть позже.
      Но один из молодых докторов записал мои байки на кассету, целых полтора часа почти бессвязной сказочной ерунды. Потом эта кассета сыграла роль, еще какую. Благодаря незнакомому аспиранту я вплотную познакомился с Фондом.
      Куколке, конечно, пришлось немало страдать, это верно. Но она родилась и выросла в стране, где люди в городах не знают, как это — посреди зимы оказаться без отопления и горячей воды. И уж тем более, она никогда не жила с тремя алкоголичками на пятнадцати квадратных метрах. И не делила десятиметровую палату с двумя малолетними дебилами. Она не знает, каково это, когда в палате постоянно разит мочой, несвежим бельем и рвотой из туалета по соседству, когда ниже этажом круглые сутки вопят и стонут, а дизельный грузовик разгружается дважды за день прямо под твоим окном, и после него становится невозможно дышать. И Дженне не приходилось иметь дело с нашими санитарками.
      Например, с такой стервой, как Марина.
      Но, если вдуматься, Марине я многим обязан. В конечном счете, я обязан ей тем, что переехал в Америку. А первое время, когда мы с ней схлестнулись, я рыдал оттого, что не могу перегрызть ей горло.
      Да, было и такое. Сейчас мне смешно вспоминать, как я бесился. Эта химера стала первым человеком, кого мне осознанно захотелось убить.
      Мне исполнилось девять лет, когда ее определили в наше отделение. Скорее всего, ее выгнали из другой больницы. Я не встречал за свою короткую жизнь более вредного и злопамятного существа. Наверное, внутри она была глубоко несчастна, но такое чувство, как жалость к посторонним, посетило меня совсем недавно. А восемь лет назад я мог пожалеть разве что маму и бабушку.
      Марина отличалась неприятной бесформенной полнотой, ходила вразвалку и непрерывно что-то жевала. Общаясь с врачами, неизменно смотрела в сторону. Нельзя сказать, что она ненавидела больных. Настоящая ненависть — слишком сильное чувство для злобной дворняжки. Ее выпуклая лоснящаяся рожа излучала единственный усталый вопрос: «Когда же, наконец, вы все передохнете, маленькие проклятые ублюдки?»
      Так что ненависть тут ни при чем. Обычная брезгливая неприязнь.
      Марина питалась в столовой с сестрами, но ухитрялась урвать из пайков, предназначенных для больных. Нет, она, конечно, ни у кого не отбирала пищу. Просто многие игнорировали ужин или просыпали завтрак, а она приносила с собой кастрюльку с крышкой. Не знаю, кого она подкармливала, возможно, собаку. Детей у нее не было, это я разведал наверняка, у другой нянечки. Впрочем, такая стерва вряд ли могла полюбить и животное.
      Все, что она делала, оборачивалось на зло нам. После влажной уборки мои книги, как бы невзначай, оказывались на высоком подоконнике, откуда сам я их достать не мог. Завтрак в ее смену приезжал едва теплый, а сменное белье почему-то сырое. Если кто-то из малышей по соседству начинал плакать, она могла часами листать журнал под лампой в коридоре. Утром она подолгу не выносила ночные горшки за теми, кто способен был сам осуществить туалет. Что касается нас, лежачих, то меня передергивает при одном воспоминании. Она не била нас, Боже упаси, но, встречаясь с ней глазами, хотелось заткнуться и ни о чем больше не просить. Сестер не хватало, а санитарок — и подавно. Марина прекрасно сознавала, что ее не выгонят. Зарплата позволяла ей спать посреди рабочего дня.
      Она стала моим личным врагом после того, как обидела Арика. Арик в палате был самый младший, года четыре. Он все понимал, но почти не говорил, в лучшем случае его можно было раскрутить на «да» и «нет». Его родители жили далеко в области, километров за триста, и могли посещать сына только по выходным. И то не всегда. Потому что у них росла еще маленькая дочка. Бабушка Настя, наша добрая санитарка, сказала мне как-то, что родители Арика специально завели еще ребенка, чтобы не сойти с ума.
      Например, как моя мамочка.
      Арик поступил к нам в период какого-то обострения. Когда он не плакал, то молчал, уставившись в одну точку. Очень боялся обходов и при первом появлении белых халатов начинал голосить. Успокоить его было крайне непросто. Надо отметить, что по сравнению со мной он выглядел настоящим богатырем; у него сохранялась подвижность всех конечностей. Вся его незамысловатая больничная жизнь подчинялась единому ритму — дождаться воскресенья, когда приедет мама. Если его мама по какой-то причине не приезжала, с ним случался тихий или громкий припадок. Арик начинал хныкать в воскресенье, уже часов с двух, а к ночи хныканье превращалось в протяжные рыдания. Ни я, ни наш третий сосед нормально спать уже не могли.
      И как-то случилось, что мама Арика не приехала две недели подряд. И на второе воскресенье упало дежурство Марины. Сестра отсутствовала. Нам предстояло терпеть Марину до утра понедельника, это означало, что меня не вывезут на кресле в соседнюю палату, а про прогулку на улице можно было вообще забыть. И про телевизор. Это означало,что ребят не пустят внимать моей очередной вечерней дребедени, в которой я нуждался, возможно, больше, чем благодарные слушатели. Потому что я хотя бы на время чувствовал себя востребованным. Если дежурство Марины падало на выходные, вольности не позволялись. Все сидели, как мыши. А если Марина надумает смотреть маленький телевизор в сестринской комнате, то возникнут постыдные сложности с уборной. С судном. С уткой. А еще хуже, если придется терпеть без утки.
      Арик позавтракал. Его мать все не появлялась. Он начал плакать, сначала тихонько, затем во весь голос. Марина мыла пол, я читал книжку. Марина сказала Арику:
      — Заткнись, пожалуйста, и без тебя тошно!
      Ничего страшного, подумал я, ее обычное раздраженное состояние. Потом она потопала, оставив нас задвинутыми в угол. Арик ревел все сильнее и доревелся до спазмов. Дело кончилось тем, что его начало тошнить, и весь завтрак оказался на одеяле и только что вымытом, чистом полу. Весьма неприятно, но я, в свои девять лет, насмотрелся картинок и похлеще.
      Тут вернулась жующая Марина, чтобы закрыть окно и вернуть кровати на места. Она мрачно огляделась и с чувством выругалась. Я продолжал читать, стараясь дышать ртом. От блевотины Арика здорово воняло.
      — Жрете, что не попадя! — сказала Марина. — Носят вам всякое дерьмо, будто столовой мало. Ты нарочно все загадил?! Не видел, что я убралась? Я тебе что, железная?
      — К нему мама не приехала, — попытался я смягчить обстановку, уже чувствуя, что сегодня с Мариной лучше не связываться. Возможно, ее пропесочило начальство, или позавтракала несвежими консервами.
      В тот день она словно сорвалась с катушек. Словно прогоркшая желчь, что ее переполняла, сорвала крышку и ринулась наружу.
      — А мне плевать! — выдохнула санитарка. — Теперь что, каждый будет мне на голову срать, к кому предки не приехали?!
      Арик продолжал дергаться и рыдать. Но я, как самый опытный, видел, что судорог уже не будет и приступ скоро закончится. Марина, бурча себе под нос, замыла пол вторично. И все бы, действительно, закончилось ничем, если бы Арика не вырвало вторично. От этого он сам еще больше напугался, стал всхлипывать еще громче и звать маму. Кроме «да» и «нет», это было третье слово, что он произносил.
      — Да не придет твоя мама! — закричала Марина и в сердцах шлепнула мокрой тряпкой по спинке кровати, отчего Арик залился пуще прежнего.
      В Марину словно вселился демон. Она принялась орать на мальчика, а он от этого плакал все активнее. У меня чесался язык крикнуть ей, чтобы заткнулась и ушла, если нервы не в порядке. Но я промолчал, я ведь тоже не хотел портить отношения с человеком, от которого всецело зависел. Тут Марина дошла до точки.
      — Да померла твоя мать! — выплюнула эта змея. — Померла, и не придет больше!
      Мне показалось, что я вижу, как из ее рта вырвал сгусток зеленого яда и устремился к забившемуся в истерике Арику. Мне показалось, что под лоснящейся жирной мордой я увидел ее истинную личину.
      Желтозубый оскал, но не волчий. Оскал гиены, трусливой пожирательницы слабых, которая нападает исподтишка и лишь на тех, кто беспомощен.
      После этого у Арика начался припадок, и гиена была вынуждена бежать за дежурным врачом. Мальчик прикусил язык. Успокоить его сумели только посредством укола. Марина бестолково металась вокруг и поглядывала на меня, не донесу ли я врачу. Я покосился на нашего третьего соседа. Он был отсталым, в свои семь лет с трудом понимал мои сказки. Двое врачей суетились вокруг Арика. Я поманил Марину пальцем и тихо, но внятно ей сказал:
      — Смерть жива! Безнадежный случай. Живой браслет вгрызается в запястье. Ты лежала на животе. Смерть жива. Запах бобового пюре с приправой из красного перца. Глаза твои выклюют черные хищные птицы. Синий циферблат на всех улицах. Поднимите мне веки. Смерть жива…
      Возможно, я произнес не это, а нечто совсем другое. Сложно сказать.
      Марина ничего не ответила, а один из докторов с соседнего отделения, что прибежал помочь, порывисто оглянулся. Молодой опрятный мужчина, с усиками. Стоит смежить веки, я и поныне различаю его удивленное лицо. Доктору что-то послышалось, он провел ладонью по волосам, несколько раз сморгнул и вернулся к пациенту. Один я заметил, что короткие волосики у него на затылке поднялись. Он что-то услышал, но невнятно.
      С ним все будет хорошо.
      Марина отошла, стуча зубами. Я откинулся на подушке в полном бессилии. Пот лил с меня ручьями, хотя окно так и не закрыли и в палате стоял собачий холод.
      Я уже забыл, что я только что сказал. Помнил, что на сей раз не вся фраза состояла из чужих цитат. Оно выскочило из меня, как и детские сказки. Непроизвольно. Я успел подумать, что, возможно, если смогу произнести нечто подобное, целиком состоящее из собственных мыслей, то тогда сумею запомнить. Или записать.
      Одно я знал наверняка. В этот раз оно стало сильнее.
      Через три дня Марина заступила на смену. К великому счастью, мама Арика навестила сына в понедельник и он сумел забыть воскресный эпизод. Но я не забыл. Я пришел к выводу, что с гиеной надо покончить. Пусть убирается из нашего отделения. Пусть надолго заболеет.
      Или сдохнет.
      Марина всячески меня избегала, но никуда не могла деться от своих профессиональных обязанностей. За день я четырежды успел передать ей, что приходило ко мне в голову. Странное дело! Она слушала и точно не слышала моих слов. Точнее сказать, слушала их не внешними ушами, а каким-то другим органом, спрятанным внутри головы. И этот орган вибрировал, все сильнее и сильнее. Как канат, удерживающий мачту парусника, в ночной шторм.
      Спустя три недели Марина стояла на переходе посередине Московского проспекта. Стояла в толпе, а потом сделала шаг вперед. Машины там несутся под восемьдесят, когда нет пробок.
      В больнице новости разносятся быстро. Я думаю, что многие тогда расстроились, хотя близких подруг у Марины не водилось. Расстроились многие но испугался один я.
      Всего лишь три недели. Рациональная часть моего сознания упиралась: «Ты здесь ни при чем! Ты не имеешь никакого отношения!..»
      Всего лишь три недели.
      Затем произошли три значительных события. Меня перевели из третьего сразу в шестой класс. Учительницы намеревались бороться за то, чтобы я сразу перешел в седьмой или восьмой, но у них не получилось отстоять мою ученость. Хотя я решал задачи за восьмой класс. В учебники девятого я не залезал, и не потому, что там ожидалось нечто невероятно сложное. Просто у меня хватало дел и помимо школьной программы.
      Одиночество понемногу отпускало меня. Я отвык от дома.
      После того, как маму вторично упекли, и на сей раз в психиатрическую лечебницу, меня навещала только тетка, и то все реже. Зато не кто иной, как тетя Лида, сумел добиться моего перевода в Москву. Фантастическое совпадение. Уверен, что в столице и без меня хватало своих увечных, но тетю неожиданно разыскал соратник нашего дедушки, тоже крупный медик. Очень старенький и почетный академик из столицы. На самом деле, разыскивали бабушку, потому что переиздавались какие-то дедушкины труды, и его друг решил отстоять проценты от публикаций.
      Но бабушка уже не нуждалась в процентах. Старичок-академик жутко огорчился и спросил, чем может помочь. Тетка заплакала и поведала о моих мучениях с корсетом, о постоянных болях и все ухудшающейся ситуации с левой рукой. Академик выяснил насчет государственной опеки, и меня увезли в Москву. Но не за счет государства, а на деньги Фонда.
      Появление Фонда и можно назвать третьим значительным событием. У них были свои врачи. Писали диссертации про таких, как я. Они посмотрели меня и разволновались.
      — Кто придумал заковать ребенка в броню? — спросил важный дяденька по-английски. — Вы посмотрите, что они сделали с его грудной клеткой!
      Никто же не догадывался, что я понимаю. А я к тому времени понимал и читал на французском и немецком. И потихоньку учил испанский. Но в Москве об этом понятия не имели, в историях болезни такие мелочи не упоминаются.
      Иностранная ватага довольно долго кудахтала вокруг меня, и я уразумел крайне неприятную вещь. Меня чуть не залечили до смерти, но не со зла, а ввиду разных методик. Просто на Западе уже лечили иначе, потому что у них были деньги. Но в Москве для меня лишних денег не было. Фонд занимался преимущественно консультациями по организации здравоохранения и внедрением программного обеспечения.
      Мне было одиннадцать лет. В этом возрасте девяносто девять процентов детей всерьез озабочены судьбами Гарри Поттера, Фродо и прочих невероятно важных для человечества персон. А собственные судьбы детей не занимают, ведь время катится так медленно! Я же, к одиннадцати годам, давно перестал ощущать себя ребенком, и меня всерьез волновало, как долго я сумею протянуть.
      Потому что такие, как я, обычно не живут долго. Я не вырос маленьким подлым эгоистом. Но я мучительно хотел жить, а не превращаться в говорящий придаток кровати. В столице чуть лучше кормили, и палата была посветлее. Прошел недолгий период, и ко мне вновь прикрепили учителей. Те же учителя приходили и к моим новым соседям, только я был единственным, кто прошел школьную программу за три года. Но это ничего не меняло. Потому что я подслушал разговор иностранных врачей и не находил себе места.
      Мне, как и раньше, приносили книги, и, кажется, впервые заинтересовались моими скромными способностями. Приходили врачи и студенты. Я попал не просто в больницу, а на кафедру, плотно подсевшую на соответствующей тематике. У меня появилось множество приятелей и ни одного нового врага. Я просил книги, и мне их с удовольствием приносили, в том числе медицинские. Спустя какое-то время я без помощи лечащего врача мог прочесть студентам и аспирантам лекцию о своей болезни и состоянии современной науки в целом. Я проглатывал все, что издавалось в России по насущной теме. Студенты слушали меня, открыв рот. По вечерам я, как и прежде, в Питере, устраивал художественные чтения. Ореол моей славы вышел за пределы кафедры и захватил институт.
      Но принципиально это ничего не меняло. Болезнь прогрессировала.
      Наступил великий день, когда в палату вкатили тележку с компьютером. Компьютер предназначался мне и был куплен благотворительной организацией. Старенькая маломощная модель, но вечерами, после ухода сотрудников, мне разрешали подключаться к Интернету. В палате нас лежало трое, и днем я не мог отказать товарищам по несчастью. Хотя со скрюченными конечностями не особо поиграешь во всякие там «Квейки».
      Что ни говори, а подарок снова походил на бинокль для слепого.
      Но вечером… По личному распоряжению главного врача в палату протянули телефонную линию из ординаторской, а молодые медики покупали мне карточки ночного Интернета. Конечно, мне, как и всем прочим, полагался своевременный отбой. Но ведь я отличался от прочих. Я помогал студентам с курсовыми работами, и не потому, что в одиннадцать лет глубоко разбирался в медицине. Просто моя память удерживала колоссальные объемы непонятных текстов. Лишь не так давно, буквально в прошлом году, я научился избавляться от лишней информации. Все эти годы через мой мозг катилась лавина и порядочно засоряла серые клетки.
      Теперь-то я умею фильтровать…
      Зато благодаря паутине я прочитал то, что мне не могли достать в библиотеках. Я прочитал достаточно, чтобы понять: невзирая на всеобщее плаксивое умиленье я навсегда останусь лишь забавным экспонатом.
      А я хотел работать. Да, да, не только жить, но и работать. В сети я отыскал множество возможностей для заработка, но проблема лежала в другой плоскости. Официально, по документам, я еще ребенок. Я не правоспособен. У меня нет и еще долго не будет стоящей профессии. Программирование? На это уйдут годы, и окончательно сядет зрение, и без того слабое. Я просто могу не дожить до момента, когда мной заинтересуется солидная фирма. Но лишь в солидной фирме я мог рассчитывать заработать денег на лечение за рубежом.
      Благодаря Интернету я отбросил всяческие сомнения. Мне отчаянно необходимо было заявить о себе, сделать так, чтобы меня забрали в заграничный медицинский центр. Вероятно, в Москве работали врачи не хуже заграничных, но они не владели и десятой долей средств, необходимых для реабилитации таких уродов, как я. Я уже знал, сколько стоит импортное кресло с аккумуляторами и телескопическим управлением. Я догадывался, что никакой фонд не выделит мне в столице квартиру на первом этаже со специально оборудованным туалетом и выездом.
      Но я ведь, черт подери, был гораздо умнее прочих пациентов. И я хотел вырваться. Ходить мне не суждено, это очевидно. Но чего-то я в жизни сумею добиться, если пойду на качественный прорыв.
      Я помню, как лежал глубокой ночью и пялился в потолок. Я спрашивал себя, что я, на самом деле, собой представляю. Хорошая память? Приятно, но никому не нужно. Пять языков? И без меня достаточно переводчиков, а карьера репетитора меня не вдохновляла. Читаю детишкам сказки собственного сочинения?
      Чушь. Строго говоря, я походил на процессор без монитора и клавиатуры. Колоссальная мощность с нулевым КПД. Я двигался в неверном направлении, а если взглянуть правде в глаза, то кружил на месте.
      Я честно спросил себя, что я, на самом деле, умею такого, что могло бы принести мне независимость, деньги и превосходное медицинское обслуживание. И не осмелился себе признаться.
      В то время я не знал, что мной уже интересуются. Люди из Фонда прокручивали пленки с записями моей болтовни. О гномах и драконах. О вирусах с упавшей кометы и плотоядных деревьях с Венеры.
      Эти парни кое-что засекли. Они держали след не хуже натасканных гончих.
      Они решили познакомиться со мной поближе.

5. РУДИМЕНТ

      Питер, знаешь, какое мое самое первое воспоминание?
      Игла.
      Что помнят нормальные дети? Улыбку матери, наверное. Или как они играли в манеже. Сложно сказать, я не помню, чтобы начинала с обыкновенных игрушек. Моими первыми игрушками были всевозможные предметы совсем из другой области.
      Я помню иглу, потому что с нее началась боль. Не так давно я спросила мамочку: какое право вы имели так мучить ребенка? Может, у меня из-за вас теперь неизлечимый невроз? Вот ты, Питер, прочитал мне столько захватывающего про неврозы и другие отклонения, что я поверила. У меня невроз, связанный с детскими комплексами. Но что мне не грозит, так это комплекс про того древнего парня, который убил отца. Ты так здорово рассказывал, а я опять позабыла…
      Они тыкали мне в руку иголкой, чтобы определить скорость отторжения инородного тела и скорость регенерации сосудов. Очень красиво, не правда ли? Словно речь идет о крысе…
      Мне, наверное, годика три или три с половиной. Мама отвлекает меня какой-то яркой игрушкой, говорит что-то вымученно-веселое, в то время как двое, за занавеской, занимаются моей онемевшей рукой. Страх номер один в моей жизни — люди в марлевых масках. Их глаза — словно пара донных рыб, что обитают на страшной глубине. Они плавают в сумрачном, сдавленном пространстве, они живут отдельной, равнодушной жизнью между надвинутыми на лоб шапочками и повязкой, закрывающей рот и нос. Они еще не начали ничего делать, а я уже стонала или подвывала. Каким-то образом я ухитрялась не разреветься. Ты представляешь, Питер, я не хотела, чтобы мама почувствовала себя неловко из-за того, что я такая плакса!..
      Я же не знала тогда, что мамочка с ними заодно.
      Они мне не делали больно. Я бы запомнила, если бы было очень болезненно. И впоследствии процедуры, подобные этой, происходили неоднократно. В последние годы я уже перестала обращать внимание…
      Мама крутила у меня перед носом каким-то идиотским котенком, или слоненком. Я отлично его запомнила: у зверя были выпученные глаза, словно ему врезали между ног, или он подавился рыбной костью. Ума не приложу, кто придумывает такие игрушки, что ребенок может испугаться в темноте!
      — Смотри-ка, Бобби говорит Дженне «Приветик!» — отвлекала меня мамочка. А я все равно постанывала, потому что за белой простынкой шевелились две тени в масках. Они меня привязали к столу, такой огромный стол, как в Голубой перевязочной, и прямо над головой висела шестиглазая лампа.
      Я чувствовала, как они трогали мою руку, привязанную отдельно, а затем появлялась игла. Шприц я не видела, но точно предвосхищала момент, когда он должен был воткнуться мне в кожу. Один раз, и другой. После этого рука онемела, я не чувствовала ее почти до плеча. И эти двое, в масках, могли делать то, что задумали. Потом они фотографировали, а я билась в кожаных петлях. А мама целовала меня и плакала.
      Хорошо, что им хватало ума спрятать за простыней то, чем они занимались. Наверное, в три года я лишилась бы рассудка, а сейчас могу лишь улыбнуться. Ничего особенного они не совершали. Втыкали в обезболенную руку иглу и засекали время, как долго она выходит. У обычного человека этот процесс занял бы несколько дней и сопровождался бы нагноением. Из меня игла выходила за несколько минут.
      Они так нуждались в замерах, в прогнозах, в динамических построениях! Год за годом они регистрировали мои способности к заживлению, или как правильно назвать. Спустя время я спокойно переносила подобные процедуры без всякой простыни, и когда добренький Пэн Сикорски втыкал в меня что-то, мы даже ухитрялись болтать. Мама при этом давно не присутствует. Наверное, все-таки неприятно, когда режут ее ребенка!
      Я как-то спросила Сикорски, почему нельзя было меня усыплять. Он сказал, что полный наркоз еще никому не шел на пользу. И сам мне показал на снимках, что происходит с веной. Если пережать сосуд, то у любого теплокровного существа образуется гематома, а кровь начинает искать обходные пути. Соседние вены берут на себя часть нагрузки, пока все не придет в норму. На такую операцию у организма уходит порядочно времени.
      Я видела снимки. У меня после перекрытия вены в течение минуты образуется новое русло. Иногда я думаю, что Сикорски дорого бы дал, чтобы проткнуть мне сердце и посмотреть, что из этого выйдет.
      Очень скоро ему представится такая возможность.
      После этого мама вытирала мне лоб салфеткой и гладила мне волосы. Я до сих пор помню запах духов, которыми она пользовалась четырнадцать лет назад, и помню прохладную ткань ее белого халата. Я думаю, что она меня все-таки любила и страдала вместе со своим ребенком.
      Но простить ее невозможно, потому что она знала, кого родила, и знала, что ее ребенок будет страдать. Я на тебя здорово разозлилась, Питер, когда ты заявил, что матерям надо прощать. Помнишь, ты еще удивился, почему я такая злая? Я же не могла тогда с тобой поспорить, потому что твоя мама начала пить с горя и не бросала тебя. А главное — она же не нарочно рожала будущего инвалида.
      Моя мама отчетливо представляла, чем все может закончиться. Я помню, что перед тем, как переехать на юг, в Джексонвилль, она отвезла меня на первую серьезную операцию. Я подслушивала, как они говорят обо мне. Они спорили и ругались. Мне показалось, что мама несколько раз всхлипнула. Наверное, именно тогда они получили снимки и обнаружили, что программа модуляторов дала сбой.
      Мама сказала:
      — Не исключено случайное рудиментарное образование…
      — Почему ты обзываешь меня «рудимент»? — строго спросила я. Мама засмеялась, а сладенький Пэн Сикорски подарил мне леденец. Он вечно таскал мне сладости.
      — Я тебя не обзывала! — отговорилась мамочка, — Ты уснешь, а когда проснешься, все уже будет в порядке, и мы сразу поедем. У Дженны в животике есть одна лишняя маленькая штучка, которую надо убрать. Иначе моя Куколка будет очень болеть…
      Теперь я могу тебе рассказать. Вот только выпью немножко, для храбрости. Не беспокойся, милый, я не стану алкоголичкой. Просто не успею, они найдут и убьют меня гораздо раньше…

6. КРОЛИК В СТРАНЕ УДАВОВ

      Когда хотят написать о благородстве, часто втыкают фразу насчет того, что выбор есть всегда. Мол, у человека всегда остается лазейка, чтобы не чувствовать себя законченным подлецом. Например, повеситься. Или броситься грудью на пулемет. Или публично покаяться.
      Мне не в чем было каяться, когда меня нашел этот человек. Доктор Бинченто. Я сразу же понял, что меня нарочно оставили в саду одного, дабы он мог подойти и обстоятельно со мной побеседовать.
      — Добрый день, Питер! — ласково обратился он. — Я знаю, что ты неплохо говоришь по-английски, так что обойдемся без переводчика.
      Он представился сотрудником организации с непроизносимой аббревиатурой, которая помогает одаренным детям, имеющим проблемы. Сердце мое екнуло. Я отложил журнал. Этого человека я видел впервые.
      Хрустящий синтетический халат, под ним ослепительно белая рубашка, с распущенным узлом галстука, изумительно белые зубы. Это я сейчас привык к штатовской стоматологии, а тогда меня поразил его сверкающий рот. Я не дал ему больше тридцати пяти и ошибся на семь лет. В докторе Винченто соединялась итальянская и ирландская кровь с легкой примесью чего-то смугло-экзотического. Тут я угадал, я хорошо разбирался в национальных отличиях. Один из его прадедов приплыл в Штаты на доске с острова Гаити.
      — Вы лечите церебральный паралич? — спросил я.
      — Этим заняты мои коллеги, — улыбнулся Винченто. — Меня гораздо больше интересует то, что ты умеешь.
      Он сразу ударил в точку. Я почувствовал легкое головокружение. Этот человек никогда раньше не появлялся, но каким-то образом узнал про меня. И узнал про меня что-то такое, ради чего пересек океан.
      Винченто сказал, что ему позвонил врач из благотворительного Фонда, что патронировал нашу больницу. Они сделали несколько видеозаписей и отослали их в Штаты. Чистая любезность, сказал Винченто. Профессиональная взаимопомощь. Тридцатиминутная кассета, на которой я вещаю свои небылицы про лесных троллей и озерных духов. Вокруг рассказчика — человек двадцать, включая персонал. На другой кассете я, без подготовки и бумаг, непринужденно толкую студентам о рефлексотерапии. И еще одна короткая запись. Сказка о похождениях отважного кролика в стране удавов.
      Во время чтения этой сказки я, помнится, немного перегнул палку. Сочинял, как всегда, на ходу, погнался за дешевыми эффектами, или настроение было плохое, но малыши начали плакать. А мои сверстники, и даже те, кто постарше, просили прекратить, но не уходили. Подросткам ведь так нравится щекотать себе нервы. Плач услышала старшая сестра, прибежала и напустилась на автора. Ни до того, ни после такого не было. Я почувствовал себя жутко виноватым, что испугал маленьких.
      И еще кое-что.
      Кролик в стране удавов. Чтоб мне треснуть, если я помню этот сюжет. Вот так всегда, родилось — и почти сразу куда-то испарилось. Не успел записать или быстренько озвучить — считай, пропало. Я как-то раньше не задумывался, что должно быть иначе. То есть не возникало вопроса, почему не забываются чужие романы, или песни, а свое тут же рассыпается…
      Я слушал этого лощеного типа, а голова моя звенела, как старинный арифмометр. Я перебирал в памяти больничный и кафедральный персонал. Кто же записывал на магнитофон наши сходки, причем тайно? И кроме аудио, ухитрились произвести видеозапись. Камеру я бы сразу заметил, стало быть, законспирированный оператор пользовался скрытой аппаратурой.
      Зачем? Я ведь ничего не скрывал. Стало быть, один из сотрудников Фонда постоянно работал в нашей больнице? И, в числе прочих, выбрал для отправки именно эту запись, где я невольно напугал своих соседей…
      — Меня летом повезут в Евпаторию! — доложил я. — Там гидромассажи и грязь. Если вы не лечите мою болезнь, то чем вы можете помочь?
      Доктор Винченто распахнул зубастую пасть еще шире. Мне показалось, он хочет нагнуться и перекусить мне шею. Мы, как и прежде, оставались наедине. Других ребят повезли обедать, а меня как будто забыли. Беседа проходила на круглой вытоптанной лужайке возле крошечной клумбы. Отсюда веером разбегались сырые, пропитанные вчерашним дождем дорожки. На липах только начали распускаться почки, парк просвечивал насквозь. На крылечко нашего корпуса, сердито размахивая руками, выскочила медсестра и загнала последних курильщиков внутрь. Это дало мне лишний повод удостовериться в возможностях гостя. Он словно купил у институтского начальства права на мое время.
      — Ты великолепный рассказчик, Питер! — похвалил гость. — Видишь ли, у нас по всему миру много друзей. Мы им платим, чтобы они сообщали о талантливых ребятах вроде тебя, попавших в беду. Не обязательно находящихся на лечении… — Он продолжал растекаться, а я вдруг уловил, в чем отличие его подхода. Мы были едва знакомы, а этот человек разговаривал со мной как со взрослым…
      — Есть ведь много людей, Питер, живущих в ужасных бытовых условиях, и им никогда не раскрыть свои способности. Впрочем, ты ведь и сам из неблагополучной семьи, верно? Мы стараемся найти таких ребят и помочь им. Внушить им веру в себя и обеспечить будущее…
      — Что вы от меня хотите?
      — Питер, в нашей клинике имеется специальная аппаратура. Мы очень внимательно изучили пленки с твоими… выступлениями и обнаружили экстремально высокий уровень воздействия на настроение окружающих. Ты понимаешь, что я хочу сказать?
      — Нет. — Я действительно не вполне понимал, но хотелось мне в тот момент только одного: чтобы он поскорее оставил меня в покое. Поверх фланелевой пижамы меня почти до горла укутывало шерстяное одеяло. Я напоминал застрявшую в коконе бабочку, улитку, переросшую размеры раковины. Собеседник не оставил меня в покое. Вместо этого Винченто передвинулся в тень и уселся поудобнее.
      По размокшим вафельным крошкам вышагивал одинокий, колючий грач. Из морщинистых луж, как потрепанные вулканы, торчали сугробы. В сотне метров две мумии из общей хирургии осваивали титановые протезы. Если бы мой новый знакомый очень захотел, то смог бы, наверное, похитить меня. Просто выкатил бы через задние ворота…
      — Хорошо, Питер, я тебе объясню. — Винченто был терпелив, как спустившийся ангел. — Я много лет исследую нервные заболевания подросткового и детского периода. Ты ведь неплохо разбираешься в медицине?
      Я предпочел промолчать.
      — Есть много причин неврозов, — мягко продолжал американец. — Одни возникают вследствие болезни, другим способствуют внешние факторы.
      Скажем, плохая неуспеваемость, раздоры в семье, недостаток тепла со стороны старших родственников. Многообразие подобных заболеваний отражает неисчерпаемое богатство нашей психики, поэтому сложно говорить о конечной статистике. Сколько будут жить люди, столько врачи будут изучать нервные проблемы детей. Но иногда возникают обстоятельства, когда внешний фактор невозможно установить. Человек плачет — и не может объяснить, что произошло. Или отказывается кушать, замыкается в себе, хотя нет никаких видимых посылок. Нет разочарований в любви, достаток в семье, непьющие, любящие родители…
      — А при чем тут я? Вы считаете меня сумасшедшим?
      — Ни в коем случае. Ты же видишь, я перед тобой ничего не скрываю, потому что ты слишком умен и раскусишь любую хитрость. Мы посмотрели видеозаписи, прогнали компьютерную модель. Затем наш коллега, с разрешения руководства этого института, изучил поведение больных, регулярно приходивших слушать сказки.
      Ты не безумец, Питер, но некоторые пациенты после общения с тобой приходили в сильное волнение, а младшие детишки проявляли все признаки нервного расстройства…
      Он выждал, давая мне время прийти в себя.
      — Это ерунда! — не очень решительно заявил я. — Если кому-то стало плохо, то почему же доктора не заметили? Такого не может быть. Я не придумывал никаких ужастиков!..
      — Может, Питер, еще как может, — укоризненно выпятил губу Винченто. — А ваши доктора ничего и не заметят, поскольку почти все твои соседи и без того достаточно больные люди. Извини, не принимай это на свой счет! Заметить можно, если точно представлять, что именно ожидается. После того как был получен первый видеоматериал, мы направили специалиста для выборочного контроля за ребятами, которых застали возле тебя. Ты помнишь, в корпусе апробировали новое томографическое оборудование? Я с большой радостью могу сообщить тебе, Питер, что наши предположения подтвердились. Острый невроз длится пару суток и исчезает без последствий, если его не отягощать. — Он замолк, испытующе глядя мне в глаза.
      Я почувствовал, как по спине струйками течет пот. Впервые в жизни я боялся человека в белом халате.
      — Например, — равнодушно добавил Винченто, — если не внедрять впечатлительному человеку в мозг одну и ту же мысль на протяжении нескольких недель или месяцев. Это тема моей диссертации, Питер. Уж поверь, опыт имеется. А подростки, они такие впечатлительные…
      У меня заболел живот, и с невероятной силой потянуло на горшок.
      — Ты записывал свои фантазии, Питер?
      — Очень редко. Рука устает…
      — А мне говорили, что ты пишешь.
      — Ну, это не для всех… — Я застеснялся. — Это так, иногда стихи, или песенки…
      — Песни?! — невероятно оживился Винченто. — Ты сочиняешь песни? Это здорово! Нельзя ли взглянуть? Честное слово, я не буду смеяться.
      — Да ладно вам! — Я отбивался, но все равно было приятно. — Музыку же я не могу сочинить. И я все выкидываю!
      — А вот тут ты ошибаешься. Музыку сочинять совсем несложно, и я мог бы тебе помочь. Но к этому мы вернемся позже. Ты говорил, что сам не можешь вспомнить собственных сказок?
      Ничего подобного я ему не говорил, это точно. Но американец не дал мне открыть рот.
      — Я хотел бы, чтобы ты сам послушал. Дай знать, если заметишь что-то необычное. — Он вытащил из кармана портативный магнитофон. Не плеер с наушниками, а миниатюрный кассетник с крохотным монодинамиком слева.
      — Наушники не годятся! — точно уловив мою панику, предостерег американец. И, больше ни о чем не спрашивая, нажал кнопку.
      Что я мог возразить? Заткнуть одно ухо здоровой рукой? Изобразить истерику, умолять его отпустить меня в палату? Очень глупо. Он ведь понимал, что я давно вышел из детского возраста. А я понимал, что так легко он не отвяжется. И кроме того, если честно, меня завораживала эта запись…
      Раздался мой собственный голос, искаженный техникой, слишком тонкий и дребезжащий. С некоторым ужасом я убедился, что впервые в жизни слышу этот текст. Ни намека, ни клочка не зацепилось.
      Чужое, дурацкое фэнтези.
      Фабула не блистала оригинальностью. Три отважных мореплавателя находят старую пиратскую карту и отправляются на поиски некоего сакрального знания, заключенного в осколках магического кристалла. Очевидно, кристалл здорово перемололи, а затем рассеивали над землей с орбиты. Короче, нить повествования можно было вести бесконечно. Недостатка во вредных монстрах и злопамятных чародеях тоже не наблюдалось. Средней паршивости квест, годится без ограничений по возрасту…
      — Вот здесь! —Доктор Винченто перемотал запись. Я не сразу уловил, что он имеет в виду.
      — Разве ты сам не замечаешь, Питер? — В голосе доктора сквозило неподдельное изумление. Впервые с начала встречи из-под казенного расположения выглянул ученый фанатик. — Вот здесь, Питер! И снова! Неужели ты не слышишь?!
      Я напрягся изо всех сил, но лишь с третьей попытки неясный шумовой фон превратился в слова.
      — …Чевирра-антоток-римисс-с…
      — Это ведь не я? — Сердце нагнало мне под черепную коробку излишек крови.
      — Ты, Питер!
      — Но таких слов в русском не существует…
      — В английском тоже. Кстати, Питер, я вообще не знаю русского языка. В данном случае это совершенно неважно. Эти отступления, назовем их так, не связаны с речевым восприятием. Не перебивай, послушай дальше.
      Еще десять минут записи, и снова я не уловил ничего необычного.
      — Потрясающе! — Винченто расстегнул халат и окончательно развязал галстук. Теперь мы потели с ним на пару. Облака его дезодоранта грозили навсегда отшибить чувствительность моей носоглотки. — Пройдемся второй раз, медленно, ладно?
      Я безвольно кивнул.
      — Там… там еще встречалось?
      Шесть или восемь раз.
      — То же самое?
      — Нет, разное. Я не уверен, что для тебя это безопасно. Очевидно, мозг блокирует сигнал, вступает в действие защитная подпрограмма.
      — Это вроде как у женщин, которых в детстве изнасиловали, и они не могут вспомнить?
      — Ты неплохо подкован, Питер! — Винченто промокнул пот со лба. Солнышко пригревало нас сквозь голые ветки, первые, одуревшие от зимнего сна, мухи вяло ползали по одеялу. — Я же говорю, нет смысла водить тебя за нос.
      Мы попробовали вторично, в замедленном режиме. Мой фальцет превратился в тягучий баритон. Всякий раз, когда доходило до контрольной точки, что-то рассеивало мое внимание, буквально уводило в сторону…
      — …Анбиз-за… рюэкри-амбизза-ставпол-лисс-с…
      И тут же, без всякого перехода, нормальный текст. Сердце молотило в висках, периферическое зрение на несколько секунд потеряло четкость. Впечатление было такое, словно я глядел на кустарник сквозь длинную трубу: в центре четко, а по краям расплывчато.
      Американец убрал магнитофон.
      — Я хочу помочь тебе, Питер. — Винченто закинул в рот жвачку. — Мы все хотим тебе помочь. И не надо так волноваться. Я уверен, что ты и сам догадывался о своих необычных способностях. Но то, что может показаться вредным или даже опасным, достаточно легко обратить в пользу.
      — Я сойду с ума?
      — Выбрось эту ерунду из головы…
      — Я должен молчать, чтобы не навредить остальным?
      — Опять ты ошибаешься. Вовсе нет. Напротив, что касается психотерапии, у тебя замечательные перспективы. При соответствующей тренировке ты мог бы многого добиться. Закончить университет, получить степень, лечить больных с отклонениями. Первое время я мог бы выступить твоим научным руководителем, скажем так, агентом. Семья единомышленников, Питер, сообщество друзей, где никто не будет замечать твоей инвалидности. Ты обретешь семью, которой у тебя никогда не будет здесь.
      — Ты ведь чувствуешь себя одиноко, Питер? Ты чувствуешь, что мог бы добиться большего, чем посвятить судьбу прогулкам вокруг этой клумбы? — Винченто небрежно качнул носком изящной туфли в сторону пятна вонючей слякоти, закованного в бетонную чашу. В качестве озимых клумбу щедро засеяли окурками и кошачьим дерьмом.
      Винченто нанес мне удар ниже пояса. Наверняка он читал мою историю болезни и общался с нашими врачами. Он появился удивительно вовремя, когда я находился на грани. Никакие коллективные посиделки, и даже компьютер, не спасали меня от ноющего чувства бездарно убегающих дней. Дней, которых мне отпущено меньше, чем другим.
      Я просто хотел жить. Чуть лучше и чуть интереснее.
      — Мне жаль, если я тебя напугал, Питер, но мне бы не хотелось, чтобы между нами возникли недомолвки. Я вообще сторонник искренних отношений с детьми. То, о чем я тебе рассказал, должно остаться между нами. Я тебе сейчас подробно объясню, что будет дальше.
      Первый вариант. Ты начнешь замыкаться в себе, бояться собственного голоса, будешь опасаться принести вред соседям. В результате доведешь себя до психоза, твое одиночество превратится в навязчивую фобию. Ты попадешь к психиатру, которому хватает возни со здоровыми детьми. Я имею в виду, с ходячими детьми. Допустим, ты чудом найдешь человека, который тебе поверит и заинтересуется.
      Чем это закончится? Тебя изолируют окончательно, хотя в России не найдется ни средств, ни соответствующих методик для изучения феномена. Я уже не говорю про уникальную аппаратуру. Для сравнения — бюджет клиники, где я работаю, превышает бюджет всей системы здравоохранения Москвы. Ты навсегда останешься зависимым от санитаров и этого монстра… — Он постучал волосатым пальцем по массивному подлокотнику моего кресла. — Второй вариант, Питер. Я предлагаю тебе работу…
      — Вы шутите? Мне всего тринадцать лет. У меня даже нет паспорта.
      — Документы не играют роли. Ты можешь попасть в Америку, в превосходный южный климат и получить первоклассное обслуживание. Твоими нервами и костями займутся лучшие специалисты. Параллельно мы с тобой вместе, как единая команда, попытаемся разобраться, что творится в твоей умной голове. Мы постараемся придумать, как повернуть феномен на пользу людям.
      — На пользу? — вырвалось у меня.
      — А как ты думал? Твои предыдущие, с позволения сказать, опыты носили спонтанный и неорганизованный характер. Возможно, благодаря тебе мы сумеем найти ключ ко многим недугам в психической сфере. Но я повторюсь. Никто тебя не неволит, мы заключим самый настоящий контракт на работу. Если тебе не понравится в Штатах, ты вернешься домой. А если понравится, то получишь гораздо больше того, что получают американские больные твоего профиля. Долговременный контракт, дом на побережье океана, электрическое кресло, постоянных помощников, а главное — свободу. Автомобиль с собственным водителем, возможность путешествовать на самолете. И наконец… — Винченто наклонился ко мне вплотную. — Если ты получишь официальный статус, ты когда-нибудь сможешь забрать свою мать. Я знаю, что она лишена родительских прав, но это неважно, когда есть деньги.
      Я посмотрел вокруг себя затуманенным взором. Внезапно окружающая обстановка представилась мне в совершенно ином свете. Грязевые потеки на больничных окнах, потрескавшиеся стены, прогнивший мусорный бак с ошметками бинтов. За ржавой оградой парка, ворочая серое месиво, ползут заляпанные, угрюмые автомобили. В клубах смрадного выхлопного дыма прогуливается несовершеннолетняя мамаша с коляской и бутылкой пива в руке. А на третьем этаже, в спертом вонизме, меня поджидает родимая панцирная койка и пускающий слюни сосед в памперсах…
      Медленное гниение. Я даже не могу отравиться.
      — Я смогу забрать маму?
      — Питер, я не Бог, но нет ничего невозможного. Если ты получишь гражданство…
      — А с моим врачом я могу поговорить?
      Конечно. Никаких тайн. Но если ты это сделаешь, то наживешь множество завистливых врагов.
      Я вздрогнул. Наживать врагов не входило в мои планы.
      — И что от меня требуется?
      — Для начала я поручу тебе небольшую работу на компьютере. Набор простых тестовых программ. Я думаю, за неделю ты управишься. Я понимаю, что наличные деньги тебе ни к чему, но оплата уже произведена.
      — Как это?! — Мне казалось, что я сплю и никак не могу очнуться.
      — Двести долларов получит твоя тетя в Петербурге. Остальное ждет тебя в палате. — Винченто взглянул на часы, встал и бережно покатил мое кресло к подъезду. Навстречу нам, дожевывая обед, уже выползали на перекур ходячие больные. — Позволь, я отвезу тебя, мы совсем заболтались…
      — А как я узнаю, что мне делать?
      — Твое задание уже пришло. Открой свою почту. Пароль «Крепость».
      Черт побери! Этот человек знал мой электронный адрес, знал о моей семье…
      Что он еще пронюхал?
      Винченто подержал мою хилую клешню в горячей ладони и удалился, помахав сестре. Та кивнула и посмотрела на меня, как на инопланетянина. Минутой позже я понял, что привело бедную девушку в ступор. Над моей постелью, на гибком шарнирном соединении, нависал подвижный столик. На столике красовалась включенная «Тошиба» последней модели, с огромным экраном и сложным многокнопочным джойстиком на длинном шнуре. Помимо клавиатуры имелось еще одно, дополнительное устройство вроде портативного сканера. Лазерный карандаш, или что-то в этом роде… Я читал о подобных штуках. Новейшая японская разработка. Переводит ручные каракули в машинописный текст. Помимо фантастического ноутбука в палате оставался и прежний компьютер.
      Сестричка, в почтительном молчании, переложила меня на кровать. Только сейчас, оторвавшись от электронного чуда, я обратил внимание на другие сногсшибательные изменения в обстановке. До обеда нас было трое. Теперь малолетний олигофрен справа исчез. Вместо его койки появился еще один столик, низкий, вроде журнального, и тоже на колесиках. Так, чтобы я мог дотянуться.
      С нижнего яруса столика выглядывал японский магнитофон и целая стопка дисков. Как раз та музыка, что мне нравилась… Наверху лежала пирамида книг, именно те, о которых я мечтал. Батарея муссов, яблочных пудингов и фруктовых пюре без сахара. Сквозь стеклянную дверь пялились соседи по коридору.
      Но главное потрясение было впереди. Я просунул ладошку в кожаную петлю джойстика. Устройство действовало как телескопический собачий поводок. Стоило коснуться большим пальцем сенсорной кнопки, как петля сжалась, прочно и удобно зафиксировав руку вокруг рукоятки. На экране, в графе меню, моргал флажок.
      «Проверьте вашу почту».
      Я остолбенел. К ноутбуку тянулся всего один, силовой кабель. Винченто подключил меня к спутниковому Интернету!
      Некоторое время я колебался, затем набрал побольше воздуха и ввел указанный моим благодетелем пароль.
      Я опасался, что меня ждут вовсе не тестовые программы для выяснения уровня интеллекта. Возможно, внешне что-то похожее, но на самом деле совершенно иное. Но я не хотел об этом думать. Мне исполнилось тринадцать лет, и я хотел жить. А еще я хотел вытащить маму.

7. ЧЕРНАЯ ДЫРА

      До девяти лет я пребывала в полной уверенности, что мой папа погиб во время взрыва на химическом заводе, и мои проблемки со здоровьем связаны с аварией. Так говорила мама, когда я спрашивала. Она показывала карточку отца и просила меня не напоминать ей слишком часто. Согласно ее первой легенде, прожили они совсем немного и даже не успели привыкнуть друг к другу.
      Поэтому о папе ей рассказать было нечего. Зато, по причине его смерти, мы получили значительное возмещение и потому живем припеваючи. Про мамочку я знала, что она работает медсестрой в какой-то военной структуре, в госпитале для солдат, пострадавших на учениях. Что-то в этом духе. Ребенку непросто понять, а еще тяжелее кому-то внятно пересказать.
      Все продумано очень умно.
      Так вот. Не было никакой аварии. Ты оказался прав, ведь это ты первый придумал устроить «независимое расследование», тебе так нравились фильмы про смелых репортеров, помнишь? До девяти лет я верила, что родилась в Джексонвилле, куда мамочка переехала после аварии, потому что получила страховку и смогла купить дом. Мы действительно жили в Джексонвилле, один год они даже пытались отдать меня в школу. Знаешь, как этот ублюдок Сикорски называет то время в своих отчетах?
      «Вынужденная интеграция»!
      То есть тосковать годами в Крепости — это не вынужденное, а ходить в школу с другими детьми — опасно и чревато. Ты же все понимаешь, милый Питер!
      Мамочка говорила, что папа работал, а она ждала моего появления на свет и вроде как сидела дома. А потом я родилась. Когда произошла трагедия на производстве, предприятие закрыли, и жителям стало негде работать. Я верила, что родилась в маленьком городке, которого нет на картах, потому что папин завод вырабатывал что-то секретное. Ей заплатили страховку и обязали никому не рассказывать. Полный бред, правда?
      Короче говоря, внятно я помню себя уже по Джексонвиллю. Тогда тянулся довольно спокойный период, почти полтора года, мы не летали в клинику, меня не кололи и не мучили разными приборами, потому что я не падала, и мама отправила меня в настоящую школу.
      — Кем работают твои родители? — спросили меня девчонки. Я сказала, что отец погиб, а мама — медсестра в военном госпитале.
      — В каком госпитале? Разве у нас есть военный госпиталь?
      Я пожала плечами. Большую часть времени мама проводила со мной, ведь я же была ребенком с отклонениями, и маме разрешали работать лишь пару дней в неделю. Ежедневно приходилось измерять мне температуру, и давление, и иногда брать кровь из пальчика. Но я воспринимала это как должное, я же не хотела упасть и снова надолго оказаться в палате, по соседству с Константином. Правда, там была еще Таня, по Тане я скучала, но никому не могла о ней рассказать, мама мне запретила. Одной девочке, Лиззи Николсон, я все же рассказала, она тогда стала моей единственной и самой близкой подругой, но Лиззи подняла меня на смех, и мы чуть не поссорились навсегда. Я тогда поняла, что мамочка права, и до тебя, Питер, ни с кем про Таню не говорила. Мы с ней знакомы очень давно, еще по клинике. А потом и ее привезли в Крепость.
      Помнишь, в первый день, когда мы познакомились, ты спросил, почему заперли дверь столовой? Ты приехал на кресле в столовую, там были другие ребята, и Таня — в том числе. Я тебе расскажу, почему нельзя держать двери открытыми. Видишь ли, у нее очень неординарное заболевание. Она трусит перед новыми людьми, и трусит настолько, что…
      У Тани есть родители, отец и мать, и один раз я видела обоих, они приезжали в клинику на белой длиннющей машине. В клинике — не как здесь, там навещают, можно приносить фрукты и посидеть в парке. Они прикатывали из Мемфиса, раз или два, пока я спала с ней в одной палате, и мама Тани постоянно плакала.
      Таню нельзя оставлять одну, она выключается. Я не знаю, Питер, как это правильно обозвать, но ты умный и, возможно, читал про такие дела. Она младше меня на год, но может вести себя как древняя старуха, может выключиться на улице и забыть, кто она, откуда и куда идет. Ее родители не могли или не хотели за ней всю жизнь присматривать, и не мне их винить. Но у Тани был еще один пунктик, о котором я тоже узнала от мамочки, полгода назад, а тогда и в голову не приходило.
      Когда на Таню накатывало и она терялась, она начинала жутко паниковать, пыталась спрятаться от всех. Короче, впадала в ступор. При этом она ухитрялась делать так, что ее никто не замечал.
      Представляешь, Питер? Она могла усесться где-нибудь на тротуаре, забиться в комок и трястись целые сутки от страха, а ей никто даже не мог помочь, или позвать полицию, потому что попросту не видели. Она заставляла людей себя не видеть. Так мне сказала мамочка, но она не упомянула маленькую детальку, которая все меняет.
      Прохожие не просто не замечали Таню. Все гораздо хуже. Она заражает окружающих своей паникой. В клинике с ней такого не случалось, потому что в корпусе все знакомые, и все с ней ласково обращались. А дальше садика она не выходила. Она ведь боится оставаться одна. Но когда ее перевезли в Крепость, один раз случилось так, что Таня оказалась в одиночестве, посреди коридора первого этажа. Питер, ты понимаешь, к чему я веду.
      Коридор первого этажа, он самый широкий и самый неуютный, потому что без окон, и стены выкрашены темной краской. Даже меня охватывает неловкое чувство, когда приходится там бывать.
      Таня успела привыкнуть, и целую неделю с ней жила мама, так что все расслабились и не стали ее запирать. Зачем запирать человека, который и сам не сделает шага наружу? У нас ведь такой замечательный парк, правда, Питер? А Таню невозможно выманить даже на крыльцо. Это ужасно…
      Одним словом, за ней никто особо не следил, и девочка научилась сама добираться из столовой и медблока к себе в палату. Научилась ездить на лифте, но однажды перепутала этаж. Всего-то навсего, нажала не ту кнопку, но задумалась и вышла наружу. А лифт уехал. Как назло, кому-то понадобился. Она осталась одна, наедине с темным коридором. И единственное окно, в самом дальнем конце, где гудит кондиционер.
      Ее хватились очень быстро, сестра на посту засекла, что ребенок не появился в своей комнате. Кроме того, в лифтах тоже стоят камеры. Это я тебе на всякий случай говорю, чтобы ты не надеялся остаться один. Здесь негде остаться одному, так уж все устроено. Потом прокручивали запись, девочку сразу заметил, на экране, охранник второго поста. Потом он понял, что с ней что-то неладно. Таня уселась на пол и забилась в комок. Парень не должен был сам ничего предпринимать, достаточно было позвонить. Но что-то у него в мозгу закоротило, он покинул пост и отправился ей помочь. Он решил, что у нее беда с желудком, или кто-то обидел…
      Спустя десять минут уже искали самого сторожа. Его нашли лежащим, в таком состоянии, будто дали по башке дубиной. Еле откачали, и на службу парнишка не вернулся. Таня настолько его испугалась в темноте, что выплеснула весь заряд своего страха на единственного человека. Видимо, он подошел к ней вплотную и попытался дотронуться. Таню вернула на место доктор Сью, она умеет ее успокаивать лучше всех.
      Милый Питер! Какая я была глупая до встречи с тобой! Я думала только о себе, мне казалось, что весь мир вращается вокруг моих переживаний и моих операций. Мне стыдно признаться тебе, о какой ерунде я скорбела. Например, я рыдала из-за шрамов, что не могу раздеваться на пляже, что все будут показывать пальцем, а парни вообще не захотят на меня смотреть. То есть это, конечно, не глупости, это вполне естественно, но до тебя я придавала слишком большое значение ерунде… Это ты меня заставил задуматься насчет Тани и насчет остальных. Ты первый заметил, что девочку, с ее заболеванием, вполне могли бы содержать родители, люди совсем не бедные.
      Так вот, Питер. Постарайся не оставаться с ней наедине, пока она не станет тебе доверять. Тот охранник… Во время нашего последнего разговора с мамочкой, когда мы чуть не подрались, она проговорилась. Тот охранник, что хотел погладить Таню по голове, он все еще здесь, в корпусе «А». Только больше не работает, он уже нигде не сможет принести пользу…
      Как ты думаешь, ребенок со старческим слабоумием заинтересовал бы Сикорски или доктора Сью? Или Константин, с его радиацией в крови и мертвыми мышами? Про бедненького Константина я тебе еще расскажу. Или Роби, парень под шесть футов, который не может поднести ложку к носу и мочится в штаны? А кто живет в корпусах «А» и «В», Питер? И как туда вообще пройти? Я не хочу тебя пугать, я просто хочу, чтоб ты мне поверил.
      Так вот, я тебе недорассказала про школу. Эта девчонка из моего класса, Лиззи Николсон. Честно говоря, она была порядочной склочницей, но у меня до нее вообще не наблюдалось подруг, и я этой дружбой очень дорожила. Все началось тогда, когда Лиззи купили компьютер, и мы начали с ней играть в шпионов, как раз посмотрели фильм про Джеймса Бонда. Мы набирали имена общих знакомых и делали вид, что взламываем файлы русской разведки. Таким образом мы довольно легко «рассекретили» предков Лиззи. Отец ее работал шефом издательства и писал статьи по истории индейцев, одним словом, это оказалось не так уж сложно, но страшно забавно.
      — Теперь отыщем твоих стариков! — великодушно предложила Лиззи.
      — Давай! — опрометчиво согласилась я, не представляя, чем это может закончиться. Лучше бы я тогда отказалась…
      Спустя минуту обнаружилось, что об отце я не имею малейшего понятия. Черная дыра — ни имени, ни места похорон. Подруга глядела на меня как на ненормальную. В нашем классе было достаточно неполных семей, но все девчонки знали своих отцов. Потеряв изрядную долю энтузиазма, мы принялись отыскивать мамочку. К слову сказать, мама Лиззи тоже обнаружилась легко. Фирма, где она работала, не скрывала списка сотрудников. К профессиональным сведениям добавились данные страховой фирмы, домовладельца и еще множество упоминаний.
      Честно говоря, я почувствовала себя не вполне уютно. Оказалось, что взрослый человек в нашей стране похож на бабочку, приколотую под лампой. Если правильно поставить вопрос, об американском гражданине можно узнать все. Но только не о моей мамочке.
      На нее не распространялись страховки городских компаний. Дом, в котором мы жили, сдавала компания, зарегистрированная за пределами США. Моя мама не посещала врачей, не пользовалась кредитами в местных магазинах, а наш зеленый «Додж», согласно номерам, принадлежал совершенно незнакомому лицу из другого штата. Никаких военных госпиталей в ближайшей округе не обнаружилось.
      Как и военных баз. Я высказала разумное предположение, что все военное надежно спрятано, и всяким дурочкам, вроде Лиззи Николсон, нечего совать нос в государственные секреты. На что подружка решила обвинить мою маму в шпионаже. Меня это задело, мы позвали ее старшего брата. Брат подошел к проблеме с другой стороны и попросту запросил поисковые системы, о которых мы и не слыхивали. Я же знала мамино полное имя.
      Угадай, Питер, что мы нашли? Правильно, сперва ничего.
      — Подумаешь! Твоя мать не такая уж важная птица, — сказал Боб. — Давайте лучше искать компромат на директора школы!
      Но в этот момент система выдала очень странное сообщение. До того странное и непонятное, что я взяла листок и переписала, чтобы потом показать маме. По памяти воспроизведу неточно:
      1. Барбара Ф. Элиссон «Роль стволовых клеток в…»
      2. Барбара Ф. Элиссон «Гемопоэтические структуры…»
      3. Барбара Ф. Элиссон «Подбор реципиентов в процессе синтеза…»
      И так далее. Около десятка статей в разных специальных журналах, названия которых я до сих пор толком не произнесу. Ученая степень, доктор кафедры молекулярной биологии, два университетских образования. Кое-что было на немецком, одно издание — на французском языке.
      У нас отвисли челюсти. Если раньше Николсоны шутили насчет шпионажа, то теперь оба затихли и разглядывали меня с опаской. Ты же знаешь, Питер, я не вундеркинд в плане интеллекта, по сравнению с тобой полный ноль, но и в двенадцать лет нетрудно сообразить, что патронажные медсестры редко участвуют в международных семинарах. Одно словечко, впрочем, я узнала. Как-то случайно, кверх ногами прочитала в бумагах у прелестного доктора Сикорски.
      «Генетические отклонения». Я пришла домой и сказала: — Ты меня обманываешь, ты не медсестра, ты работаешь у Пэна.
      Меня так трясло, я была буквально на грани, я ведь ее так сильно любила, а тут свидетелями конфуза стало долбаное семейство Николсон. Хотя зря я так, Лиззи была хорошей подружкой, она до тебя была моим единственным другом…
      Мамочка не стала ничего отрицать. То есть она, конечно, была ошарашена, она не представляла, что ребенок вдруг проявит такую прыть, но в тот момент, я думаю, ее больше пугало, как бы у меня не началась истерика и не пришлось бы вызывать бригаду из Клиники. Тоже смешная картинка.
      Мы трижды летали туда на маленьком частном самолете, и я как-то так уверилась, что это норма, мамочка звонит, и нас уже ждут… Я ей все это высказала. Она посадила меня на колени, успокаивала гладила по голове, она любила и любит меня, Питер. Несмотря на то, что я ее ударила.
      Я спросила ее, почему она скрыла, что работает с доктором Сикорски, и почему, если она там работает, то ко мне приходит не каждый день? Она честно, насколько она тогда могла себе позволить быть честной, сказала, что работает в другом корпусе, а сейчас ей разрешили быть со мной. Целый год. И это была правда.
      Потому что я и была ее главной работой. Ее исследованием.
      Мамочка обнимала меня и втолковывала, что чужим людям совсем необязательно совать нос в то, чем она занимается, потому что это сложная наука, и не все это любят. Тогда я спросила ее об отце. Я спросила, где и как погиб папа. Она напряглась, потому что понимала: если не ответить правильно, ребенок назавтра снова полезет в сеть, и найдутся желающие ей помочь… Я думаю, в тот день мамочка с удовольствием бы придушила обоих Николсонов. Но она опоздала. Она призналась, что никакой катастрофы не было и отца обнаружить мне не удастся. То есть отец, конечно, существовал, но в виде шифра в банке спермы.
      Тогда она мне просто сказала, что полюбила одного парня и не береглась, хотя и знала, что у них все ненадолго. Хотела, чтоб я родилась, очень хотела дочку. Я кое-как успокоилась. Сам понимаешь, Питер, за один день героический образ отца, погибшего при взрыве на рабочем месте, сменился образом прохиндея, бросившего мою мать в положении.
      В этих-то вещах я уже соображала.
      Ночью я лежала, глядя в потолок, и ко мне внезапно пришла другая мысль. Если не было никаких вредных химических выбросов, если никто не покушался на мое будущее здоровье, то почему я такая, как я есть? Почему у меня шрамы на спине, над которыми смеются в школе? Почему мне нельзя переутомляться? Почему мне перекачивают кровь и втыкают иглу в позвоночник? Почему я падаю? И наконец, почему у меня дважды меняются зубы?
      Я никогда не ходила с классом к дантисту, мы всегда делали это в Клинике, но я уже знала от подруг, что зубы должны меняться лишь раз. В детстве перемучиться, и оставшуюся жизнь не расставаться с жевачкой и зубной щеткой. Мои зубы меняются до сих пор.
      Во мне многое меняется.
      Извини, Питер, я отлучилась купить себе пива. Да, да, не ужасайся, я пью настоящее пиво. Здесь напротив меня один только парень, стучит по клавишам, точно пулеметчик. Он похвастался, что его подружка улетела учиться в Париж, и теперь они переписываются каждый день. Как было бы здорово переписываться с тобой и тоже вместе слетать в Европу! Ведь если бы твой доктор Винченто разрешил, мы могли бы улететь вместе…
      Так вот. В следующий класс я перейти не смогла, мне опять стало плохо, и мы вернулись в Клинику. Мама теперь перестала скрываться, мы виделись ежедневно, она работала в другом отделении, но с собой меня никогда не брала. Один раз она не приходила три дня, а когда пришла, лицо и руки у нее были исцарапаны. Она так и не призналась мне толком, кто ее царапал, но не стала врать насчет кошки. Потому что я бы ей все равно не поверила. А ночью я проснулась от собственного крика, едва не захлебнулась.
      Мне приснилось, что это я, маленькая и беспомощная, лежу, привязанная к койке, под огромной яркой лампой, а надо мной ,склоняется мамино лицо, и в руке она держит что-то изогнутое и блестящее. Вроде это я, и в то же время не я. Я кричу, я пытаюсь умолять мамочку не делать мне больно, но в глазах ее вижу лишь любопытство. Ей так интересно, что у меня внутри…
      Потом мне стало совсем худо, очнулась после операции. Потом они начали колоть меня этой дрянью, от которой сутки болит все тело, так что и думать ни о чем не можешь. Двое учителей в клинике занимались со мной по основным предметам, но отстала я почти безнадежно.
      К тому моменту, как привезли тебя, я всерьез раздумывала о том, чтобы пробраться на кухню и пырнуть себя разделочным ножом.Я бы туда проникла. Ведь все любя

8. ЧЕРНОЕ КРОШЕВО БЕЛОЙ ЭМАЛИ

      Первое задание доктора Винченто оказалось совсем не тем, чего я ожидал. Я полагал, что придется отвечать на вопросы типа «Что вам напоминает эта клякса?» или писать напротив «коровы» о своих молочных ассоциациях. Вместо этого я попал на парад клипов отечественных рок-групп. А если точнее, то совсем и не клипов, а обрывков любительских записей с концертов. Отвратительное освещение, рывки камерой, убогие спецэффекты. Тексты сумбурные, занятного содержания, некоторые не в рифму, но с чувством.
      На первый взгляд мне показалось, что все коллективы примерно одного направления, достаточно жесткий панк. Но попадались и группы, тяготеющие к нацистской символике, хотя явно это никак не выражалось. Несколько команд эзотерического толка, тщетно подражавших творчеству БГ. Были и такие, кто активно «косил» под «Агату», «БИ-2» или «Алису».
      Я не слишком хорошо разбирался в роке, да и теперь не преуспел в этом направлении. Но общее впечатление складывалось удручающее. Мне понравились многие стихи, порой я наталкивался на сильные голоса и неплохие аранжировки, однако сама подборка этих исполнителей, даже не второ-, а скорее третьестепенных, наводила на мысль о безумном продюсере, устроившем не менее безумный кастинг. Названия некоторых команд я слышал и раньше. Общее впечатление — даже не агрессивность, нет. Порой песенки звучали очень грустно и не наводили на мысль о насилии.
      Что-то иное, я никак не мог поймать смысл. А смысл в этой какофонии, безусловно, присутствовал и совсем не заключался в проверке моих извилин. Я никому бы не признался, но сам мечтал иногда, что сочиняю песни в рокерском духе. Вот было бы классно, мечтал я, чтобы какая-нибудь известная команда согласилась спеть мои стихи! Пусть не называют имени автора и не пишут на кассетах, главное — чтобы все слышали. Главное, что я буду при деле! Доктор Винченто — единственный, кто меня почти моментально раскусил.
      Оказалось, что быть докой в рок-культуре и не требуется. Следуя заданию доктора, надлежало просмотреть и прослушать песню единственный раз, затем свернуть экран и вывести следующее окно. Там возникали столбцы фотографий малого формата, на которых были засняты пацаны и девчонки, мои сверстники или чуть постарше, выглядевшие так, словно собрались на парад молодежной моды. Кроме того, лица на кадрах изобиловали пирсингом, а тела — татуировками. Сотни, может быть, тысячи фоток, а на экране возникали одновременно полтора десятка. Инструкция требовала, чтобы я, не раздумывая, ткнул курсором в то изображение, что первым пришло мне в голову. После нажатия кнопки изменить было уже ничего нельзя. Картинка исчезала навсегда, как и видеосессия предыдущих певцов. Вторично запустить клип я не мог. Работать приходилось по памяти. После парада ультрасовременных, гротескных нарядов, в которых я тоже ни черта не понимал, моему взору предстала цветная геометрия. Полный бред, свистопляска цветов, треугольники, призмы, конусы, и все это снова в бешеном темпе. Я щелкал наугад.
      Или не наугад?..
      Щелчок курсора. Снова фотографии. Все подряд. Огромные ярко-синие губы с зажатой сигаретой. Девчонка в трико, верхом на дуле танка. Мертвая утка.
      Машущий крыльями самолет. Совокупляющиеся сороконожки. Подводный ядерный взрыв.
      Слон с отрубленным хоботом. Балерина, танцующая с горящим чучелом. Конвейер по сборке каких-то моторов.
      Беззубая улыбка татуированного старика. Чернокожий ребенок на надувном матрасе, в открытом море. Разрезанный вдоль батон, густо облитый майонезом.
      Борец сумо, фехтующий шпагой. Египетская пирамида с окнами. Прыгун на вышке, над пустым бассейном. Чугунная гантеля, изъеденная червями…
      Не думать.
      Нажимать, не раздумывая.
      При выполнении следующего теста пришлось нацепить наушники. После нашей встречи с американцем я немножко опасался звуковых воздействий, но все обошлось. Самые разные голоса, женские, детские, мужские, хриплые и звонкие, нежные, чарующие и противные, повторяли одну и ту же музыкальную фразу из песни прослушанной мной группы.
      Нажать, не раздумывая…
      Когда все закончилось, я посмотрел в угол экрана и крайне удивился, что потратил всего два с половиной часа. Мне казалось, что пытка продолжается неделю. Я кликнул на «Отправить».
      Ночью, после массажа, после этих жутко неприятных процедур и мазей, когда все было кончено, я лежал в постели и не мог заснуть. В ушах хрипели стонали и повизгивали звездочки русского рока. В большинстве случаев снимали прямо в залах, скорее всего, в клубах. Я мог только предполагать, ведь никогда не буду приглашен в подобные заведения. По крайней мере, здесь, в Москве. Я видел битком набитые залы, потные радостные хари, сцепленные над головами руки. Значит, я просто «не догоняю», я отсталый, раз не могу понять музыки моих сверстников? А ведь еще вчера мне казалось, что я люблю музыку и разбираюсь в ней. Видимо, ошибкой было то, что я пытался перевести тексты на язык здравого смысла…
      «Ты зарежь меня, мама, я тебя ненавижу…»
      «Три невесты смеются у свежего гроба…»
      Наверное, они впечатлительные, а я — нет, я совсем зачерствел в кресле…
      Наутро меня караулило новое задание. Винченто не появлялся. Я попытался робко провентилировать вопрос насчет моего загадочного работодателя во время обхода. Лечащая врач и прикрепленные ко мне аспиранты кивали на заведующего кафедрой. Я спросил, куда девался Яков, мой сосед. Мне ответили, что освободилось место в девятой палате. Это могло означать что угодно. Или в девятой уплотнили, или кто-то умер. Я точно знал, что никого из отделения не выписывали.
      Таких, как мы, уже никуда не выписывают.
      Приковыляли ребята — поинтересоваться насчет вечерних посиделок. Меня бросило в дрожь при одной мысли о неподвластных заклятиях, слетавших с языка. Чтобы не вызывать бурю обид, я подарил в уголок отдыха магнитофон с дисками и раздал все диковинные консервы. Аудитория все равно обиделась, но мне уже было не до них. Я поймал себя на том, что рвусь к новой работе и… жду денег. Еще не приступив к следующему тесту, я попал на удочку азарта.
      Нет, мне совсем не мерещились дорогостоящие подарки. Собственно, я ни в чем не нуждался. Какие потребности могут быть у лежачего инвалида? Просто мне… Просто я впервые ощутил, что со мной кто-то по-настоящему общается. Я больше не был одинок, вот и все. И никаких высоких слов о свободе выбора. Отодвинулись в сторону ежедневные мучительные процедуры, утомительная и бесполезная гимнастика, начинавшиеся пролежни, Я механически отдавал свое тело, но душа витала неизмеримо высоко. Винченто спасал меня от обреченности.
      Этого я никогда не забуду.
      Мне стало наплевать на высокие слова. Где-то далеко, на другом конце отраженного от спутника радиолуча, сидел человек и ждал от меня выполнения поставленной задачи. Никакого шпионажа, диверсий или пропаганды против нашей Конституции. Ничего такого гадкого, иначе бы я отказался.
      Так я рассуждал четыре года назад.
      Откуда мне было знать, чем все кончится?
      Я ввел пароль. На этот раз задание в большей степени походило на традиционные психологические тесты, как я себе их представлял. Слева возникало слово или выражение, а справа — несколько других слов, на выбор. Я ненадолго задумался, как же Винченто поймет, ведь все на русском языке…
      Первым пунктом шла фраза: «Черное крошево| белой эмали». И варианты ответов:
      1.Рукав на три дюйма длиннее руки…
      2.Стекают по склонам стоны весталок…
      3.Клекот молчаний твоих…
      4.Брюхом наружу, звезда…
      5.Желтоглазые дыры воды…
      Где-то полчаса я не нарадовался. Затем мне стадо ясно, что задание с рок-исполнителями было на ступень проще. Черт побери, я предпочел бы снова послушать дурацкие песенки без рифмы вместо того, чтобы до полного отупения перелистывать бессмысленный набор символов. Мне пришлось прерваться на процедуры, затем на обед и тихий час. Никто не отменял железного правила: больше трех часов в день у экрана торчать не позволялось. Одним словом, я угробил три дня, пока закончил. Полторы тысячи раз кликнуть джойстиком, чокнуться можно! Но я не собирался халтурить и жать наобум. Мне казалось, что халтуру мигом распознают. Когда я добрался до спасительного «Отправить», в голове моей звучал единственный вопрос: «И кому же было не лень все это сочинять?»
      На следующее утро мне принесли посылку. В кожаном футляре прятался заряженный мобильник. Я не умел им пользоваться и попросил показать одного из практикантов. Оказалось, что финансовый лимит неограничен. Только звонить мне было некому. От тетки я получил письмо, что мама, после ремиссии, опять угодила в психушку. А на новой квартире, где гужбанила тетя Лида, связь давно отключили за неуплату.
      Я крутил в здоровой руке бесполезное для меня чудо цивилизации, как вдруг телефон задергался и огласил палату чирикающей синкопой. С перепугу я его чуть не выронил. Впервые в жизни мне позвонили, тут любой бы свихнулся! По счастью, единственный сосед, с которым я делил палату, где-то катался. У него шевелились обе руки, и частенько навещали родичи.
      Задыхаясь от собственной важности, я приложил трубку к уху.
      — Как дела, Питер? — слышимость была такая словно Винченто находился в соседней комнате. — Ты герой, справился на «отлично»!
      — Вы вправду так считаете?
      — Результат выше всяких ожиданий. Питер, я сейчас нахожусь в Сакраменто и начинаю заниматься нашим делом. Если ты не передумал?
      — Нет, — сказал я. — Я не передумал.
      — Вот и замечательно. Не слишком переутомляй глаза, они тебе еще пригодятся. Следующий тест тебя уже ждет, только пароль другой. Прочтешь его в бумажке, приложенной к телефону.
      Я заглянул в коробочку и увидел маленький листок. После этого дня и в течение шести месяцев, пока шло оформление моих документов на выезд, Винченто всякий раз менял пароли. Это походило на шпионскую игру и порядком нервировало меня, но доктор был непреклонен. Он заявил, что никто не должен совать свой нос в компьютер без меня.
      Кроме пароля на листочке имелось нечто вроде инструкции по пользованию трубкой. При нажатии на клавишу «2» раздавался звонок в тетиной квартире, в Питере. Если она оказывалась способна разговаривать и находилась дома, то мы мило болтали. Винченто покрыл ее телефонные долги в шесть тысяч рублей. Но очень скоро тетку опять отключили. На клавишу «3» отзывалась моя мама. Когда могла общаться, и когда ей доверяли телефон. Американец ухитрился и ее обеспечить трубой. Я позвонил маме один раз, послушал ее сонный, заторможенный голос и ничего не сказал. Я боялся, что разревусь и наживу припадок. Но пришлось согласиться: «работу» мне оплатили по-царски.
      На клавишу «4» отзывался человек из Фонда, работавший в Москве, а на «1», естественно, отзывался сам доктор.
      Ему я позвонил после того, как у меня пытались спереть компьютер. Буквально в тот же день невидимые агенты Винченто подсуетились, и в палату доставили маленький, но очень тяжелый сейф. Могу только представить себе, как замаслили парни из Фонда кафедральное и институтское начальство, чтобы те закрыли глаза на мои неслыханные привилегии. Я быстро навострился складывать ноутбук и убирать в железный ящик. Ключик болтался у меня на шее.
      В последующие дни я читал намного меньше, чем обычно. Я почти полностью забросил японский язык и кино. У меня существовал список из шестисот фильмов, которые следовало обязательно посмотреть. По крайней мере, сто пятьдесят, тех, что Винченто отметил двойной звездочкой.
      Парень с незапоминающимся лицом, вроде бы медик, а вроде бы и нет, но в халате, подбрасывал мне деньжат от Винченто и регулярно осведомлялся о потребностях. Я возвращал ему деньги назад и просил купить фильмы и фруктов для всего отделения. Таким образом, наличность быстро заканчивалась, но не все картины, отмеченные доктором, встречались в продаже. Кое-что безликий помощник приносил бесплатно, с возвратом. Впечатление от просмотра возбуждало во мне то же чувство, что и после первого задания с русским роком. Я силился, но никак не мог подобрать определения…
      Примерно семьдесят процентов картин отсняли в Штатах, но встречались японские, немецкие и даже российские ленты. Американцы снимали боевики и мелодрамы из жизни молодежных банд или про крутых пацанов, у которых обидели близких, а они потом расправляются со злодеями. Поровну насилия и слез.
      …Старший класс захолустной школы. Директор и учитель физкультуры — настоящие чудовища, исподтишка бьют ребят и принуждают платить левые деньги за обучение. Главные герои, он и она, полфильма трахаются, но успевают вывести подонков на чистую воду. Причем в полицию не обращаются, а как-то так подстраивают, что негодяи сгорают в машине.
      Так им и надо…
      Следующий сюжет. Дочка живет с матерью в трейлере, мечтает уехать в Голливуд и стать певицей. Вместо этого пьяная и вечно агрессивная мать заставляет дочку работать в баре, отбирает все деньги, еще и бьет ее. На протяжении фильма у этой женщины не было ни минуты доброго настроения. Мало того, подруги матери, такие же свирепые мегеры, выслеживают девушку, как она целуется с подругой, и устраивают на нее настоящую облаву… Чудом ей удается бежать, и попадает она к каким-то сектантам. Ребята тусуются на природе, ночуют в палатках. Они убеждают героиню, что не надо молиться злобному боженьке, лучше жечь свечи, танцевать в круге раздетыми, и любовь сама придет. Так и выходит… Все такие добрые, потому что верят, что надо любить друг друга, а остальное как-нибудь образуется. Они собирают героине денег, чтобы она добралась до Голливуда.
      И заканчивается все очень круто. Девчонка становится популярной певицей и поет, обнявшись со своей розовой подружкой, а потом все орут и хлопают. А она говорит: вот, братцы, я такая же, как вы! Я такая же, я люблю оттопыриться и заколбаситься! Мне в кайф бухнуть и приторчать! Жизнь коротка, я пью и гуляю, и мне наплевать на все! Моя мамочка и прочие придурки хотели меня зачморить, сделать из меня рядовую прихожанку, серую мышь в забытой дыре. Чтобы я драила толчки на пыльной бензоколонке посреди пустыни, а по вечерам утирала сопли троим прожорливым чудовищам. И чтобы раз в неделю мой муж-работяга нажирался и ставил бы мне фингал. А потом засыпал бы в собственной блевотине. Но я не таковская, я выбрала трудную дорожку и иду по ней до конца! Мы все должны бороться за право быть собой и не слушать всяких старых пердунов!..
      Все в таком духе. Я не понял, понравилось мне или нет, но что-то в этом было. Энергично, чувственно, неординарно…
      Японцы разбавляли стрельбу всяческой метафизикой. Один из сюжетов я запомнил надолго. Может быть, навсегда. Не знаю почему, но этот фильм постоянно возвращается ко мне.
      …Двое парней, вроде как братья, они поклялись на крови, что не расстанутся никогда. И живут в какой-то заброшенной барже, только отношения у них — не сказать, чтоб совсем братские… Честно говоря, я никак не ожидал, что американец позволит мне смотреть про гомиков. Да и про обычный секс. Короче, живут эти двое, милуются, курят травку и колются, и не хотят возращаться домой, к предкам. У одного папа — банкир, но порядочная сволочь. Он сына лупил, не пускал на концерты и не разрешал покрасить волосы.
      Второй чувак, по имени Яманэ, — в том же духе. У него предок заливает улицы асфальтом и хочет заставить сыночка вкалывать в семейном бизнесе. А Яманэ просто тошнит от асфальта. Он просыпается ночью и кричит, а друг зажимает ему рот ладонью. Ему снится, что Токио превратится в спрута, как только асфальт пожрет всю траву и деревья. Тогда асфальту уже нечем будет питаться, и он набросится на жителей. Жуткий капиталистический осьминог с миллионами глаз, ощетинившийся небоскребами.
      Парни спрятались на барже и ждут зиму, чтобы услышать, как поют рыбы. Научно это называется нонконформизм, когда против всех. Вообще, сделано классно, ребята вызывали симпатию. Особенно тот, что с гребнем на лысине.
      Он такую речь проникновенную задвинул в конце, уже когда копы их обложили и бежать некуда. Он мог бы позвонить папашке, и тот бы его мигом вытащил, но вместо этого кидает свой телефон в воду. Он кричит, что имел он этот вонючий Токио, и гребаную работу от зари до зари, и черный лимузин, и костюм с бабочкой! Он кричит, что они всего лишь хотели послушать песни рыб, когда в заливе стихает судоходство. Фильм вроде так и назывался «Зимняя песня рыб», или что-то в этом роде. А Яманэ кричит, что город душит жителей, как бетонный монстр, и папаша его сам мостит новые щупальца, в смысле — асфальтовые дороги.
      До того они нашли на пляже девицу и притащили к себе. Она вроде как бездомная и чуть коньки с голодухи не отбросила. Девчонка красивая, ярко-рыжая, с черными ногтями, и глаза татуированы до самых висков. Кажется, что она в очках, но смотрится отпадно. Ну, стали они втроем кемарить и втроем ждать зимы, когда запоют рыбы. Жрать нечего, и девица сказала, что пойдет на панель. Тогда пацаны заявили, что она теперь свободна от спрута и не будет больше трахаться со всякими буржуями. Они решили, что девушка будет вертеть жопой и заманивать жирняков в тихий угол. Так они и зарабатывали: девица изображала проститутку, а парни убивали лохов, кто позарился на нее.
      Но убивали не сразу. Они договорились, чтобы было все по-честности. Они подходили в темноте и спрашивали, не хочет ли их жертва вырваться из щупалец мерзкого чудовища и отправиться с ними слушать песню рыб. Но почему-то пацанам не повезло: никто из тех, кого они заставали со спущенными штанами возле подружки, не воодушевился идеей жить на старой барже.
      Понятно, чем все закончилось. Всех троих порвали, как жучек, буквально изрешетили пулями. Старший приятель стреляет из тяжелого пистолета, схватив его двумя руками, и кричит Яманэ, чтобы тот хватал девчонку в охапку и уходил. Яманэ бросился прикрыть подружку, хотел прорваться к мотоциклу, но не успел. Он вопит этим дурням, полицейским, что девушка несовершеннолетняя, а виноват во всем только он. Он вопит, чтобы они оглянулись, что спрут уже тянет щупальца… Но те стреляют и стреляют, и Яманэ понимает, что их не хотят брать живьем. И тогда он достает пистолет, обнимает подружку и убивает ее в сердце. Девчонка классно сыграла: сначала рыжая челка падает ей на лоб, а потом она запрокидывает голову, с губ капает кровь, а черные, огромные глаза во весь экран…
      Они так и умерли вместе, обнявшись. Этот лысый, с гребнем, падает в воду и опускается на дно, а кровища из него так и хлещет. Он опускается с улыбкой, а вокруг него поют рыбы.
      Красиво и печально. Очень тревожно. Я присудил фильму высший балл. Странно, но эта короткая лента меня так и не отпустила. Точно я каким-то неведомым образом провалился внутрь…
      Я тогда еще не шибко задумывался над всем этим, но теперь понимаю, что Винченто зашел с козыря. Видимо, решил, что если я не двинусь мозгами в тринадцать лет, то стоит в меня и дальше вкладывать средства. Мозгами я не двинулся, но осознание того, что никогда мне не стать полноценным мужчиной, накатило, точно цунами. Несколько дней я провел, вполне серьезно обдумывая самоубийство.
      Два года спустя я спросил шефа, какого черта он зашвырнул меня, паралитика, в это плотское море. Я даже подрочить толком не мог! Неужели нельзя было обойтись без секса в тех фильмах?
      — Я похож на добрую няньку, Питер? — спросил Винченто.
      — Нет, сэр.
      — Верно. Я считаю, что мы с тобой мужчины, Питер. Если бы я попытался укрыть тебя, как несушка, от одной проблемы, то возник бы соблазн заслонить тебя и от прочих. Это недопустимо. Ты , мужчина и не имеешь права зарывать голову в песок.
      Одним словом, я остался один на один со всей этой чернухой. Странное дело, но именно благодаря Винченто я обратил внимание, что всем на меня действительно наплевать. Никто не интересовался, что я читаю или смотрю. Фонд купил для отделения несколько телевизоров, их поставили прямо в палатах, и мой сосед пропадал у друзей. Со мной ему было скучно; в карты и шашки я не играл, вечно читал или сидел в наушниках, уставившись в экран. А средний персонал делал свою работу, ухаживал за нами, и не более того. Мне кажется, если бы я украсил кровать предметами сатанинского культа или завалил тумбочку порножурналами, никто бы не обратил внимания. Не потому, что за мной ухаживали дурные люди. Напротив, многие из этих милых, бескорыстных женщин очень нас жалели. Но они видели несчастных уродливых пациентов, а не личности.
      Только шеф считал меня личностью.
      Перехожу к европейским фильмам. У немцев, скандинавов, испанцев героев часто показывали крупным планом, с заплаканными рожами, на краю отчаяния. После штатников казалось, что снимали в замедленном темпе. Случалось, я смотрел — и не знал, как реагировать.
      Фильм «Проклятая невинность».
      …Девица никак не может заполучить парня. По фильму ей лет шестнадцать, но видно, что актриса старше. Парень весь такой навороченный, в суперских штанах, с гантелей в носу, водится с такими же крутыми тетками и торчит от «Раммштайна». А героиня, она, короче, в полном отстое, потому что не умеет даже толком мастурбировать. Первую часть ленты она упорно тренируется, чтобы обрести чувственность, а затем ищет кобеля, чтобы по-быстрому перепихнуться и потерять наконец проклятую невинность. Иначе никак нельзя, иначе этот ее Грубер, по которому она воздыхает, ее высмеет.
      Тот кадр, которого героиня выбрала себе в первые любовники, у него небольшие проблемки в семейной жизни. А проще говоря — он трахает овцу. Он утверждает, что лучшей жены не сыскать. Он довольно старый и говорит, что всю жизнь пытался понять, в чем прелесть «сраного буржуазного брака», но так и не увидел ничего, кроме мерзостей взаимного обмана и скрытой проституции. И героиня соглашается с любителем животных, она говорит, что в гробу видала семью с таким уродом, как Грубер, но переспать с ним необходимо, чтобы подруги не засмеяли.
      Наконец у нее все получается как надо. Грубер покорен, бросает ради нее своих теток, а героине как бы уже и неинтересно. Подружки принимают ее в компанию и начинают завидовать, потому что героиня успевает переспать со всем составом заезжей рок-группы. Не «Раммштайн», конечно, но тоже красиво. Занимательный финал. Девушка кормит с рук ту самую, сексапильную овечку.
      Есть о чем призадуматься.
      Русские фильмы в техническом отношении отставали на порядок, и я не встретил имени ни одного известного режиссера. Скорее, это походило на студенческие работы начинающих кинематографистов. Кстати, позже именно так и оказалось, с одной существенной поправкой. Почти все ребята, кто создавал такое кино, были слегка не в себе. Я об этом прямо сказал Винченто, а он только засмеялся и ответил, что для творческой личности вполне естественно существовать в отдельной от мира плоскости.
      Я запомнил фильм про парня, у которого смертельно болен брат. Запомнил потому, что фильм как нельзя лучше отражал общую тональность всего «кинофестиваля». Парень не может заработать денег и начинает торговать наркотой в школе, чтобы купить брату электрогитару. Ну, чтобы старший брат хотя бы немного поиграл перед смертью, чтобы забылся, и все такое… И вот он набрал денег, купил гитару, приносит домой, а брату совсем уже плохо, может, осталось пару дней. Он лежит себе и слушает «Нирвану» и «Дорз» и вдолбил себе в башку, что выздоровеет, если сам сыграет, ну, вроде как отгонит болезнь.
      Этот больной до того курил травку, и под кайфом пришла к нему фея. Она и пообещала, что пройдет рак, или что у него там было. Я не уловил, потому что половину фильма, как всегда, отрезали. Короче, прибегает младший брат, с гитарой и усилителем, весь бешеный, потому что ему менты сели на хвост. Кто-то настучал, что он с травкой завязан. А мент участковый, которому платили, чтобы он не совал нос в чужие дела, вдруг скурвился и такую подляну кинул. Сдал и курьера, и продавцов в своем районе. Гад, короче, еще тот, не пожалел ребят, а все оттого, что кто-то ему харю по пьяни начистил.
      Еще и соседей показали, сволочей старых, они заметили, как младший брат с новой гитарой бежал, и тоже позвонили в милицию. Сказали, что наверняка украл. А он бежал, потому что старшему братишке совсем плохо было, и ничего не крал. Вроде как, честно заработал. Ну, участковый обрадовался — и сразу за ним. Вот они долбятся в дверь, соседи эти поганые, и менты, а парень кричит своему брату, мол, погоди, не помирай, сейчас я включу, уже немножко осталось!…
      И тут вдруг начинается страшная гроза. То есть, по ходу фильма с самого начала шел дождь, а потом все сильнее, вроде как режиссерская находка. Мощно, ничего не скажешь, я сам чуть не расплакался. Короче, началась гроза, и молнией закорачивает трансформатор в доме. Нету света, как назло, и гитару не включить. И пока эти гниды ломают входную дверь, младший брат вылезает через окно, на крышу, чтобы запитаться от высоковольтного провода из соседнего дома. И он там чего-то соединяет, а дождь хлещет. И вот в последние мгновения он стоит весь мокрый, и плачет, и смотрит, как засветилось их окно. Там же переноска была.
      И брат его старший стоит в окне, весь такой тощий, еле на ногах держится. Стоит, с гитарой на плече и берет аккорд, смотрит в небо и смеется. Лицо у него тоже мокрое, и майка, все насквозь, но получается, что он успел сыграть. А милиция все ломает дверь, и в этот момент бьет молния, и попадает в изолятор, где младший брат намотал провод. И младший погибает. Так и заканчивается. Мелодия на гитаре, медленная, пронзительная, вроде баллад «Скорпионов», и младший лежит мертвый на крыше, и гады в форме ломают дверь. Но это уже неважно… Далеко не все фильмы заканчивались столь драматически. Десятка полтора лент, в основном, американских, повествовали о бесконечных тусовках, пьянках, о прикольных похождениях молодых пацанов и девчонок. Там было много секса, пива, танцев и гонок на машинах. Еще пляжи, крутые дома, отстойные предки, дремучие соседи, тупые училки, злобные копы, и почти ноль проблем.
      Фильмы, как пустая скорлупа, без ореха внутри. Меня не оставляло ощущение, что подобная развеселая дребедень затесалась случайно, чтобы мне немножко поднять настроение. Вроде мультиков. Кстати, по поводу мультфильмов.
      Винченто настрого запретил смотреть больше трех фильмов в день. Да и три было бы невозможно осилить, если бы из них не вырезали изрядные куски. Некоторые были укорочены до тридцати минут, вплоть до того, что терялся сюжет. После основной картины в обязательном порядке следовало просмотреть забавный мультик. А чтобы я не отлынивал, Винченто заставил меня отвечать на вопросы по поводу мультфильма.
      Многое нужное было вырезано, а во многих случаях, и титры с именами актеров. Но те, кто стирал начало, уничтожали не титры, это и ежу понятно. Уничтожали, как мне показалось, возникавшую на короткое время, в углу экрана, надпись, и прихватывали остальное. Это была даже не надпись, а всего три буквы «НРР», и к остальному тексту отношения не имевшие. Иное исполнение, вроде штампика. Я хотел выяснить у шефа, но закрутился и выпустил из виду. И почему моя память так устроена, что, на свою голову, я откладываю в ней всякие мелочи? Или вовсе не мелочи…
      К каждому фильму я должен был написать коротенькое сочинение, не больше десяти предложений. Мое мнение, как усилить финал. Кто из героев лишний, а кому, напротив, досталось слишком мало слов. Как ярче развернуть ту или иную сцену. Обалдеть можно, из меня делали настоящего кинокритика. С одной существенной разницей.
      Меня никто не спрашивал, хорош фильм или нет. Общее мнение о картине создателей теста не интересовало. Я ставил оценку по десятибалльной шкале, но не за идею, как подчеркнул мой работодатель, а согласно силе эмоционального восприятия, Я осмелился написать Винченто, что многое вызывает у меня отвращение. И чаще всего, именно то, что требовало высший балл.
      — Вот и отлично! — немедленно отозвался доктор.
      — Кому это нужно? — спросил я. На расстоянии я вел себя с ним посмелее. Я написал ему, что большая часть картин оставляет крайне гнетущее впечатление. Чувство беспросветной тревоги. Неужели найдутся люди, которым понравится это смотреть? Например, фильм о парне, несправедливо осужденном за наезд.
      …Кого-то сбили машиной, а все свалили на пацана, у тачки которого тоже было помято крыло. Копы обрадовались, что не надо искать других виноватых. А отец этого парня так и заявил: туда тебе и дорога! Мол, он и раньше знал, что дело кончится уголовщиной. Пацан ему кричит, что есть алиби и свидетели, но отцу наплевать. Эдакая самовлюбленная дубина.
      И вот наш дружок попадает за решетку и очень боится сокамерников, но никто его не обижает и не бьет. Напротив, его берется опекать старичок, вроде как местный пахан, и даже оставляет ему наследство. Старик должен скоро помереть от рака и сообщает нашему герою, где спрятал деньги. А пацан, оказывается, отлично умеет играть в баскетбол и отлично фигачит на гитаре. Одним словом, мужики его признают кончательно и назначают кем-то вроде рефери при улаживании споров. Чтобы не доходило до поножовщины. И пацан так честно, по понятиям, себя ведет, что когда его ранят заточкой, вся братва встает на его защиту, и мигом находят обидчика. Но это еще не все.
      Случайно открывается, кто на самом деле сбил тогда человека. Нашему герою остается отсидеть всего два года. Его везут в суд, и он видит там настоящего убийцу. А тот тоже, совсем молодой, трясется весь, а в коридоре ждут и трясутся его жена и ребенок. А нашему другу надо всего лишь подтвердить какую-то маленькую деталь, и его освободят. Вот он смотрит, смотрит на убийцу и говорит: «Нет, ребята, вы ошиблись, это я задавил того чувака. Признаюсь. Раньше не признавался, а теперь признаюсь».
      Вот так, и возвращается досиживать, к браткам. Его там все обнимают и стукаются кулаками…
      — Я хочу посидеть в вашей американской тюрьме! — написал я шефу. — Особенно в отделении, где собраны черные.
      — Это часть плановой терапии, Питер, — отстучал мой наставник. — Мы разрабатываем методики для повышения уровня эмансипации в постпубертатном периоде развития. Твоя помощь очень важна. Многие подростки слишком замыкаются в себе, прячутся в компьютерных играх, опасаются выходить во взрослую жизнь. Наша общая задача — помочь им обрести веру в самоценность. Помочь им разрушить информационную блокаду, которую они непроизвольно возводят вокруг себя. Питер, ты высказал много ценных замечаний, они пригодятся в борьбе с невротическими состояниями. Надеюсь на твое серьезное отношение к нашей общей работе. Следующее задание будет повеселее, я тебе обещаю. Скоро приеду, привезу большие новости касательно нашего дела».
      Полный бред. Но почему бы не поверить? Я вспомнил, что клин вышибают клином. Вероятно, некоторым затравленным, маменькиным сыночкам нужны подобные встряски. Какой-то смысл в этой переперченной солянке присутствовал несомненно. И я поклялся себе, что найду его. А пока что я сам купался в сосущей мрачной безнадеге.
      Следующий тест будет повеселее.
      Я уже заранее боялся.

9. КУКЛА НА ДОРОГЕ

      Питер, здесь так накурено! Казалось бы, я к любой химии привыкла, но табачная вонь выбивает меня из колеи. Они смолят свои сигары внизу, в баре, и гремят бильярдными шарами. К вечеру там становится все шумнее. Это мне совсем не нравится, потому что я опять хочу есть, и придется спускаться. К счастью, заведение находится немножко в стороне от шоссе, я нарочно выбирала место, где, как мне казалось, не будут собираться эти противные шоферы и братия на мотоциклах. Но, видать, я ошиблась, и сейчас внизу их набилась целая армия. Орут, хохочут и курят. Совсем не хочется слушать их свист и разглядывать их поганые рожи, но без мяса я долго не протяну.
      Это меня пугает. Что-то сдвинулось внутри.
      Но ты за меня не переживай, я сумею дать отпор. Два дня назад я пряталась так же, за сотню миль отсюда, в ночном мотеле крайне сомнительного толка. Я научилась определять подобные места с ходу. Это только кажется, что копы испытывают к ним повышенное внимание, на самом деле они в трущобах и носу не показывают.
      Пока кого-нибудь не грохнут, конечно. Питер, я тебя не шокирую своей откровенностью? Ты наверняка думаешь: что стало с Дженной за два месяца? В кого она превратилась? Не волнуйся, милый. Я не готова переплыть залив, но с головой полный порядок. Я соображаю гораздо лучше, чем раньше.
      Еще бы, ведь я дерусь за свою жизнь. Она мне еще пригодится. Ненадолго, но пригодится. Как жаль, что я не отвезла тебя в Рио, милый!..
      Два дня назад я торчала за компьютером, дожидаясь автобуса, когда в дверь сунулся один нетрезвый тип. Видно, искал туалет, а нашел комнату с Интернетом и меня, всю такую увлекательную. Он попытался подъехать; от одного запаха его пропотевшей рубахи меня чуть не вывернуло. Я сказала, что не планирую знакомиться. Тогда он подсел сбоку и сделал умное выражение лица. По крайней мере, ему показалось, что так должно выглядеть умное лицо. Он слегка раскачивался, икал и всячески давал понять, что готов в любую секунду прийти ко мне на помощь, если я не справлюсь с клавиатурой.
      Как ты понимаешь, в мои планы еще меньше входило затевать потасовку. И не потому, что я не уверена в себе. Как раз наоборот, я могла не сдержаться и нанести ему серьезные увечья. Ведь мне и так непросто сдерживаться в последнее время, я постоянно настороже, и нервы совсем отказывают. Просто, мне совсем ни к чему шум.
      Я постоянно чувствую, что они рядом. Достаточно одного звонка в местное полицейское управление, и они примчатся со шприцами и смирительной рубашкой. Я знаю это наверняка, потому что дважды чуть не попалась. Мне необходимо было всего лишь пересидеть там до подхода автобуса и поступить, как обычно. Купить полный билет, и вылезти внезапно, едва переедем границу штата. Чтобы водитель автобуса не успел никому передать. Мне в последнее время стало казаться, что и водители работают на них. А может, я брежу, и мужикам, всего-навсего, охота поразвлечься с милой девочкой. Ты ведь знаешь, я такая милая, когда захочу! Сколько раз за этот месяц, оставаясь одна в салоне, я ловила их липкие взгляды. Но выхода нет, мне ведь нужно все время передвигаться, и преимущественно ночью…
      Не обижайся, любимый, я тебя не отношу к числу этих подонков!
      О чем я, Господи?.. Опять не могу вспомнить, писала тебе или только думала. Совсем плохо работает голова, придется съесть последние шоколадки. Так вот, этот немытый тип, с сигаретой за ухом, что приперся мне надоедать! Я сказала, очень вежливо, чтобы он проваливал, потому что не желаю, чтобы кто-нибудь заглядывал мне через плечо. Мужчины удивительно неадекватно реагируют, когда выпили и чувствуют избыток сил! Вместо того, чтобы послушаться, он пересел поближе и щедро поделился со мной пивом.
      Этого не отнимешь. Доброты ему было не занимать, оставил почти треть бутылки. Я только представила, что прикасаюсь к стеклянному горлышку, замусоленному его противными, потрескавшимися губами, и меня чуть не стошнило, прямо на клавиатуру.
      — Убирайся, — сказала я, борясь со спазмами в желудке. — Иначе я позову копов и привлеку тебя за попытку изнасилования. Я не шучу!
      — Брось ломаться, куколка! — загоготал он. О Господи, когда-нибудь меня минует это прозвище? Я изменила прическу, цвет глаз, не крашусь, и все равно меня норовит так обозвать каждый встречный маньяк-недоучка.
      — Брось ломаться! — повторил он. — Слушай, мы идем тремя машинами в Монтану, сейчас парни заправятся, и погоним. Хочешь, возьму с собой? Ты мне приглянулась! Я ведь знаю, что ты никуда не спешишь. Тебе ведь некуда пойти, верно?
      Он был прав, идти мне особо было некуда, и минутку я взвешивала его предложение. Очень может быть, ему намекнул бармен, что на втором этаже торчит бездомная девчонка. О, Питер, не подумай ничего дурного, я всего лишь прикидывала, что мне выгоднее: дожидаться ночной автобус или рвануть с мистером Дорожная вонючка в Монтану. По сути, разницы никакой нет.
      Для моего дела чем дальше — тем лучше.
      Но тут он совершил глупость: схватил меня за коленку. Я не успела взять себя в руки, слишком быстро он ко мне полез, а когда опомнилась, мужик уже валялся на полу. Бот беда! Я заметалась, как лисица между охотниками. Он приехал с дружками и не слишком пьян, так что никто не поверит, будто успел упиться до такой степени.
      Я испугалась, что он умер, но водитель дышал.
      У меня, слава Богу, оставалось слишком мало сил на убийство.
      Я поняла, что если так и буду сидеть и таращиться, как он пускает слюни, то скоро сюда явятся его дружки. Еще с двумя мужчинами мне не совладать, и так все тело колотило, будто голую выкинули на снег. Я подхватила свою сумку и бросилась наутек. Помахала рукой на дороге, хотя это против правил.
      Таким, как я, нельзя голосовать на шоссе, но мне повезло. На сей раз попался старенький фермер, он не стал ко мне приставать, как другие, зато три часа без умолку болтал. Описывал мне, какие у него славные дочки, похожие на меня, и как они с женой гордятся детьми… Всякая ерунда, примитивные сельские заботы, но я слушала, слушала и вдруг разревелась. Старик так перепугался, что мы чуть в канаву не слетели. Он решил, что я отбилась от родительской опеки, а теперь заскучала по дому. Ты не поверишь, Питер, этот добрый человек предложил поехать к нему, на ферму, к его семье. Он сказал, что жена совсем не будет против, и я смогу погостить у них несколько дней. Столько, сколько захочу, одним словом. Он заметил, как я смотрю на его бутерброды, и был потрясен, с какой скоростью я все сожрала.
      Представляешь, Питер, судьба дважды за день предлагала мне варианты: сначала поездка в Монтану, а теперь этот дедушка. В обоих случаях я могла бы воспользоваться, отсидеться, но отказалась.
      Потому что мне стало жалко дедушку. То, что я собиралась сделать, могло его здорово во мне разочаровать. Хуже того, я не уверена, что он и его прелестная семейка остались бы живы…
      Позже я тебе все расскажу, Питер. Это слишком… Это будет слишком неприятно для тебя. Мне предстоит набраться храбрости, чтобы поведать тебе обо всех похождениях после побега. Очень часто оглядываюсь назад и сама не могу поверить. Неужели это я натворила?
      Но я ведь сделала это ради нас.

10. РОДИВШИЙСЯ В КАЛЬСОНАХ

      Меньше чем за полгода доктор Винченто нашел мне приемных родителей и оформил бумаги на переезд.
      — Ты не просто в рубашке родился, — сказал мне заведующий отделением, — а еще и в кальсонах. Такого просто не может быть!
      Но такое случилось. Перед этим Винченто приезжал трижды, и раз сорок мы общались по электронной почте. Все это было немножко странно; я спрашивал, почему нельзя поехать без этих липовых формальностей. Лечат же наших людей за границей! Но шеф — я теперь его называл за глаза именно так — заявил, что наше бестолковое государство может потом спохватиться, когда я стану известным, и захочет заполучить меня назад. В международном праве я ничего не соображал.
      Не успел я опомниться, как очутился в настоящей сказке. Первую неделю я просыпался — и не верил своим глазам. Все сложилось именно так, как обещал шеф. Приемные родители, милейшие люди, куда-то испарились, стоило нам пересесть с Нью-Йоркского рейса на внутреннюю авиалинию. Позже я их встретил в Крепости, мы подмигнули друг другу и разбежались. Они работали под той же вывеской, что и Винченто, но в другом корпусе. За три года я четырежды гостил у них в доме, познакомился с их детьми, и все такое. Но не потому, что они горели желанием меня видеть. Приезжала какая-то комиссия по защите приемных детей, из Департамента штата. Винченто сразу сказал, что мог бы на них забить, потому что у его шефа, доктора Сикорски, связи везде, но не стоит портить отношений. Так что четырежды я изображал счастливого сына в кругу семьи.
      А разве я не был счастлив? И что такое счастье для такого урода, как я? Конечно, на дом с автомобилем предстояло заработать, и Винченто напомнил мне об этом в первые же дни. А в остальном он выполнил обещания. Я получил фантастически удобное кресло с электроприводом, отдельный гостиничный номер с санузлом, на первом этаже. С удобной ванной и навороченной техникой. С прикрепленным черным санитаром по имени Дэвид, больше похожим на ресторанного вышибалу. Мы с ним быстро поладили. Я мог носиться на своем электрическом друге по этажам и аллеям сада, а в выходные Дэвид вывозил меня на специальной машине в город или к океану. Пассажирское сиденье в машине выдвигалось вбок, чтобы меня было легче выковыривать. Мы ездили в кинотеатр под открытым небом, где можно было смотреть на экран, не вылезая из авто. Мы ездили на скачки и даже в Диснейленд.
      Америка меня вывернула наизнанку, а в Диснейленде я чуть не разревелся. Черт подери! Радуги фейерверков, подсвеченные поющие фонтаны, неописуемое буйство нарядов и украшений, феерия музыкальных стилей, изумительных запахов и улыбок. Свихнуться можно, как здесь умеют улыбаться! Я так и не понял, кто такие истинные американцы. Вероятно, они заседают в офисах корпораций, живут в закрытых виллах и не показывают носа на улицу. Потому что на тротуарах, между сияющими аттракционами, гуляет кто угодно, от русских до папуасов, но только не коренные жители великой страны.
      Я не мог, конечно, влезть на карусель, или на горки, но внизу я не чувствовал себя лишним. Здесь встречалось полно счастливо орущих людей всех возрастов на креслах. Инвалиды тут кишели, как тараканы в бабушкиной хлебнице, и я сперва подумал, не вляпались ли мы на общенациональный съезд колясочников. Специальные турникеты и туалеты для нашего брата, лифты и скаты с тротуаров. Дэвид возил меня во все эти искусственные развалины и замки призраков, и никто не косился, наоборот, люди улыбались и помогали нам занять лучшие места.
      Здесь каждый норовил тебе улыбнуться! Они словно соревновались, у кого шире отворяется рот! Пусть сколько угодно брюзжат о натянутой улыбке американцев, я сразу вспоминаю, как мама носила меня, шестилетнего, на руках, когда надо было в больницу, и мне хотелось зажмуриться от страха и стыда. Моя закутанная в платок голова лежала на ее плече, и я видел только насупленные, в лучшем случае, жалостливые лица. В транспорте нас толкали, а один раз маме сказали какую-то гадость. Она шла и вся вздрагивала, и я вместе с ней…
      От обилия впечатлений до меня не сразу дошло, что инвалидов тут, вероятно, не намного больше, чем в Питере или Москве, они просто не сидят дома. В отличие от здоровых, они разъезжают, поют в хорах, гоняют мяч, стреляют из лука и даже устраивают брачные агентства. А здоровые работают, чтобы оплатить это безобразие.
      Помимо развлечений, за меня сразу взялись врачи. Отвезли в госпиталь, где было полно военных, Прогнали через томограф и еще несколько видов сканирования. Ежевечерне запихивали в бассейн и «пытали» током. Впервые я столкнулся с тем, что меня лечат, а не «наблюдают». Коллеги Винченто не интересовались моей прежней историей и не критиковали действия московских медиков. Они набросились на нового эмигранта с таким энтузиазмом, словно обнаружили мою родственную связь с действующим президентом. Две недели я пребывал в полнейшей эйфории и почти забыл, зачем я сюда попал. Доктор Сикорски, наш главный шеф, подарил мне две недели на адаптацию.
      А потом мы приехали в Крепость, и мне пришлось очень быстро грохнуться с чудесных американских небес на асфальт. Снаружи Крепость выглядит вполне соблазнительно. Зелень, пальмы и цветы. Полированный камень, приветливые беседки, распахнутые окна корпусов.
      Это снаружи.
      Стоило машине пересечь ворота, как внутри меня сработал сигнал тревоги, легкое такое недомогание внизу живота. Ворота задвинулись, и через десяток метров мы уперлись во вторую стену, гораздо массивнее первой. Охранники прекрасно знали Винченто и Дэвида, тем не менее, не просто проверили документы, но влезли в салон и заглянули снизу при помощи специальных инструментов.
      После вторых ворот мы оставили машину в гараже, а сами оказались в длинной крытой галерее. Кресло довольно долго катили вдоль салатных стен, увитых растениями, пока до меня не дошло, что мы находимся под землей. А затем коридор пошел в гору, и мы снова выпорхнули навстречу солнцу, во внутреннем парке Крепости.
      Короткий приступ клаустрофобии уже прошел, и я не успел даже удивиться столь резким неприятным ощущениям. Шуршали фонтанчики вдоль гравийных дорожек, перекликались почти домашние птицы. Облицованные розовой плиткой под мрамор, сверкали на солнце трехэтажные здания в мавританском стиле. Широкие окна, но затемненные, и все до единого заперты. Шелест ветра в верхушках южных, неведомых кустарников, с цветами, настолько огромными, что ветки не могли их удержать. Варварская роскошь на цветочных клумбах, запахи столь густые, что казалось, их можно подержать на ладони, как паутинку. Ряды бормочущих кондиционеров, мягкая мелодия из невидимых динамиков, что-то испанское. На широкое мозаичное крыльцо из бесшумно раздвинувшихся дверей вышел мужчина в белом. Высокий, коротко стриженый человек с кожей, как у молодого аллигатора.
      Мужчина улыбнулся, его рот при улыбке немного уходил в сторону. Седой, загорелый и поджарый, он выглядел на пятьдесят пять; я снова ошибся, лет на восемь. Они все тут прекрасно выглядят, бегают трусцой, выжимают сок из фруктов и раз в месяц исповедуются психоаналитику. Великая страна великих людей.
      Я посмотрел в глаза улыбающегося хозяина и увидел в них себя, распятого, как лягушонок на столе препаратора.
      — Мы так ждали тебя, Питер! — Он коротко повел руками вокруг себя, но никто больше не появился из непроницаемых стеклянных дверей. — Будем знакомы. Меня зовут Пэн Сикорски.
      Позади, с мелодичным всхлипом, решетка перекрыла жерло тоннеля, из которого мы пришли.
      Я попал в замок к человеку-аллигатору.
      В последующие годы меня множество раз вывозили за пределы Крепости, и всегда только этим путем. Другой дороги не существовало; во всяком случае, я ее не обнаружил, пока не добрался до планов строительства. Окна и выходы всех построек, окаймлявших внутренний периметр Крепости, были обращены вовнутрь. В то же время снаружи, чтобы не создавать впечатления пятнадцатиметрового бастиона, стояли точно такие же здания, но с окнами наружу. Между ними оставалось свободное пространство, широкий коридор между двух задних стен. Даже если ловкий каскадер забрался бы на крышу, то перепрыгнуть восьмиметровую пропасть он бы не смог. Разбегаться пришлось бы в гору, под углом в двадцать градусов.
      Много раз я наблюдал за тем, как приходит на службу персонал. Сторож в будке не ленился проверять пропуска и снова задвигал ворота подземного коридора, пусть даже следом шел еще кто-то. Со стороны гаража патрулировал вторые ворота еще один парень. Не считая промежуточных постов между корпусами и служащих внешнего периметра. Побег в моем положении можно было совершить, только научившись растворять себя в унитазе. Но для потенциально здорового узника я обнаружил, в первые же дни, лишь два пути. С помощью вертолета или автомобиля.
      Для автомобилей имелся отдельный тоннель, рядом с пешеходным, но он не достигал парка, а уводил к подземному разгрузочному узлу под корпусом «В». Оттуда все, что требовалось, развозили на тележках. Замечательно спланированная, абсолютно незаметная с земли и похожая на буйный оазис сверху, неприступная Крепость.
      Я обкатывал кресло с риском навернуться и сломать шею. Огромный парк, беседки вокруг бассейна, все три этажа «моего» корпуса, и оба коридора, влево и вправо, вплоть до постов охраны. А также длинная застекленная оранжерея первого этажа, выводящая прямиком к конференц-залу и столовой. Двери остальных корпусов передо мной не открывались. Как и многие двери на третьем этаже. Как и решетка на пешеходном тоннеле. Моя палата находилась на втором этаже, и слава Богу, корпус имел окна в обе стороны, потому что стоял посреди парка. На этаже имелись три лифта, но только два откликались на мое появление. Оказывается, в ручку кресла был встроен дистанционный ключ, который тут носили все. Очень удобно. Кто-то может попасть везде, а кто-то, если быстро сменить коды на ключах, не сможет даже выйти из туалета. Очень удобно на случай проникновения чужих.
      Полное отсутствие людей. Позже я научился замечать научный персонал и пациентов, а тогда, в первый день, меня вновь охватила паника. Радужные цветастые лужайки, порхание бабочек, намертво сжатые щели тонированных дверей. Плафоны отражались в блестящем ламинате коридоров.
      Журчание воды в декоративных фонтанчиках и еле заметная вибрация подземных механизмов. До того, как я натолкнулся на спаренную решетку третьего поста, перегораживающую коридор, я совсем ошалел от безлюдия и собирался уже звонить Винченто. Он сказал, что оставляет меня освоиться, и ушел вместе с Сикорски. И вот за решеткой, в компании следящих мониторов, я встретил первое живое существо.
      — Заблудился, парень? — улыбнулся мне белобрысый детина, похожий на викинга. — Здесь для тебя фарватер закончился. Разворачивай свой крейсер в обратную сторону!
      — А где… Где все? — глупее я, пожалуй, ничего не мог придумать. Только что я безрезультатно пытался открыть десяток дверей, но попал исключительно в туалет, душевую и еще одну каморку вроде кухни.
      — А все по своим местам! — включился в игру охранник. Очевидно, он служил на флоте. — Идем полным ходом! Кого свистать наверх, капитан?
      Я вежливо ему улыбнулся и тут заметил, что викинг говорит сущую правду. На многих мониторах шевелились люди. Если система слежения охватывала только этот корпус, значит, я ломился в двери, но мне попросту не открывали. Черт, куда же я угодил?! Чем они там занимались, в соседних помещениях, что не сподобились даже на секунду выйти?
      Белобрысый гигант сидел с трубкой в руке, приготовившись меня спасать, но тут пискнул мой мобильник, и доктор Винченто сказал, что ждет меня в палате.
      Я ехал на лифте и гадал, как этот умник объяснит подобный уровень секретности. Только законченный кретин мог бы поверить, что целая рота бывшего морпеха, или кто они там, стережет инвалидов. А еще я гадал, отчего это в здании, где три этажа, на панели лифта — пять кнопок. Но мне подчинялись только три наземных уровня.
      Винченто и Сикорски развалились в креслах возле моей постели и непринужденно беседовали. Рядом стоял гориллообразный черный парень со сплющенным лицом. Халат на его спине разрывало на части, а руки походили на манипуляторы батискафа.
      — А вот и наш талантливый Питер! — сказал мой наставник. — С Дэвидом, я надеюсь, вы уже подружились. Дэвид будет работать с тобой и дальше.
      С моим персональным санитаром, водителем и телохранителем за две недели мы действительно почти подружились. Я говорю «почти», потому что он, все-таки, получал деньги за свою работу. Во всяком случае, я плакал, когда Дэвида не стало. Куколка не знает об этом, она уверена, что самая проницательная и ловкая. Но не ей рассуждать о Дэвиде и о причинах его смерти. Впрочем, все это случилось гораздо позже, а тогда мы с Дэвидом улыбнулись друг другу, как старые друзья.
      Мне показалось невероятной удачей, что Дэвида у меня не отнимают. Без него я бы рехнулся от гнетущей тишины. А еще Крепость подавляла чистотой. Рано утром приходили молчаливые люди в комбинезонах, выползали из щелей, точно горные гномы, и надраивали помещения, как медную пожарную каску. На самом деле это был всего лишь стиль работы, американский, если угодно. Я бесился в полном одиночестве в Москве, среди горланящей толпы больных и стаек медсестер в курилках, а тут испугался размеренного деловитого ритма.
      Здешние ребята вкалывали как черти, чтобы оттягиваться в выходные. Чтобы покупать домики возле океана. И крутые тачки, иногда с водителем. Я поглядел на Дэвида, как он стоит по струнке и слушается босса. Я все это обмозговал и решил не задавать дурацких вопросов насчет охраны и закрытых дверей. Если я хочу забрать маму, я должен привыкнуть к их стилю.
      — Тебя что-то беспокоит, Питер? — проницательно взглянул Винченто.
      — Нет, сэр, — твердо ответил я. — Все замечательно.
      Большие боссы едва заметно переглянулись. Они прекрасно сознавали, что меня беспокоит очень многое, и сумели оценить мой жест. Вблизи Пэн Сикорски уже не казался мне похожим на крокодила. Просто очень сильный загар и морщинистая кожа. И Дженна в чем-то права, когда называла его «сладеньким». Он производил слащавое впечатление, пока не улыбался. И пока не снимал солнцезащитные очки. Без дымчатых стекол зрачки Пэна походили на абордажные крючья. Огромный безгубый рот, скошенный на сторону. Добрая понимающая рептилия со стальным маховиком внутри.
      — Тогда завтра, если ты не возражаешь, мы приступим к работе. Ты видел, какой кабинет мы тебе приготовили? — Он встал и нажал на кнопочку пульта. Кусок стены, отделанной жидкими обоями, вместе с фотографией парусника отъехал в сторонку, и позади обнаружилась дополнительная комната, едва ли не больших размеров, чем палата.
      — Как ты уже заметил, Питер, мы без дела не сидим. — Добрые черные очки Пэна Сикорски разрезали меня вдоль позвоночника, а теперь аккуратно снимали скальп. — Тебя ждет следующий режим. утром — необходимые медицинские процедуры, затем три часа умственной нагрузки, не дольше. Вероятно, тебе захочется более интенсивно нагрузить мозг, но у Дэвида на этот счет имеются свои инструкции. Так что не воспринимай его поведение как диктат. Прогулки, отдых, сон, питание — строго по режиму. После обеда опять лечение. Вероятнее всего, Дэвид будет возить тебя к специалистам в другой город, не все врачи могут посещать тебя здесь. Вечером, если самочувствие хорошее, еще два часа работы. Но не обязательно. Пока твои родители не закончат некоторые формальности и не открыт счет на твое имя, деньги будет приносить твой помощник. Выходные можете проводить в городе, кроме экстренных случаев. Что тебя не устраивает? Что непонятно?
      — Все устраивает… — Я не мог оторваться от внутренностей кабинета. Больше всего меня устраивало то, что Дэвид будет вывозить меня наружу. Это какое-то наваждение; я боролся с необъяснимой робостью перед новым жилищем и не мог себя победить! Дома, в России, меня вообще никто не выгуливал по столице, но взаперти я себя почувствовал именно здесь…
      — Можешь все трогать и включать, — забавляясь Моей реакцией, усмехнулся шеф. — Вечером я пришлю инженера, он поможет тебе разобраться, если что непонятно. Любые дополнительные устройства и запчасти сможешь заказывать через Дэвида. А завтра мы сообща займемся мультипликацией. Мне кажется, любой мальчишка мечтает создавать мультфильмы. Как тебе идея, правда, здорово?
      До того, как мне понадобились дополнительные устройства, прошло много месяцев. А тогда я дождался, пока все уйдут, и с трепетом вкатился в лабораторию. Да, такое название подходит больше. Меня ожидала суперсовременная студия: звукозапись, микширующие пульты, баннеры, четыре компьютера, в том числе монстр для создания телевизионных спецэффектов, принтеры, сканеры и много незнакомых агрегатов. Изолированная стеклянная кабинка с наушниками и подвесным микрофоном. Все подогнано под мое сидячее положение, ручки и пульты в пределах досягаемости. Последние четыре месяца в Москве я, по указанию, Винченто, проштудировал достаточно технической литературы, но назначение некоторых устройств оставалось тайной. Все это выглядело очень серьезно. Я проехался вдоль стен, трогая здоровой рукой прохладный пластик, щетину выключателей, спящие экраны. Три мягких табурета на колесиках. Да, теперь я различал, что аппаратура разделялась на три рабочих места, кроме моего, передвижного. Сквозь сумрачную линзу окна на меня уставились ряды затемненных стекол второго корпуса. Кондиционер нагонял холод. Ветер раскачивал пальмы, но в комнату не доносилось ни звука. Абсолютная изоляция.
      Я нажал две кнопочки на пульте. Вместо жалюзи в оконном проеме опустился плотный экран из материала, чем-то похожего на войлок. Дверь вернулась на место, отгородив меня от палаты. Теперь исчезла даже еле слышная музыка из приемника, что стоял в изголовье кровати.
      Итак, мультфильмы. Очередная затея, не имеющая практического смысла. Будто «Уолт Дисней» без меня не справляется.
      — Здорово, весело и увлекательно! — бодро произнес я, обращаясь к поролоновым стенам. В четырех слепых экранах отражалась моя тощая, испуганная физиономия. Экраны пялились на меня, как очки доктора Сикорски.
      — Вот еще один лягушонок! — шептали приборы друг другу. — Пусть уснет, а мы посмотрим, что у него внутри…
      Эту ночь я не сомкнул глаз.

11. МЫШИ И ХОМЯКИ

      Ну вот, Питер, я на новом месте. Представляешь, как мне повезло. Нашла уединенный мотель, весь заросший лесом, и совсем недорого. Хотя в деньгах у меня проблемы нет. Очень удобно, из окна видна дорога, и все машины, так что незаметно они не подберутся. А у меня роскошная возможность вымыться, написать тебе и покушать.
      Я трижды выходила за продуктами. А чтобы не примелькаться в здешнем супермаркете, городок то очень маленький, пришлось отмахать полторы мили. Покупала в разных местах, устала невероятно, зато теперь мне хватит на два дня. Одной говядины набрала фунтов десять!
      Да, я планирую тут провести двое суток, если ничто меня не насторожит. Как раз за два дня я вернусь в состояние, необходимое мне для завершения маленького плана. Меня беспокоят суставы и периодические боли в голове, иногда настолько сильные, что я вынуждена к чему-нибудь прислоняться, Но приступы накатываются и проходят. Я ведь знаю, что это, и как долго еще протяну. Если буду правильно питаться и не расходовать силы, то успею…
      А потом мне будет на все наплевать. Кроме тебя, конечно. Кроме тебя, милый…
      Хозяйка даже не взглянула в мою сторону; я постаралась сразу сунуть ей деньги, чтобы не возникало вопросов. Загодя я повторяла легенду, которую мы оттачивали еще с тобой, но мне не пришлось даже раскрывать рот. Зато мне несказанно повезло, всего за сотню баксов я раздобыла компьютер. Нет, нет, Питер, даже не пытайся разгадать, где я сейчас нахожусь. Ведь это ты научил меня общаться по электронной почте таким хитрым образом, чтобы абонента нельзя было засечь. Ты невероятно умный, любовь моя, но я слишком хорошо знаю Пэна. Если он заподозрит, что мы контактируем, то тебе не поздоровится.
      Я намеревалась рассказать тебе про Константина. Мне никто не поверит, если я задумаю насолить Сикорски и позвоню в газету. Это ведь ты придумал журналистское следствие, и во многих фильмах так показывают. Но я же не дурочка, я понимаю, чем закончится такой звонок…
      Насчет Константина. Я боялась тебя пугать. Когда меня забрали первый раз, вместе с мамой, точнее, я думала, что в первый раз… Это было еще на юге, в Клинике. Они называли это Клиникой, два ряда фотодатчиков и обход территории с овчаркой… Когда я первый раз увидела Константина, ему исполнилось четыре года. Мальчик родился на Украине, недалеко от взорвавшейся атомной станции. Это гораздо позже они связали его странности со взрывом, окончательно так никто и не доказал, что связь существует.
      Его родная мать оставила ребенка совсем по другой причине, она постоянно сидела в тюрьме, выходила и снова садилась. Ее лишили материнства, а про отца ничего не было известно. Сикорски, через своих людей, пытался навести справки, он ведь всегда старается исследовать родословную, но ничего не добился. Я слышала, он говорил моей маме, что кто-то из Детройта усыновил мальчика, но оказалось, что ребенок не может жить в семье. То есть поначалу не заметили, что он все больше уходит в себя. И когда забирали его с Украины, не существовало пометок о болезни. Задержка в развитии, о слабоумии не шло и речи. Паренек был вполне самостоятельным, но что-то в нем испортилось. Я не знаю, каким медицинским термином это обозвать, врачи полагали, что имеют дело с последствиями стресса. Переезд на другую макушку планеты, чужой язык, чужие люди.
      Впрочем, не тебе рассказывать, что он пережил, такой маленький и беззащитный. Новые родители совсем неплохо с ним обращались, они сделали для мальчика все, что могли, даже купили ему пони. Наверное, богатая семья. Но он не желал разговаривать, он и на русском почти не отзывался, иногда только кричал по ночам. Его отвезли в одну нервную клинику, в другую, и в результате кто-то заметил то, что следовало бы заметить давно.
      Питер, это ведь ты сравнил Крепость с паутиной. До тебя я и не задумывалась над тем, откуда берутся пациенты. Должна существовать мощная, всепланетная сеть осведомителей, иначе как Сикорски нашел всех вас? Ты спросил меня, есть ли еще русские, а я промолчала насчет Константина. Ты сказал, что раз тут Барков и ты, значит, должны быть и другие русские, но продолжать разговор на эту тему не стал, потому что я обиделась. Господи, Питер, какая же я была дура! Я обиделась, что ты слишком задираешь нос насчет вашего исключительного русского народа, который даже в психушке остается гениальным. Насчет тебя я не спорю, но Баркову до гения далеко! Я разозлилась, что ты обзывал Америку страной желудков! Вот какой задавака, подумала я.
      Этому задаваке Питеру сделали две операции лучшие врачи, на самом лучшем оборудовании. Даже вторая рука скоро начнет двигаться, которую русские не умели починить. Он щелкает на наших компьютерах, смотрит видео и говорит через наши спутники… И вообще, мы скоро полетим на Марс, вот так! А этот задавака уперся и считает Баркова, что застрелиться, и то не сумел, светочем истины! А ты глядел на меня своими красивыми карими глазами и не мог уловить, чего я злюсь. Ты сказал, что, скорее всего, существует особый российский отдел.
      А я, дура, только посмеялась и не сказала тебе о Константине.
      Маленький Константин провел в больнице довольно много времени, с ним занимались особые педагоги и врачи. А потом к его новым родителям приехали люди из Крепости и убедили их, что мальчик ненормален и нуждается в пожизненном уходе. Что-то там произошло, в одной из клиник, нечто такое, что в Крепости прозвучал телефонный звонок. Или совсем и не в Крепости, не знаю. А может, все было не так, может, приемных родителей заставили силой подписать какие-то бумаги, дать согласие на серьезное лечение. Совсем недавно я заговорила на эту тему с мамой, спросила ее, что стало с Константином, и не вернулся ли он домой. Мне так хотелось доказать тебе, Питер, что в нашей стране, в отличие от России или Украины, действуют гуманные законы. Почему-то мне не терпелось поставить тебя на место и напомнить, кто тебя спас от нищеты и голода.
      Я была такая дурочка, прости меня, милый!
      Мама не сумела мне ничего внятно объяснить. Из всех ее уклончивых ответов я сделала два важных вывода. Первое — на таких, как Сикорски, законы не распространяются.
      И второе. Тем, на кого законы распространяются, следует держать язык за зубами.
      У меня был плюшевый слоненок с барабаном и звездным флагом, старый подарок одной медсестры. И на полочке хранилась книжка про Авраама Линкольна. Я выдернула у слоненка флажок и выкинула его вместе с книжкой. Не Бог весть какой протест, но в голове моей многое поменялось. Благодаря тебе, любовь моя. Я поняла, что те, кто пишет наши законы, получают все, что хотят. И уж конечно, им ничего не стоит получить в полное распоряжение маленького мальчика, к тому же не владеющего английским языком.
      Ты прав, Питер, они не любят жизнь, но очень любят вскрывать и изучать изнутри тех, кому дарована такая любовь. Они похожи на пересохшие фонтаны, на трухлявые пни, яростно тянущиеся к влаге. Им не терпится изрубить нас на части, чтобы разгадать тайну жизни, чтобы разгадать, как это возможно: просто так петь и смеяться, радоваться дождю и детям и не думать о деньгах и власти. Они потрошат нас сотнями, но не могут напиться, и никогда не напьются, потому что в их жилах течет совсем другая кровь. Я бы не удивилась, если бы узнала, что приемные родители Константина давно получили печальное известие о смерти их мальчика.
      Глубокие соболезнования. Несчастный случай. Возможно, даже похороны, с закрытым гробиком.
      Константин попал к нам. Врачам очень было нужно, чтобы с ним общались именно дети. От взрослых он забивался под кровать и способен был просидеть ночь, держа во рту большой палец и глядя в потолок. С детьми он начинал смеяться, даже играл и прыгал. О, внешне, по сравнению с тобой, он был настоящий красавчик, хотя не уверена, что он дожил до нашего возраста. Почему-то мне кажется, что мамочка меня снова обманула. Я никогда не получала от нее полной правды, а она так и не поняла, за что же я ее столь страстно ненавижу. Формально, с Константином занимались другие медики, но она могла бы узнать и сказать мне истину. Боюсь, что мальчик не выдержал напряжения.
      Ведь его, Питер, никто не лечил.
      Им нужно было, чтобы он играл и возбудился. Понимаешь, Питер, они добивались психомоторного возбуждения, нисколько не заботясь, во что превратится в дальнейшем его мозг. И не от электричества или от их жутких таблеток, такие средства не помогали. Он должен был, видите ли, возбудиться с положительными эмоциями. И мы послушно, две дуры, я и Таня, старались его развеселить. Иногда на это уходил целый день, а доктор Сью и доктор Пэн следили за нами в окошечко. У меня времени было полно, у Тани — тем более.
      Каким я сама тогда была ребенком! Я свято верила, что нам доверили серьезное дело! Что мы помогаем в лечении! Мы кидались всякими там мягкими игрушками, твердых ему не полагалось, а Константин так хотел пожарную машинку! Сначала у него была пожарная машинка, железная, с выдвижной лестницей, но мальчик ухитрился запихать в рот какую-то деталь и чуть не задохнулся. Машинку отняли и разрешили исключительно безопасные забавы. Мы скакали по кроватям, забрасывали друг друга одеялами, сражались с Таней подушками, корчили рожи и строили крепости из мебели… Константин постепенно раскрепощался, не всегда, но часто. Его вечно устремленный в пространство взгляд переползал на нас, и мальчик потихоньку выплывал из задумчивости.
      А когда доктора решали, что ребенок достаточно возбужден, мне подавали знак, пищал такой приборчик в кармашке моей пижамы, и тогда мы шли в зверинец. Из палаты открывалась другая дверь, там был аквариум с мышами, хомяками, под конец моего пребывания привезли шиншиллу…
      Вероятно, эти ублюдки собирались поэтапно дойти до собаки, а то и до кого-нибудь покрупнее. Константин не понимал, он был в тот момент весь мокрый, взъерошенный, напрыгавшийся. Но мышки ему нравились, по-своему. Он садился, брал этих мышек в руки.
      Он не душил их и не тискал, просто держал в Дрожащих розовых пальчиках. Да он и не сумел бы причинить своими тонкими, как спички, ручонками кому-нибудь зло.
      Но зверьки умирали.
      Умирали почти сразу. Шиншилла была крупнее, она продержалась минут пять. Таня всегда плакала, она не понимала, что происходит. Она жалела зверюшек, но не понимала. И Константин не понимал. Но он не плакал, а почти сразу засыпал, иногда у него из носа начинала идти кровь, он становился весь потный и валился. После чего игры прекращались, а наутро мальчик ничего не помнил.
      Входили взрослые, снимали у него с головы и груди приклеенные коробочки, мне кажется, я не забуду этот звук отрываемой клейкой ленты, и укладывали его под капельницу, делали свои замеры, соскобы. Уносили мертвых зверей…
      Собственно, хомяков мне не было жалко, они и так были обречены. В черепе и мягких тканях каждого зверька торчали тоненькие пластинки, они были буквально нашпигованы следящей аппаратурой. А мальчик два дня отсыпался, неделю кушал, и все повторялось. По крайней мере, при мне, пока нас с Таней не перевели в Крепость.
      Если и существует такое понятие, как русский отдел, то вас там уже трое. Про остальных я ничего не знаю, Питер. Зато знаю кое-что неприятное про Роби.
      Милый Питер, я опять не о том, хотя об этом надо тоже, чтобы ты понял — я тебе не вру. Они тебе, конечно, внушают, что я дрянь, сбежала и обманула всех, или вообще делают вид, что меня перевели назад, в Клинику. Там ведь солнечно, а Куколке необходимы солнце и морской воздух. Питер, я молю Бога, чтоб они не догадались и не отняли у тебя Интернет. И еще.
      Я должна рассказать тебе о Роби. То есть ты, наверное, слышал о несчастном случае с твоим санитаром Дэвидом, но все не так, как они говорят.
      Дэвида убил малыш Роби.

12. ПОРОЛОНОВАЯ КОМНАТА

      Всю следующую неделю моя деятельность сводилась к просмотру мультиков. Порой остроумные, порой смешные, тем не менее, они оставляли какой-то тревожащий осадок.
      Наверное, я слишком оторвался от обычных ребят, убеждал я себя. Я всего лишь заторможенный инвалид и ни черта не понимаю. Не умею легко и свободно воспринимать такие вещи…
      — Не углубляйся слишком сильно! — напутствовал Винченто. — Просто смотри, запоминай язык. Примерно так выражаются твои сверстники. Встретишь незнакомые слова — перемотай назад и отметь.
      Незнакомых слов встретилось не так много, но в основном, на русском. Некоторые мультфильмы были переведены. Все, что касалось английского, я понимал достаточно свободно, учитывая сотни фильмов, просмотренных еще в Москве. Винченто прикрепил ко мне инженера, но, скорее, этот прилизанный тип в круглых очечках был лингвистом.
      Я сначала думал, что он эмигрант, но оказалось нет. Я мог только позавидовать столь свободному владению русским.
      Мультики…
      Двое рисованных придурков, лет тринадцати. Они себя очень смешно ведут, в каждой серии норовят осуществить какой-то гениальный план, но выходит немного боком. Постоянно друг над дружкой смеются и забавно хихикают. Как овцы. А еще они здорово озабоченные женскими «буферами» и всякими приколами в сексуальном плане. Но самое смешное то, что девчонки не желают с ними знаться, и два эти кадра вечно остаются в дураках.
      Они придумывают специальный прибор, чтобы подглядывать за девочками в туалете, и пытаются собирать плату за просмотр. В результате их поймал учитель и поколотили старшеклассники.
      Потом они вынуждены слушать лекцию жутко занудного учителя насчет половой жизни. Ребята кричат, чтобы учитель поскорее показал им слайды, где трахаются, а он вместо этого рассказывает тошнотворные подробности о родах и менструациях. А главное, что героям фильма никак не сбежать. Сами напросились на «пикантную» лекцию в старший класс вместо того, чтобы кататься на роликах. Идиоты.
      Дальше еще смешнее. Скучный педагог раздает семечки, чтобы посадить их и вырастить дома какой-то там злак. У нормальных людей получается, как надо, а наши чуваки ухитряются все испортить. Вместо того, чтобы поливать водой, они писают на семечко, кормят его консервами и ругаются чуть ли не матом. В результате собирается целая армия навозных мух, а росток так и не поднялся.
      Потом они придумывают устройство для ловли мух и не находят ничего умнее, как приманить муху на собственное дерьмо. Порция яда из баллончика достается самим изобретателям, а на какашки слетается целая армия насекомых.
      Полные придурки…
      — Превосходно, — сказал доктор Винченто в ответ на мои робкие замечания о невысоком художественном уровне. — Это и хорошо, Питер. Я рад, что внутри ты старше своих сверстников и понимаешь, что к чему. Тебе удалось противостоять страшной болезни, тебе хватило мужества вынести корсет, и потерю близких, и угнетающую атмосферу в Доме инвалидов. Так давай теперь вместе поможем другим подросткам, тем, кто слаб и не имеет, как ты, внутренних резервов.
      От такой грубой лести я покраснел. Но, черт подери, ведь шеф говорил правду!
      — Что я должен делать?
      — Ты будешь делать переводы к готовым сериям, а потом мои друзья, кто непосредственно задействован в производстве сериала, сверят твои переводы со своими. Прошу тебя, Питер, все как раньше, при тестировании. Не задумывайся над точностью формулировок, переводи так, как придет в голову. Если тебе покажется, что твой перевод лучше, не стесняйся. Не стесняйся употреблять нецензурные выражения. Ведь это не Шекспир.
      — Но они же… Сэр, они несут такую чушь!
      — Естественно. Питер, я повторяю. Это часть терапии, часть емкого и долговременного процесса. Дети будут смотреть на наших героев и смеяться. У многих ведь плохие оценки, их третируют родители, их постоянно обзывают тупицами учителя, насмехаются сверстники. Наша с тобой задача — дать таким ребятам поверить в себя. Пусть они видят, что есть кто-то намного глупее их. Пусть они похохочут над беззлобными шутками, ведь здесь все на поверхности. Скажи, ведь никому же не придет в голову подбрасывать раненую птицу в воздух, чтобы она летала, или самолично разжевывать для нее червей?
      — Пожалуй, такое в голову не придет… — содрогнувшись от отвращения, кивнул я.
      — Вот именно! — Винченто доверительно потрепал меня по плечу. О, как он умел убеждать, когда хотел… — Этот сленг, на котором общаются персонажи, он несет двоякую смысловую нагрузку. Во-первых, дети сейчас, как никогда, разобщены, потеряны. Слишком много проблем на них валится. Поэтому тот язык мультфильма, язык простой, удобный и понятный, он призван облегчить коммуникацию и снять стрессы.
      — Значит, надо постараться говорить именно такими словами—«баклан», «отстой», «буфера», «заторчал», и все такое?
      — Конечно. И что важно, никаких синхронных переводов. Ты просматриваешь серию целиком, а потом озвучиваешь. Не пытайся переводить в точности. В этом весь смысл, в творческом подходе. Не стесняйся проявить эмоции. Если тебе что-то противно, пусть это прозвучит.
      Меня словно что-то кольнуло.
      — А что, если я опять выдам не те слова, как тогда?
      — Этого не случится! — уверенно покрутил пальцем Винченто. — Для того мы и оставляем инженера, он проведет предварительную фильтрацию. А если и вклинятся какие-нибудь… ммм… реплтки, отражающие твой душевный настрой, то это даже к лучшему. А после того, как ты переведешь, ну скажем, штук десять серий, мы попробуем доверить тебе самому создать мультфильм.
      — Самому? — Я не мог поверить. — То есть вы хотите, чтобы я придумывал сюжеты в таком же стиле? Но я не сумею…
      — Сумеешь, Питер, прекрасно сумеешь. Ты сочинял замечательные сказки, фантазии тебе не занимать. Главное — уловить общий настрой, и все получится. А наши парни тебе с удовольствием помогут, если что.
      — Скажите, сэр… — Я так быстро привык использовать это вежливое обращение, даже сам удивлялся. — Скажите, а зачем перевод? Эта дребедень, она что, пойдет по российскому телевидению?
      — А как же, Питер! — всплеснул руками добрейший доктор Винченто. — Не забудь, ведь мы вплотную работаем с благотворительными организациями у тебя на родине. Или ты думаешь, что российские дети меньше нуждаются в психологической помощи, чем американцы? Для чего весь этот, нелепый на первый взгляд, черный юмор? Для того, чтобы облегчить ребятам общение. Современный подросток, как никогда, перегружен неадекватно сложной информацией, истерзан уроками. Часто он не решается даже выходить на улицу. Кроме того, детям скучно в школе. Учеба, для большинства,это монотонная, рутинная каторга, притупляющая сознание и здоровые инстинкты. А наши смешные, о внутри добрые герои помогут ребятам найти общий язык. Это называется субкультура, слышал о таком понятии? Да, я согласен, некий упрощенный, чуть суррогатный язык, который поможет ребятам общаться, поможет робким натурам найти друзей. Слышал о таком понятии — «вербальная коммуникация»? Разобщенные ребята, получив заряд бодрости от просмотра, сразу начинают более активно общаться. Искусство взрослых от них слишком далеко, а здесь отличная возможность поделиться впечатлениями, развить юмор, наблюдательность. А как только активизируется телефонное общение, очень скоро возникает потребность в личных встречах. Подростки обретают уверенность, им есть о чем поговорить, и главное — над кем посмеяться. Ведь даже слабый ученик всегда будет чувствовать себя умнее наших молодцов с экрана. Таким образом, ребята больше не сидят по домам и не портят глаза «Звездными войнами», они собираются в группы. Они тусуются. Они обретают внутреннюю свободу и быстрее взрослеют.
      — А что означают буквы «НРР»? — поинтересовался я.
      — Какие еще буквы? — занервничал шеф. Мня показалось, он прекрасно понял, о чем я говорю. Но раз не стал отвечать, то и я не развивал эту тему. При медленном просмотре, перед самыми титрами, иногда в уголке, на долю секунды, возникало это загадочное сокращение. Возникало и моментально пропадало. «НРР» я уже встречал, в Москве, на заставках перед некоторыми художественными лентами. Я прогнал, очень медленно, штук восемь мультиков, самое начало. Создавалось впечатление легкого, почти незаметного, скачка. Словно кому то было поручено вырезать кусочек с тремя буковками, но цензор отнесся к своим обязанностям халатно и кое-где пропустил.
      — Ах, вот ты о чем, — отмахнулся Винченто. — Скорее всего, марка записывающей аппаратуры. Что-то в этом роде, типа маркировки на пленке. Но фильмы еще не прошли окончательной редакции, все лишнее уберут. — Он почесал нос и не удержался от ремарки. — Да, надо же, какой ты наблюдательный! Дэвид не зря говорит, с тобой надо ухо востро держать…
      — Мне кажется, я где-то видел майку с этими рожами! — поделился я, в сотый раз вглядываясь в уродливый профиль своего будущего персонажа.
      — Не сомневаюсь! — ободряюще улыбнулся доктор. — Ты же понимаешь, кино — это индустрия. Так что дерзай, Питер, но сильно не переутомляйся. Завтра кроме Сэма я пришлю к тебе монтажера и оператора в одном лице. Он классный парень, уверен, вы подружитесь. И сильно не переутомляйся. В субботу поедете с Дэвидом к океану. Я говорил с твоим врачом, он считает, что на следующей неделе тебя можно готовить к операции. Если ты не передумал, конечно?
      О, нет, конечно, я не передумал. Консилиум и так совещался слишком долго. Уже одна идея, что можно восстановить подвижность левой руки, вгоняла меня в самые радужные мечтания. Боже мой, как люди не понимают, что это за мука, наблюдать свои тощие белые конечности и быть не в силах шевельнуть даже мизинцем!
      Винченто хорошо знал, чем поднять мой боевой задор. Он не шантажировал меня, Боже упаси, но ухитрялся всякий раз в минуту сомнений ловко напомнить, почему я здесь нахожусь и кому всем обязан…
      И я принялся за переводы. За несколько дней я настолько вошел в образ мультипликационных кретинов, что их кошмарные словечки начали прорываться из меня к месту и не к месту. Помимо того что-то переключилось в черепе, я почти что начал мыслить, как эти два урода. Потому, когда инженер Сэм и монтажер Александр, который, по совместительству, оказался потрясающим вэб-дизайнером, привлекли меня к режиссуре, я почти не испытал трудностей.
      Я имею в виду, профессиональных трудностей. Какая-то темная мыслишка цепляла и отравляла весь ход работ. Но распорядок дня натянулся, как басовая струна в рояле; иногда меня везли с процедур чуть ли не бегом, чтобы завершить кусок, скомпоновать отрывки, а затем снова бегом — к другим медицинским пыткам.
      Мы сообща сочинили штук тридцать серий. Иногда к вечеру у меня возникало ощущение, точно купаюсь в собственной блевотине. Самые низкопробные сюжеты приносил Александр, он намечал основную нить. Но какие бы идиотские извращения мне ни приходили в голову, оба инженера все послушно записывали и претворяли на экране. Не знаю, какое количество этого бреда увидело свет, но Винченто никогда не говорил, что я хватил через край. Наши герои-мальчишки по скудоумию били все рекорды, я бы никогда их не то что в школу, я бы их из психлечебницы не выпустил.
      …Когда учитель поручил придумать спортивный праздник, они устроили состязания, кто наложит кучу побольше. Они вырыли подкоп под пляжной раздевалкой, чтобы подглядывать за женщинами, и их там чуть не засыпало. Все в таком духе…
      — Грандиозно! — ни капельки не смущаясь, повторял Винченто, отсматривая материал. — Что такое компьютерные игры, Питер? Монотонная интеллектуальная нагрузка, провоцирующая нездоровые последствия для мозга. Наша задача — сдвинуть этот пласт. Ввести своего рода ударные, пиковые возмущения дремлющего эмоционального заряда, и неважно, в положительной или отрицательной области. Наша задача — взбудоражить и рассмешить детей, вывести их из-под пресса скучных уроков, бесконечных игр и произвола родителей…
      Компьютер творил чудеса. В какой-то момент Винченто остановил процесс, видимо понял, что мне невмоготу. Он сообщил, что с понедельника перейдем ко второй фазе. Совсем другой тип деятельности, никаких луж блевотины во время скрипичных концертов, никаких гигиенических тампонов. Очень вовремя он это сообщил. Но до понедельника произошли кое-какие изменения.
      Я стал полноправным служащим Крепости. У меня появился собственный банковский счет, регулярно пополняемый. И я мог следить за приростом своих денег через Интернет. Свободные часы я посвятил изучению биржевой деятельности; поскольку запросы мои были довольно скромные, я рассчитал, что через год смогу рискнуть в одном из трастовых фондов. Самую большую доходность, правда, вкупе с огромным риском, приносили бумаги высокотехнологичных компаний и фирм, производящих софт. Причем я заметил, что чем меньше фирма, тем выше шансы утроить капитал. Или потерять все.
      Но Винченто посулил свести меня с опытным маклером. В свое время, если буду качественно отдаваться общему делу.
      Я научился видеть других служащих. Если они вкалывали в таком же лихорадочном темпе, то ничего удивительного, что мы никогда не встречались. Здешние люди проявляли минимум любопытства. Сотрудники нашего корпуса «С» завтракали в две смены в нижней столовой для персонала, затем дисциплинированно собирались на получасовой обед и так же молниеносно рассасывались по комнатам. Я очень долго не мог привыкнуть к отсутствию курилок. Постепенно многие начали мне улыбаться, кивать при встрече, с несколькими женщинами я ухитрялся переброситься парой слов, когда катился мимо большой столовой, в зальчик для пациентов. Но не более того.
      Никто не собирался группками в парковых беседках, как в Москве. Никто не сидел на подоконниках и не примерял колготки.
      Да, существовала столовая для пациентов, и с постоянными обитателями этажа мне предстояло познакомиться как раз на этой неделе. Произошло это случайно и при довольно грустных обстоятельствах. Мой санитар Дэвид занимал комнатку по соседству. Точнее, жил он в городе, у себя дома, а в соседнем помещении располагалось нечто вроде сестринского поста. Диван, телек, маленькая кухня и восемь экранов. Дэвид чередовал ночные дежурства еще с тремя санитарами, но поскольку мои спастические приступы практически исчезли, то сменщиков я не запоминал. Обидно, что в их комнату я тоже не мог попасть. Помимо опознавательного чипа в браслете, что носили здесь все сотрудники и сдавали перед выездом в город, у Дэвида имелась еще и специальная карточка, открывавшая ему положенные по рангу двери.
      В четверг мы направлялись с ним вниз, в так называемую Голубую операционную, на очередную энцефалограмму. Я ждал Дэвида в коридоре, а он что-то забыл и вернулся к себе на пост, быстро проведя карточкой в прорези на дверном косяке. Без всякой задней мысли я вкатился за ним, и тут же заморгала красная лампочка на потолке. Дэвид чертыхнулся и поскорее вытолкал меня наружу. А к нам уже спешил охранник.
      Несанкционированный доступ.
      Дэвид на меня не сердился, он только просил больше так никогда не делать. Там нет ничего запрещенного, объяснил он, но у каждого здесь своя сфера влияния. Например, мой чип в ручке кресла позволял теперь беспрепятственно преодолевать двери обеих перевязочных, игровой комнаты, оранжереи, рентгеновского кабинета, кабинета УЗИ и еще трех-четырех набитых медицинской аппаратурой помещений. В «сестринском посту», действительно, не было ничего запрещенного, но кое-что, не предназначенное для моих глаз, я успел заметить. , Из восьми экранов светились шесть. На двух верхних я узнал собственную палату и «кабинет». Оба неразговорчивых инженера, Сэм и Александр, колдовали над аппаратурой; раскачивались их лохматые затылки. Ближайший экран демонстрировал почти пустую квадратную комнату с разобранной постелью. Нет, это скорее была не кровать, как у меня, а широкий надувной матрас, причем подушка и скомканное одеяло валялись в противоположном углу. Так или иначе, обитатель палаты, по-видимому, не нуждался в другой мебели, как и в окне. Стены в комнате без окон мне показались тоже какими-то неправильными, точно надувными.
      Поролоновая комната.
      А в оставшихся трех помещениях, за которыми велось слежение, присутствовали люди. Один человек лежал на кровати, с головой завернувшись в простыню, наружу высовывался кусок голой ноги.
      Следующее изображение. Широкоплечий толстый парень лет двадцати, седой или альбинос, сидел на корточках и что-то рисовал длинной кисточкой на мольберте. Весь пол вокруг него был завален обрывками бумаги. Неприбранную постель также закрывал толстый слой альбомных листов.
      И стенки, словно надувные.
      Еще одна комната из поролона…
      Дэвид ухватился за ручки моего кресла и развернул меня лицом к выходу. Помимо нас в дежурке оказалась его сменщица, высокая женщина, смахивающая на селедку, в зеленом халате. Я ее не сразу заметил, потому что она сидела в высоком кресле и тоже следила за мониторами. Но, вылетая за дверь, не успев даже нажать на тормоз, я засек шевеленье на последнем включенном дисплее. Я так и не понял, что там происходило.
      Трое или четверо в таких же, как мой санитар, комбинезонах хором навалились на одного раздетого. Или не навалились, а пытались пристроить над кроватью какой-то громоздкий прибор, но человек, привязанный ремнями, отбивался и мешал им. Меня слишком быстро вышвырнули наружу, поэтому не могу утверждать наверняка.
      По-моему, санитары связывали женщину.
      Я ничего не сказал Дэвиду, ему, очевидно, за меня попало. А потом он принес мне обед, но кусок не лез в горло. Я просто не мог притронуться к пище, сколько он ни уговаривал. Спустя час явился сам Пэн Сикорски и, мастерски скрывая раздражение, принялся меня увещевать. Он отослал обоих инженеров и принялся бродить по комнате, протирая очки. А я набычился, всецело погрузившись в созерцание апельсинового пудинга. Не хотелось подвесить глазные яблоки на его абордажные крючья.
      — У нас многопрофильная клиника, Питер, — сказал Пэн, — и у меня нет времени устраивать для тебя экскурсии. Доктор Винченто говорил тебе, что мы беремся за лечение сложных случаев психических и нервных заболеваний. На этом строится научная работа. Я буду рад, Питер, если ты закончишь университет, получишь степень и вернешься к нам, уже в новом качестве. Но пока этого не произошло, необходимо подчиняться режиму. Формально, ты пациент клиники, и все, что я могу сделать, это перевести тебя на высший, четвертый уровень допуска для пациентов. Ты сможешь посещать не только столовую, но и кухню. А также лабораторный корпус и административное крыло. Ты сможешь беспрепятственно прийти, когда захочешь, ко мне, в кабинет к доктору Винченто, доктору Элиссон и другим, кто будет свободен. Я уверен, что всем нам доставит удовольствие поболтать с тобой или посоветоваться. Ты сможешь опускаться в подземный этаж корпуса «С».
      Дэвид мне говорил, что тебя интересует шум машин. Боюсь, ты не встретишь внизу ничего интересного. Там дизельная подстанция, бойлерная и холодильники. Но дисциплину надо соблюдать. Пожалуйста, не пытайся заговаривать со средним и младшим персоналом, со всеми, кто в зеленом и синем обмундировании.
      — Я не могу даже спросить, который час, у военных, что сидят на постах?
      — Они могут тебе ответить, но не обязаны. Если тебя обижает, и… настораживает одиночество, я распоряжусь, чтобы с завтрашнего дня ты питался вместе с остальными. С теми, кто ходит в столовую, Мы полагали, что тебе будет удобнее кушать здесь.
      — С остальными? Вы имеете в виду ненормальных?
      — Смотря что считать ненормальностью. Например, я с детства не выношу больших собак, обхожу за милю. Понимаю, что это нелепый комплекс, но ничего не могу поделать. Сам пообщаешься и разберешься. Во всяком случае, с ножом на тебя никто не бросится. Есть люди, которые не вполне адекватно себя ведут, но им показано, хотя бы иногда, находиться в коллективе.
      Ты не психический больной, Питер. Напротив, уровень твоего интеллекта выше любого из нас. Но как всякий подросток, попавший в чужую среду, ты достаточно раним. Это пройдет, и уже проходит. Питер, если бы мы считали тебя буйным или, напротив, опасались бы, что тебе повредят посторонние лица, разве ездил бы ты каждую неделю отдыхать? Доктор Винченто не говорил тебе, что после операции я разрешил вам с Дэвидом поехать на Великие Озера? Мне сказали, что ты хочешь посмотреть Ниагару?
      Он ждал ответа. Добрый сытый аллигатор, со свернутой набок пастью. Я чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.
      Я хотел посмотреть Ниагару.
      Я готов был питаться за компанию с помешанными. В крайнем случае, я даже был готов возвратиться в промозглую Москву, лишь бы кто-нибудь избавил меня от тревоги. Возможно, всему виной эти мрачные, нагоняющие уныние тесты для психов, а человек, привязанный ремнями, совсем не при чем. Что я, мало навидался дома подобных картинок, когда кормят через зонд и привязывают к кровати? Я не решался признаться боссу, что меня тревожит на самом деле. Крепость была его вотчиной, его мастерской и вторым домом. И он совсем не походил на безумного доктора Моро.
      Но что-то здесь было не в порядке. Четверо больных в трехэтажном здании — и рота охраны. Я не мог сказать Пэну, что его клиника совсем не похожа на клинику, несмотря на операционные и рентген. Я совсем не горел желанием поделиться с ним наблюдениями, особенно после того, что увидел на экранах.
      — Да, — сказал я. — Все в порядке, сэр. Просто я немного переутомился и заскучал по маме.
      — Ты неважно сегодня выглядишь, Питер! — прощебетал Сикорски. — Дэвид даст тебе успокоительное, дня три попьешь, и все образуется.
      Крепость, как и прежде, угнетала меня. Отправляясь на прогулку, я бессознательно стремился как можно скорее покинуть корпус. Плоские благоухающие коридоры и ряды вечно запертых дверей наводили тоску. Следующей ночью я слышал крик. Очень слабый и далекий, но несомненно, что человек кричал во весь голос. Человек кричал так, будто ему в живот всадили раскаленную дрель. Я себе это мигом представил и минут сорок не мог успокоиться.
      Утром я спросил Дэвида, но он только пожал плечами. Он сказал, что ветер с реки далеко разносит звуки, и вполне может статься, что где-то на дороге забавлялась молодежь. В Крепости кричать некому.
      А уже утром мне сменили код на кресле и выдали браслет с пластиковой картой. Они очень не хотели меня нервировать. В понедельник начиналась вторая фаза.
      Вторая фаза чего? Я раздумывал над предстоящей операцией и не заметил, как приехал к матовой двери в тупике оранжереи. Дэвид предложил меня сопровождать, но я отказался. Что я, сам до буфета не доберусь? И все же, рука моя дрожала, когда я пропихивал карточку в щель.
      Дверь скользнула в сторону, и я попал в малую столовую. Потолок раскрашен, как звездное небо, улыбающиеся рожицы комет, Бэтмен, Спайдемен и черепашки-ниндзя. На зеленой стене — Элли в компании с пугалом и трансформером готовятся к приступу Изумрудного города. Часть развеселых персонажей разместилась прямо на оконном стекле. Я никогда не посещал ясли, но примерно так себе их и представлял.
      А еще секунду спустя я опустил взор и увидел тех, с кем мне предстояло совместно питаться.
      Обитателей поролоновых комнат.
      И сразу расхотел кушать.

13. ПРЕДСТАВИМ, ЧТО МЫ ЖИВЫ

      Питер, ты читал, что такое «стволовые клетки»? Нет, так нельзя, надо по порядку. И слова «дерьмовый мир» тоже говорить неприлично, правда? Я вижу как ты улыбаешься, я люблю твою улыбку. Питер, именно поэтому, потому что я тебя люблю, я имею право сказать тебе то, что другим запрещено. Ты и сам догадываешься, никому не позволено в корпусе «С» даже и заикнуться о том, что у тебя не двигаются ноги и одна рука. Никто до меня тебе это в лицо не сказал, да, милый? Они ведь тебе внушили, что ты не перенесешь такого унижения, ты такой слабенький и нервный. А я могу говорить, потому что я люблю тебя! И мне наплевать, что там с твоим телом.
      Знаешь, они инструктировали меня, перед тем, как мы встретились. Сначала пришла мама.
      — Куколка, — сказала она, — мы посоветовались с Пэном и решили тебя кое-с-кем познакомить. Только сперва я тебе о нем расскажу, чтобы ты не наделала глупостей. Если ты не захочешь с ним знакомиться, то скажи сразу, обижать его нельзя, у него бывают нервные расстройства…
      Это я-то не захочу знакомиться? Я, просидевшая до того почти полгода в одиночной палате? Да я бы с самым страшным вампиром тогда пошла гулять, взявшись за ручки. Они, видите ли, посоветовались и решили, что вреда не будет, если двое Уродцев вместе погреются на солнышке. Что они, в конце концов, смогут натворить страшного? Милый Питер, ничего, что я обозвала тебя уродом? Заметь, я нас обоих так окрестила, улыбнись, пожалуйста, и не обижайся. Не могла же эта шайка шарлатанов предположить, что мы как раз натворим! Ха-ха!
      Это не совсем честно, так наговаривать, что я скулила без тебя, как потерявшийся щенок. Но в кафе я почти не ходила, ваши ненормальные, из третьего корпуса, мне давно надоели. Одни и те же лица и одни разговоры…
      Потом пришел Пэн Сикорски, сладенький доктор Сикорски, я его тогда так любила и называла сладеньким, потому что он вечно притаскивал мне леденцы, от него и пахло сладко. Теперь запах этого одеколона у меня вызывает рвоту, а тогда он был для нас почти Богом.
      — Куколка, — сказал Пэн. (Ты же знаешь, милый, я могу быть хорошенькой, когда захочу.) — Куколка, у нас прекрасные анализы, пора выбираться в люди.
      Мое глупое сердечко застучало. Я подумала, он имеет в виду, что мы с мамой сможем уехать, но он подразумевал совсем иное. Да, Питер. Я совсем тогда не хотела с тобой знакомиться, ты уж не обижайся, но я же не представляла, как все выйдет. Поверь, я счастлива, что мы были вместе. Те дни останутся навсегда, пока буду я.
      — В корпусе «С», — медовым голоском продолжал доктор, — живет один мальчик, не совсем обычный мальчик. Не такой, как Леви или Таня. Он не может ходить, у него проблемы с нервами. Я говорю тебе заранее, чтобы ты не испугалась, если вдруг при тебе начнется припадок. Бояться не надо, ты знаешь, что делать: просто нажать ближайшую кнопку. Для окружающих это совсем не опасно и случается редко, но без помощи его оставлять в такие минуты нельзя. Ты понимаешь ведь, о чем я говорю?
      Я кивнула. Я хорошо понимала этого сукиного сына. Ладно, сказала я, надо так надо. Я ведь привыкла быть нянькой для маленьких.
      — Ему немножко грустно у нас, — Пэн подвигал своей косой челюстью, будто у него в глотке застал кусок пищи. На самом деле, его жутко раздражало то, что приходится устраивать нелепые смотрины. Ему бы, конечно, хотелось, чтобы все со счастливыми рожами сидели по палатам и молились на хозяина Крепости.
      — Дженна, будь с ним поласковей, — сказала мама. — Но не спрашивай, чем и как его лечат, хорошо? Представь себе, что вы познакомились случайно, так будет легче…
      Тогда я маме еще верила, но все равно подумала: а кому должно стать легче? И я стала вспоминать, сколько раз слышала эту занудную фразу «представь себе». Представь себе, как огорчится доктор Сикорски, если мы не вернемся вовремя! Представь себе, как грустно маленькому Константину, неужели ты не можешь с ним поиграть? Представь себе, что случится, если каждый начнет делать, что захочет… Вечно одно и то же.
      Я думаю, что все родители достают своих детей вечными притязаниями на понимание и ответственность. Но я никогда не могла представить себя свободной! Другие дети, по крайней мере, куда-то ездили одни, собирались в компании, а мое существование походит на жизнь улитки в закрытом аквариуме. Я ползаю от стенки к стенке, вижу, что происходит снаружи, и ничего не могу изменить. Они висят снаружи, глаза под белыми шапочками, подсыпают мне корм, иногда вскрывают меня, тыкают иголкой…
      Питер, мне так хотелось сказать тебе: «Давай представим, что мы свободны. Что мы просто живы и можем убежать на край света, куда угодно…»

14. СОРОК ТЫСЯЧ БУДД

      За тремя столиками расположилась самая диковинная компания, которую я мог себе представить. И моментом стало очевидно, что ни одним здоровым человеком тут не пахнет.
      Слева, при содействии санитара, поглощал пищу тот самый белоголовый переросток, которого я видел по телеку. Розовощекий, как надувной поросенок, под метр восемьдесят ростом, он был занят тем, что размазывал ложкой по столу мюсли. И надо отметить, достаточно преуспел. Санитара я немножко знал, мы кивнули друг другу, но теперь, после наставлений Сикорски, я не решился с ним заговаривать.
      Парень в зеленом комбинезоне терпеливо скармливал великовозрастному дебилу ложку за ложкой, смесь злаков в молоке, и казалось, не замечал, что половина вываливается обратно. Тем не менее, дело потихоньку продвигалось. Увидев меня, альбинос разинул пасть, и очередная порция мюслей оказалась у него на груди. Впрочем, он тут же улыбнулся и потянулся пожать руку, чуть не опрокинув при этом стол.
      Ситуацию спасла миловидная женщина в синем халате, руководившая трапезой. Повариха или официантка, все в одном лице.
      — Привет, Питер! — разулыбалась она и приготовила поднос. — Присаживайся, где тебе удобно. А это Руди, он хочет с тобой поздороваться.
      — Хай! — тонким голосом важно произнес гигант. — Я — Руди!
      С риском потерять единственную здоровую кисть, я был вынужден подъехать поближе. Руки альбиноса были по локоть измазаны в краске. Он не пытался меня удержать, но проявил неистовый интерес к моему креслу.
      — Сорок четыре! — отчетливо раздалось за спиной. С перепугу я чересчур сильно нажал на кнопку и едва не опрокинул кадку с карликовой сосной. За соседним столиком восседал обритый, худой субъект неопределенного возраста. Питался он без помощи персонала, но в данный момент с невероятной скоростью вертел в руках головоломку, одну из наследниц «кубика Рубика».
      — Привет! — справившись с волнением, сказал я. —Что «сорок четыре»? —Я спросил и тут же подумал, что не следовало так поступать. Возможно, с психами вообще не стоит затевать дискуссий. Черт, меня же никто не предупредил, что дела настолько плохи! Вот Сикорски, крокодил проклятый, отомстил мне за потерю своего драгоценного времени…
      — Ты весишь сорок четыре кило, верно? — не отрывая воспаленных глаз от мелькания граней, бросил собеседник. — Милости прошу к столу.
      Официантка вышла из задней двери с дымящимся подносом в руке.
      — Садись с мистером Барковым, Питер. Где тебе удобнее?
      — Спасибо, мэм. Мне удобно.
      Тут я снова впал в легкий ступор, потому что до меня дошла очевидная вещь. Барков разговаривал со мной по-русски, даже не поинтересовавшись, понимаю ли я язык. Виделись мы впервые в жизни.
      До сей поры единственным человеком, напоминавшим мне родную речь, был киноинженер. Но он американец, а Барков, вне сомнения, — настоящий россиянин.
      Откуда он здесь взялся? Сын богатых родителей, не доверяющих российской психиатрии? В том, что он не в себе, сомневаться не приходилось. Я робко присоседился к столу и попытался сконцентрироваться на картофельной запеканке. Барков, не поднимая глаз, хрустел игрушкой. Его остренький носик раскачивался в такт внутренней мелодии. Одновременно он пристукивал под столом ногой, одетой в резиновый шлепанец. Из кармана пижамы у него торчала красная пластмассовая мухобойка.
      Спокойно позавтракать сегодня мне было не суждено. Я совсем упустил из виду еще двоих сотрапезников, деливших угловой столик.
      — Твое имя — Питер? Как апостол? — поинтересовался пучеглазый веснушчатый подросток, с головой, вытянутой, точно кривое яйцо. Я дал бы ему лет тринадцать, хотя он мог отставать в развитии. Его английский оставлял желать лучшего, но ничего удивительного в этом не было. Парень только что запихнул в рот три или четыре пластика жвачки. — Хочешь быть апостолом? Меня зовут Леви. Я из Миссури. А ты британец? Ты говоришь, как британец. Ты протестант?..
      Его розовый ротик двигался, не переставая, одновременно уминая пласты резины и выплевывая слова пополам со слюной. Напротив яйцеголового, вжавшись в стул, дрожала изящная девчушка лет десяти в расшитом золотыми нитями платье. С того момента, как я появился, она прекратила жевать и следила за каждым моим движением взглядом котенка, которого загнала на дерево стая собак. Ее от природы смуглое лицо буквально перекосилось от ужаса, а губу она прикусила так, что казалось, сей момент брызнет кровь.
      — Он не британец, — не поворачиваясь, быстро сказал Барков. От стука его ноги у меня на подносе подпрыгивали бумажные тарелки. — Как там в Ленинграде, браток? Кони стоят?
      — Стоят, — тупо промямлил я, навсегда зарекаясь ходить в столовую. Еще полчасика в их обществе, и меня будет впору тоже привязывать ремнем. Если Сикорски таким образом решил отомстить мне за непослушание, то это подло. Подослать тайного агента, знакомого с моей биографией!
      Руди покончил с мюслями и набросился на печенье. Долговязый черный санитар невозмутимо менял на нем слюнявчик. Поросячьи глазки недоросля не отрывались от моего кресла.
      Леви выдул огромный пузырь. Руки Баркова мелькали в таком темпе, что бедная головоломка должна была вот-вот задымить. Официантка, напевая, собирала у Леви и его соседки грязную посуду. Попутно она что-то прошептала девочке, но та продолжала смотреть на меня как на одно из убедительных созданий Спилберга. За матовой пластиковой перегородкой шевелились тени нормальных людей. Там, в большой столовой, кушали сотрудники. Я отважно запихнул в рот половину запеканки.
      Соседка Леви молча разглядывала меня черными миндалевидными глазами. Я подумал, что она очень красивая, а когда вырастет, то станет просто сногсшибательной женщиной.
      — Таня моложе тебя на год, — ровно произнес Барков. — Ее папашка наполовину японец, потому кажется такой маленькой. Таня очень смелая девочка, — и, перейдя на штатовский инглиш, добавил: — Таня, Питер — наш друг. Он тебя немножко боится. Он хотел принести тебе русскую шоколадку, но постеснялся.
      Я думал, что почти привык к его телепатии, иначе не назовешь. Но каким образом этот худосочный оболдуй проведал о моих сладких запасах? Из-за постоянного риска диабета я таскал за собой несколько плиток бабаевского шоколада и не решался к ним притронуться.
      Теперь я пригляделся к Тане внимательней. Совершенно верно, восточная кровь. Миниатюрные, словно кукольные, ручки и ножки, жесткая прямая челка, наверняка черного цвета от природы, но перекрашенная в рыжий. Она явно стремилась на кого-то походить, возможно, на героиню японского комикса. И про то, что я боюсь, Барков сказал неспроста. Она глядела, как загнанный суслик, крохотные ноздри тревожно раздувались, наманикюренные пальчики мяли салфетку. Скорее всего, это было ее обычным состоянием — трусить при виде незнакомцев, и опытный Барков играл в привычную игру, пытался спасти ее от истерики.
      И вдруг я вспомнил, где я видел это лицо и эту прическу. Тот самый японский фильм, где Яманэ с другом прятались на барже от асфальтового чудовища и спасали бездомную проститутку. Меня словно в лоб ударило, столь сильным оказалось де-жавю. Безусловно, та актриса много старше, но эффект погружения в фильм захватил меня врасплох, Я вдруг почувствовал, что все мы сидим не за столиками в уютном кафе, а в чреве ржавой заброшенной баржи на берегу Токийского залива. И асфальтовый спрут вот-вот набросится на нас, чтобы высосать душу.
      — Не хочешь быть апостолом? — настойчиво повторил Леви, отдирая от щек лопнувший пузырь жевачки. — Не хочешь стать нашим гуру? Не хочешь собрать под знамена белую рать?
      — Не обращай внимания на его пиздеж, — на родном мне языке посоветовал Барков. — Леви помешан на религии. Главный спец, внештатный советник Его святейшества.
      Я сумел протолкнуть в глотку остатки картошки.
      — Какой сок предпочитаешь, Питер? — окликнула меня повариха. Вот кому было все до фонаря!
      — Персиковый, — механически ответил я. Санитар отобрал у Руди пластмассовую вилку, которую тот пытался запихать в ноздрю, и только тут я заметил, что «малыш» тоже был прикован к креслу, только без мотора. Но нижние конечности У него шевелились вполне исправно. Скорее всего, парня просто не решались отпускать на волю. Да, такая туша могла натворить делов, несмотря на невинный спортивный костюм, украшенный изображениями дяди Скруджа. Я представил себе, сколько народу понадобится, если он надумает пошалить.
      — Руди, ты побудешь с ребятами, или хочешь к себе? — Санитар общался с ним, как с трехлетним.
      — Руди с ребятами… — с готовностью ответил великан.
      — Хорошо! — Надсмотрщик поднялся и принялся помогать поварихе. Вдвоем они соскребли со стола остатки завтрака, и санитар высыпал на пластиковую поверхность горку разноцветных деталек. Что-то вроде паззла.
      — Он не дерется и не псих, — успокоил Барков. — Ему около пяти лет. Говори с ним, только внятно и медленно. Ему полезно говорить, иначе замыкается.
      — Рисовать! — потребовал Руди, вороша пухлой ладонью мозаику.
      — Скоро пойдем рисовать, — откликнулся санитар.
      Я подумал, что Дэвиду со мной крупно повезло. И еще я подумал, что обедать лучше сесть за отдельный столик, иначе от постоянной тряски у меня вывалятся зубы.
      — Я не могу прекратить, — повинился вдруг сосед. Тут он впервые улыбнулся и поднял на меня красные невыспавшиеся глаза. Его щека дергалась в едином ритме с конечностью. Этот человек страдал жесточайшим неврозом. — Марго, можно еще сока?
      — Не можешь прекратить стучать? — Я потихоньку приходил в себя и уже не так остро хотел сбежать.
      — Эй, так нечестно, — заявил Леви. — Говорите по-английски! Питер, угадай, кто будет следующим ламой?
      — Понятия не имею, — честно признался я и постарался как можно теплее улыбнуться Тане. Она потихоньку возвращалась из коматозного состояния, но полностью не расслаблялась, сидела, как взведенная пружина.
      — Ты принесешь и мне шоколад? — спросил яйцеголовый. — Я тоже хочу. Принеси мне шоколад, за это я научу тебя Таро.
      — Он может, — кивнул Барков, отложил на угол собранную пирамидку и жадно отхлебнул сока. — Я в треморе, дружок. Когда совсем развинчиваюсь, гасят, но потом еще паршивее. Понимаешь, о чем я?
      — Понимаю. Становишься, как кочан капусты.
      — Он становится, как настоящий дзэн-монах, — хихикнул Леви, набираясь сил для создания очередного жевательного дирижабля. — Зато перестает подслушивать. А потом начинает искать веревку.
      — Питер, будешь мясной рулетик? — осведомилась повариха.
      Я прислушался к своему желудку и кивнул. Мне принесли рулетик, а Тане — яблочный пирог. Продолжая сверлить меня взглядом, она откусила кусочек лакомства. Поводырь Руди листал журнал. Иногда он, не глядя, протягивал руку и подхватывал разлетающиеся кусочки паззла. Великовозрастный малыш пускал слюни и сооружал неустойчивую пирамиду.
      — Марго, — негромко окликнул Барков. — Можешь звонить, она в порядке.
      Санитар, поверх газеты, кинул быстрый взгляд на девочку и тоже кивнул. Повариха сняла висевшую на стене трубку и сказала два слова. Таня все активнее поглощала пирог.
      — Она могла сорваться? — спросил я.
      — Хуже, — ответил Леви. — Она встречает спящих демонов в твоей подкорке.
      — Намного хуже, — подтвердил Барков, потирая скачущую щеку. — Теперь она к тебе привыкла, и можно открыть дверь. Полифобия. Ментальная защита.
      —Так если бы у нее началась истерика, мы не смогли бы выйти? — Беседа принимала все более интересный оборот. Мне пришло в голову, что здесь я узнаю о Крепости гораздо больше, чем от начальства.
      — Если она потеряется, даже Барков не сможет найти, — туманно объяснил Леви. — Ты ортодокс? Вы же все в России ортодоксы?
      Я так и не понял насчет Тани и решил оставить на потом. Санитар свернул газету и покатил свой тяжкий крест в палату. На прощание Роби всем пожал руки и, как ни странно, тоже напомнил мне о шоколадке.
      — Боюсь, что я атеист.
      — Так не бывает! — парировал Леви. — Если ты не веришь ни во что, значит, ты веришь в неверие, А это уже вера.
      — Здесь нет придурков, — встретив мои ошалелые глаза, сказал Барков. — Настоящие придурки там, — Он ткнул большим пальцем куда-то за спину. По моим прикидкам, в той стороне должен был находиться корпус «Б».
      — Кто-то кричал ночью, — брякнул я, чтобы поддержать беседу.
      — Мальчики, кто хочет пирога? — высунулась из-за стойки Марго.
      — Двойную дозу, — скомандовал Леви.
      — Жопа не треснет? — осведомился сосед. — Здесь много звуков, дружок. Не стоит на все обращать внимание. Вот я прислушивался — и подвинулся рассудком.
      — Ты из Петербурга?
      — Из Луги.
      — И… давно в Америке?
      — А разве я в Америке? — удивился Барков.
      — Здесь не Америка, а страна островов, — весело добавил Леви.
      Я тотчас решил, что переоценил умственные способности моих новых приятелей.
      — Кто твой куратор? Винченто? — Барков принял у Марго истекающий соком, пышный ломоть пирога. — Значит, ты на его острове. А я на острове мадам Элиссон. И так далее…
      — А все вместе — архипелаг, — хохотнул поборник религии. — Знаешь, почему у меня такая башка? Меня неправильно прихватили щипцами, когда вытягивали из родительницы. Они нарушили мои конституционные права уже при рождении…
      — Соединенные Штаты находятся там, за великой щелью! — поделился Барков. Таким образом я впервые узнал о хитрых архитектурных особенностях Крепости. — Там действует одноногая, одноглазая демократия. По крайней мере, то, что действует, любит себя так называть. Сраная двухпартийная демократия.
      — А здесь архипелаг Его святейшества, Пэна Сикорски, — дурачился Леви.
      Я отважился на мучивший меня вопрос.
      — Ты умеешь слушать мысли?
      — Ты тоже умеешь, но боишься сквозняков в голове, — выдал Барков. — А у меня в голове давно сквозняк.
      — Мысль изреченная — ложь! — глубокомысленно ввернул жертва акушера. — Барков мог бы стать великим гуру нового рая, вдали от протухшего архипелага. Он не слушает мысли, он подслушивает ветер, который их приносит. Я ему сто раз предлагал…
      Я вздрогнул. Опять ощущение, что я проваливаюсь в японский фильм. Словно все мы — ничтожные пленники механизированного урода.
      — Братишка зрит в корень, — Барков схватился за другую щеку. Когда он замолкал, его желваки начинали зловещую пляску. Стук шлепанца по полу я почти перестал замечать. — Сквозняки несут запахи химических реакций. Когда ты превращаешь химию в слова, смысл искажается.
      — Леви, расскажи про сорок тысяч Будд, — попросила Таня. Она впервые подала голос, и я удивился, как правильно и певуче девочка говорит, Впрочем, взглянув на меня, тут же потупилась.
      — Я слышу, как поют сорок тысяч Будд, — сквозь чавканье поделился тот. — Я построю такой храм, когда вырасту. Сорок тысяч улыбок будут подниматься спиралью к небу и поддерживать свод. И между ними можно будет летать, так густо разольется блаженство. Снаружи останется все плохое, вся пыль и перхоть. Все, что придумали седые дураки.
      — Ты заметил? — дотронулся до меня Барков. — Этот пацан, впервые на свете, намерен создать неагрессивную религию. Концессия замкнутого блаженства, активно отгородившаяся от выделений демократии. Как тебе план?
      — Эээ… — изрек я. Непонятно было, говорит он серьезно или издевается над собратом по несчастью.
      — А внутри можно будет летать… — мечтательно ввернула девочка. Очевидно, она слышала этот бред сотни раз, но купалась в нем, как в ароматической ванне.
      — А внутри мы будем летать, — согласился Леви. — И никого не бояться. Никто не сможет напугать Таню, потому что среди улыбок не выживет ни одно создание мрака. Когда сорок тысяч Будд смотрят друг на друга, рождаются мелодии света. Но я разбираю, о чем их песни. У каждого из них тысячи песней. Разобрать их смысл — значит проникнуть в сущее. Их песни обнимают вселенную. Таня считает, что песня всего одна. Так тоже может быть. Понимаешь?
      Я жалобно воззрился на Баркова.
      — Он просит меня пустить в голову сорок тысяч сквозняков, — без тени юмора подтвердил невротик.
      — А ты хочешь проникнуть в сущее? — не отставал яйцеголовый. — Улыбка сорока тысяч Будд стоит всех религий. Понимаешь? Баркову и так все равно. Поможешь мне уговорить его?
      — Уговорить? — Я беспомощно захлопал глазами.
      — Знаешь, в чем кайф буддизма? — спросил Барков. — Во всеобщем отказе от жизни.
      — Леви, прекрати запугивать нашего нового друга, — нараспев произнесла Марго и подмигнула мне. Я задумался, каким талантом должна обладать эта женщина, чтобы оставаться нормальной в этой компашке. Впрочем, что такое нормальность, как говорит наш уважаемый шеф?
      Но тут произошло главное событие дня, прервавшее нашу ученую беседу. Дверь отворилась, и вошла она.
      Куколка.
      Я сразу дал ей это имя и, как выяснилось, не ошибся. Волнистые локоны, прическа под Мэрелин, пухлые губки и широко распахнутые серые глаза, прямо как у настоящей куклы. Даже чуточку ненатуральные, словно бы замершие навсегда в немом изумлении. Словно мир каждую минуту открывался ей с новой стороны. Плотная белая водолазка, джинсы, кроссовки. Она была одета совсем не как пациент. Лишь желтый браслетик с карточкой на запястье выдавал ее принадлежность к Крепости Лет пятнадцать, не больше, и тем не менее крепкая полностью оформившаяся фигурка. Когда Куколка потянулась взять у Марго поднос, я невольно отвел глаза. Ее крепкий зад так бесстыже оттопыривался и в каждом движении сквозила взрослость! Да, иного определения не подобрать…
      И стало очевидным, что я нажил себе новое мучение. Именно тогда, Дженна об этом не знает, я впервые почувствовал эту муку. Я годами плавал в сети, читал и знал о сексе не меньше здоровых сверстников, но в опасной близи никогда не появлялась девушка или женщина, способная нанести такой удар.
      Удар ошеломляющей силы.
      Я давно примирился с тем, что никогда не стану космонавтом или моряком, никогда не проедусь на роликах и даже не сыграю в теннис.
      Теперь мне предстояло убедить себя, что я никогда не стану мужчиной.
      — Привет, — сказала девушка. — Меня зовут Дженна Элиссон.

15. АПОСТОЛЫ СМЕРТИ

      Дорогой Питер! А не забыл ли ты нашу первую встречу? Мне кажется, ты тогда почти не обратил на меня внимания. Вы так оживленно болтали с этим русским самоубийцей! Мне стоило большого труда оторвать тебя от него.
      Помнишь, я предложила тебе прогуляться вместе, а ты испугался, потому что привык к дисциплине, тебя ждала работа. Но потом-то я заметила, что ты совсем не против отлынить от всяких скучных тестов и поболтать со мной. Ты так неимоверно важничал, когда я пыталась разведать, чем вы там занимаетесь, в студии. Кстати, Питер, а ведь я до сих пор так и не знаю, что ты на самом деле изобретал.
      Ты ухитряешься иметь больше тайн, чем я. А еще утверждаешь, что женщины хитрые и чаще обманывают мужчин! Это потому, милый, что ты судишь по книжкам и кино. Ты уж не обижайся, ладно, что я так нагло с тобой разговариваю? Я просто выпила немножко и совсем расклеиваюсь…
      До автобуса еще больше часа, имею же я право тебя немножко поругать. Ну кто тебя, кроме Куколки, поругает?
      Сказать по правде, я тебя тоже побаивалась. Остальных-то я знала давно, с ними увлекательно, особенно с Барковым. А с тобой я вообще не представляла, как себя вести. Старалась или смотреть в сторону, или прямо тебе в глаза, но не очень-то получалось. И не потому, что ты некрасивый. Ты у меня самый замечательный, но я была не готова к такому повороту.
      Помнишь, когда мы с тобой пошли в парк, ты спросил у меня, правда ли Барков ясновидящий?
      Я тогда отрезала, что это не мое дело. А ты сразу испугался… Да, да, ты испугался, что я разозлюсь и уйду. Тогда я спросила тебя о России, ты начал рассказывать, и мне стало так интересно…
      Честно, Питер. Когда ты заговорил, я совсем не заметила, как заслушалась, и очнулась, когда нас нашла моя мама. Я перестала замечать, что ты инвалид, и все такое, так мне было интересно. Мы с тобой ухитрились почти сразу разругаться, помнишь? Потому что я сказала, что нет страны лучше, чем Соединенные Штаты, а тебя это так задело. Я-то, бестолковая, уперлась. Мне казалось — ну что он может знать о мире, что он видел? А оказалось, что ты видел и читал в тысячу раз больше, чем я. Мы заспорили, и мама прибежала взволнованная, что их опыт не удался.
      Да, Питер, всего лишь опыт. Но не опыт над одним тобой. Они заранее договорились, что нам полезно познакомиться, потому что ты впадал в депрессию. Они не хотели, чтобы ты контактировал с соседями, но раз уж так вышло, то следовало найти тебе в компанию хотя бы одного нормального. Если меня можно назвать нормальной. Сикорски сказал мамочке, что общение с душевнобольными вряд ли улучшит твое настроение. Ты им для чего-то был очень нужен, Питер, я это сразу поняла. Только я опасалась, что ты вроде других, вроде Леви. И мне настрого запретили тебя травмировать. Сикорски пообещал, что если я захочу, он отпустит нас с тобой вместе, на экскурсию, но я ни при каких условиях не должна тебе рассказывать о других пациентах. Потому что ты вменяемый, но очень ранимый, и можешь подумать, что тебя держат вместе с психами.
      Вообще-то, так оно и есть. Но не совсем. Из тех, кого выпускают гулять, я имею в виду корпус «С», Барков самый толковый. Даже слишком толковый. Я потому так и торопилась уйти, что он мигом обо всем догадается. Он никакой не волшебник, но читает по лицам. Вот как цыгане умеют читать судьбу по ладони, так и он. Я его тоже вначале боялась, а потом мы даже подружились. Если он для кого и опасен, то в первую очередь для себя. Когда до меня дошли сведения, что Винченто направил Баркова к тебе для совместной работы, я намеревалась вытащить тебя в тот же вечер в парк, чтобы предостеречь. Барков — человек, мягко говоря, своеобразный, и прежде чем работать с ним в паре, надо как следует защититься… Не исключаю, что вы подружились, пока меня нет, но Барков никогда не расскажет тебе то, что рассказал мне. Потому что я помню, в каком состоянии его привезли, а Владиславу тогда было не с кем поделиться. Кроме того, он не стеснялся открывать передо мной душу, поскольку я была совсем девчонкой и слушала, разинув рот. Мамочка и Пэн вначале здорово расстроились, они струхнули, что Барков заразит меня черной меланхолией или возбудит вкус к травке. Но Барков, он не психопат, хоть и дерганый. Он сам постучался к мамочке и заявил, что не намерен запугивать ребенка. Мамочка подумала — и рассудила, как и в нашем с тобой случае: главное, что они под присмотром! А Сикорски сказал, что Барков не представляет опасности при контакте тет-а-тет…
      Барков — профессиональный самоубийца и бывший наркоман. Первый раз он попал в психушку еще совсем молоденьким, когда только прилетел в Штаты. Наркотики он употреблял еще в России и перепробовал почти все, что мог достать. Про всякие таблетки, затяжки и шприцы он может размусоливать часами. Но что любопытно — Барков не сожалеет о наркотиках и не поет им гимны. Он не такой, как другие. Но ты, милый, и так понял, что в Крепости не держат рядовых наркоманов. Барков кололся, нюхал, кипятил что-то в ложке, жрал пилюли, но не привыкал.
      Ты засмеешь меня, что подобное невозможно. Что нельзя с четырнадцати лет глушиться химией и остаться здоровым. Ну, о крепком здоровье никто и не говорит. У Владислава развилась эпилепсия и диабет, а еще он переболел гепатитом и чуть не помер, Родители им не занимались, Барков крутился в молодежной банде, они воровали магнитолы из машин, вскрывали киоски и периодически попадали в полицию. К восемнадцати годам часть дружков Владислава умерла от передозировки, а другая часть угодила в колонии.
      Барков считает, что его берег личный ангел, но не ангелок с белыми пушистыми крылышками, из тех, что спускаются с неба. Его защищал от окончательной гибели кто-то другой, гораздо менее приятный. Барков избежал тюрьмы, не прикладывая никаких усилий. Несколько раз полиция накрывала притоны, где парни варили «винт», кажется, я правильно называю эту заразу? Других ловили, привлекали к суду, а Барков выходил сухим из воды. После очередного прояснения он упорно возвращался домой, он тянулся в семью, но семья не тянулась к нему. Он не любит рассказывать про родителей; пожалуй, это единственная закрытая страница, которую он переворачивает, не глядя.
      Иногда, после порции таблеток, Баркову казалось, что он почти разглядел ангела, но в последний момент чудесный посланец ускользал. Владислав описывал это как темную простыню за спиной. Куда ни повернешься, говорил он, а позади полощется темное, непроницаемое полотнище. Темнее, чем ночь, глухой, непроницаемый квадрат мрака. И сколько ни верти головой, оно неизменно остается позади, словно не допускает, чтобы человек взглянул на него прямо. Барков эту тему подробно обсасывает с Леви, тот весь загорается, когда беседа заходит о потустороннем. У Леви на все готовы ответы, он замучил Баркова идеями, как вызвать темного ангела на разговор, но закавыка в том, что трезвого Баркова никто сверхъестественный не посещает.
      Сам Владислав уверен, что не кончился, потому что не подсел на героин, коку и прочие «тяжести». Он пробовал, но не подсел.
      Ты понял, что я хочу сказать, Питер? Баркову завидовали все его дружки и подружки, те, кто не скончался…
      Вечно такое «везение» продолжаться не могло. Суматошная жизнь Баркова, качанье между явью и бредом, резко поменялась, когда ему исполнилось шестнадцать. Полиция провела крупную облаву, кто-то опознал украденные вещи, их нашли в квартире, где в беспамятстве лежали вповалку человек восемь. Баркова забрали вместе с остальными, но Уголовной статьи он не получил. Он попал на принудительное лечение.
      И тут начались странности.
      Соседей Владислава на второй день скрутила ломка, а он спокойно почитывал журналы, помогал сестрам и вообще вел себя так, будто угодил в больницу на практику. Именно тогда его обследовали и обнаружили искалеченную печень, лишний сахар в крови и следы суицида. Владислав уже успел порезать вены, за компанию со своей первой девушкой Но тогда это было несерьезно, подружка девицы опомнилась и перевязала обоих.
      Врачи собрали вокруг Влада настоящий консилиум. Его принялись лечить от всего подряд, в том числе от эпилепсии. И надо сказать, изрядно преуспели, потому что, в отличие от погибающих дружков, организм твоего соседа, Питер, не успел окончательно развалиться.
      — Какие препараты ты употреблял? — спросили Баркова.
      Он честно перечислил. Для шестнадцатилетнего парня список был солидный. Врачи переглянулись.
      — Ты хорошо себя чувствуешь? — Да.
      — А раньше? У тебя была ломка? Барков задумался.
      У него не было ломки. Вообще. Два года он употреблял препараты, но в больнице не почувствовал малейшего дискомфорта. Других ребят зомбировали психологи, их привязывали к койкам, заливали им в вены тонны витаминов, а Барков вел себя как нанятый медбрат. Участвовал в лечебном процессе.
      — Ты принимал наркотики без перерыва? — настаивали врачи.
      — С перерывами. — Барков припомнил несколько случаев, когда заканчивались деньги. Иногда он обходился без дозы по месяцу и более. Приятели и подружки из его банды корчились на полу, выли и готовы были броситься из окна, а он мог их только пожалеть. Он был прекрасно подкован в вопросах приобретения и применения, он не понаслышке знал, как настигает смерть его сверстников, но никогда не мучился от недостатка дозы.
      — И что ты чувствовал, когда кончался наркотик?
      — Плохо было… — промямлил Барков. Он не понимал, чего от него добиваются. Утром приходил следователь и допрашивал поочередно всю палату. Полиции необходимо было выяснить, кто активно участвовал в кражах, а кто оказался в притоне случайно. Барков решил сказать неправду. Он боялся, что если признается в лояльном отношении к «экстази», амфетаминам и «винту», его непременно упекут в тюрьму.
      Через неделю Владислава изучали еще более серьезным конклавом. Приехали знатные медики из других больниц. Когда обалдевший от подобного внимания Владислав уяснил, что за решетку его не отправят, мало того, никто его на улицу не выгонит, а напротив, оставят для дальнейшего изучения, он успокоился и разговорился.
      — Ты пробовал героин?
      — Ммм… Три раза.
      — То есть ты укололся один раз, и тебя потянуло повторить? — Видимо, приезжая докторша всех людей делила на своих коллег и дебильных пациентов.
      — Нет, — широко улыбнулся Барков. — Я ширнулся, мне показалось не в кайф. Потом попал на кента, который первую дозу дарил на халяву. Мы взяли с пацаном на халяву, он подсел, а мне опять не понравилось. И где-то через год снова бесплатно. Цыгане предложили…
      Комиссия лишилась дара речи. Баркову было тогда шестнадцать лет, он чувствовал себя в центре внимания и наслаждался популярностью.
      — А ты не врешь? Ты уверен, что колол героин и не приобрел зависимости?
      — А чего мне врать? — удивился Барков.
      — У тебя нашли эфедрин, — напомнил заведующий отделением. — Сам принимал или нес кому-то?
      — Сам.
      — Ну, и?..
      — Да ничего особенного. Вот «колеса» мне нравятся, с ними клево оттягиваться…
      — А без «экстази» ты пробовал обходиться? — осторожно спросила другая заезжая знаменитость.
      — Легко, — отмахнулся Владислав. — Да я без всего могу. Вы что, не видите?
      Он признался, что ничего, кроме удовольствия от наркотиков, не испытывал. У медиков вытянулись лица. Забыв, что пациент не глухой, они затеяли оживленную дискуссию. Врач, курировавший Баркова, развернул бумажки и упомянул многочисленные повреждения внутренних органов и тканей как следствие планомерного отравления. Тут все сходилось с обычной практикой. Затем вступил самый главный врач больницы и с гордостью, будто он лично породил Баркова, положил на стол результаты психологических тестов. Выходило, что организм Баркова страдал так же, как у его «соратников», а мозг оставался свежим.
      — Зачем же ты употребляешь? — не нашла ничего лучшего спросить приезжая тетенька.
      Что Влад мог ответить? Что в компании, где он тусовался, все употребляли? Что приходилось равняться на старших парней, на заводил, которые могли его прогнать? Что без товарищей, какими бы пропащими они ни были, Барков чувствовал себя изгоем?
      Что могли знать эти благополучные люди о том как паршиво таскаться одному, без денег, по завьюженным зимним улицам? Им мнилось, что они в совершенстве изучили молодежь, разбираются в призах и следствиях. Барков не стал обострять отношений. Ему нравилось в больнице, он стремился удержаться там как можно дольше.
      Им он ничего не сказал, но мне, спустя много лет, признался, вроде как со смехом. Владу нравилось в больнице, он там обрел нечто вроде семьи, которой у него не было дома. Ты же знаешь, Питер, эту его кривую, циничную ухмылочку; когда Владислав стесняется признаться в собственной слабости, в доброте, он притворяется моральным уродом.
      Врачи еще долго ковырялись с неожиданным феноменом, а потом кому-то пришла в голову мысль, чтобы Барков описал свои впечатления. Письменно, и на магнитофон. Владиславу идея понравилась. Он начал и неожиданно увлекся. Он наговаривал на магнитофон и писал. Писал и говорил. Но эпистолярный жанр ему больше пришелся по душе. Барков никуда не торопился. Некоторых из его дружков отдали под суд, другие выписались и тут же принялись за старое, а кое-кто ухитрялся принимать наркотики даже в больнице. Таких просто выгнали, и все дела.
      Баркову давали успокаивающие пилюли от эпилепсии, научили его, как не довести диабет до инсулиновой зависимости, но по сути дела, его давно было пора выписывать. Поэтому Влад не торопился. Формально у него имелась семья, но возвращаться домой не входило в его планы. Он настрочил научно-популярный труд на четыреста листов, где подробно описал все доступные виды кайфа, собственные и чужие глюки при раздельном и совместном применении препаратов. Потом подумал — и посвятил отдельную главу идеологической подоплеке.
      — Ты сам понял, что написал? — Баркова пригласили в кабинет и рассматривали, словно ядовитую муху.
      — Что просили… — понурился пациент.
      — Я не испытываю к тебе враждебности, — главный врач постучал ногтем по папке с рукописью, — но будь моя воля, я запер бы тебя на всю оставшуюся. Ты искренне считаешь, что наркота приносит счастье?
      — У меня волосы дыбом становились, когда я это читала, — поддакнула коллега главного. — И если быть до конца честной, то самой захотелось попробовать. Я двадцать лет варюсь в этой грязи и не припомню, чтобы кто-нибудь с таким вкусом смаковал отраву.
      После этого Баркова прогнали, но в кабинете присутствовал человек, который годом позже передал ему конец беседы. Будущая супруга Владислава, практикантка.
      — Это манифест! — подал голос третий доктор, очкастый старичок. — Но это нечто большее, чем манифест. Кошмарные ошибки, невразумительный слог, но присутствует нечто завораживающее.
      — Точное выражение! — подхватила женщина. — Завораживает, просто я не могла подобрать верного слова. Во всей этой гадости сквозит извращенный артистизм, талант, если хотите…
      — Согласен, — кивнул старичок. — И не постесняюсь признаться, меня тоже потянуло попробовать. Особенно впечатляют страницы, где речь идет о кокаине. Не оторваться. Мне потребуется время, чтобы внятно изложить свои впечатления. Возможно, следует показать данную… эээ… работу специалистам соответствующего профиля?
      — И нажить себе лишние проблемы? — ехидно спросила женщина. — Чтобы нас засмеяли? Я не намерена лгать на ученом совете. Но если не лгать, то придется признать, что мальчишка нас гипнотизирует своими сатанинскими гимнами…
      — Одну секунду, коллега, — перебил очкарик. — А почему мы так упорно крутимся вокруг письменного источника? На меня гораздо хуже повлиял звуковой вариант.
      — Я прогнал обе кассеты четыре раза, — главный врач катал по столу бумажку. — На разной скорости… Пришлось воспользоваться аппаратурой Деникина. Прошу отнестись со всей серьезностью. Деникин не из тех людей, кто острит без повода. У него мало поводов шутить, особенно если учесть профиль работы.
      — Он пишет докторскую по статистическому анализу молодежной музыки?
      — Так точно. Так вот, насчет кассет нашего малолетнего помощника. Он ведь охотно помогает сестрам? При нормальной скорости воспроизведения возникает эффект демодуляции, сходный с воздействием ударных колебаний инфранизких частот…
      — О каком инфразвуке идет речь? Этот писклявый желторотик…
      — Не отвлекайтесь на частности, коллега. Вы же слушали пленку и признаете, что мы имеем дело с аномалией? Мы оценили нездоровый уникум мальчика только потому, что ждали нечто в этом роде и благодаря опыту общения с поврежденной детской психикой. Неискушенные люди могут получить от прослушивания совсем иные впечатления…
      Присутствующие затихли.
      — Мы прогнали запись с двукратным замедлением, — мрачно продолжал заведующий. — Непрерывные частоты слышимого диапазона изменились не так, как контрольная запись голосов, четверых юношей соответствующего возраста. А при трехкратном замедлении Деникин выделил четкие группы ударных звуков, приводящих слух в нелинейный режим. Переводя с технического языка, картина следующая. При всей, как вы выразились, писклявости уровень удара соответствует звучанию рок-концерта и провоцирует к защитной реакции органы слуха и кости черепа.
      Деникин попытался выстроить сигнал графически. Наиболее ясная аналогия с ритмическими пассажами шаманских барабанов. Мощность колебаний распределяется по тексту в строгой зависимости от информационного потока. Возникает ощущение, что речь готовили спецы по психологической обработке; вы все знакомы с соответствующими технологиями и понимаете, о чем я веду речь. Мальчик достигает мощности концертной аппаратуры, не прикладывая усилий, движется принципиально иным путем. При замедленном воспроизведении на графиках отлично прослеживаются резкие смены уровня ударных звуков. Можно уловить определенную основу, похожую на стихотворное звучание, только в очень сложной разбивке…
      Деникин оставил копию, хочет подобрать дискретный отсчет по амплитудной модуляции. Обещал за завтра выдать полное заключение, но и сейчас прогноз неутешительный. Мы попросили мальчика наговорить несколько минут, а затем прочесть текст из детективной книги. Острый такой сюжет, самая кульминация, интрига также завязана на психотропных препаратах. Но при чтении чужого текста, равно как и при нейтральном разговоре, никаких побочных явлений не наблюдается.
      — Проще говоря, пацан подсознательно транслирует нам свою любовь к зелью, только когда сам эмоционально заряжен, — крякнул старичок.
      — Так точно. В состоянии покоя его, с позволения сказать, харизма не действует.
      — Хорошо, что он не сочиняет музыку, — сказал старичок.
      — Или стихи, — бросила женщина-врач.
      — У парня все впереди, — уныло взглянул на соседей заведующий. — Если не загнется от передоза. Кстати, стихи он сочиняет, сам признался. А кто в его возрасте не сочинял стихов? Но стихи отвратительные, а что касается слуха, то Деникин проверял. Там не слон, а целое стадо на ушах потопталось.
      — А можно мне послушать кассету? — робко спросила молчавшая до сей поры студентка.
      — Вам не только можно, но и необходимо, — подмигнул главный врач. — Набирайтесь опыта, Как видите, опыт безграничен. Только, пожалуйста, эти мантры не размножать и в качестве учебного пособия не применять.
      — Будем надеяться, что нашему дарованию не захочется запеть на сцене…
      — Или сочинять музыку!
      — Поэтому не стоит акцентировать его внимание на этих записках, — главный врач сложил листки в папку и крепко завязал тесемки. — Забудет, и слава Богу. Повышенное внимание ему противопоказано.
      — Не такая он важная птица. Смею вас заверить если мы не привлечем лишнего внимания, то никто его сомнительных талантов не заметит…
      Как ты заметил, Питер, доктора ошибались. Сильно ошибались.

16. ТАЛАНТЫ И ПОКЛОННИКИ

      — Нет! — заявил я доктору Винченто с порога. — На такое мы не договаривались…
      Я отлично сознавал, что несу околесицу, но не сумел справиться с первым позывом. Винченто ждал, он очень спокойно поправил прическу, положил на стол чемоданчик и принялся копаться в бумажном содержимом. За стенкой оба инженера, Сэм и Александр, двигали технику. За последние три месяца мне навезли целую гору новой аппаратуры, в некоторых ящиках я до конца так и не разобрался.
      — У тебя неважное настроение? — Винченто с головой зарылся в бумаги, всем видом давая понять, что нисколько не разозлился.
      — Это уже не тесты! — брякнул я. — Вы хотите, чтобы я озвучивал бредни больного человека. Вы же знаете, что я могу сказать что-нибудь лишнее!..
      Внутри я понимал, что никуда не денусь, а у шефа достаточно рычагов, чтобы меня принудить.
      В первую очередь — деньги. Ежемесячно мы с новым санитаром Томми заезжали в банк, и я отправлял тетке сто пятьдесят честно заработанных долларов. К слову сказать, я преуспел в добыче баксов нетрадиционными путями, помимо, так сказать, официальной зарплаты.
      Я получил от знакомых хакеров программы с подсказками и довольно лихо начал зашибать в сетевых играх. Дело не только в подсказках. Многие люди слишком нервно дергают мышью, когда надо стрелять или совершать другие молниеносные действия. Они пьют кофе, курят у экранов и отвлекаются, не задумываясь о математической стороне вопроса.
      Помимо игр, я за деньги разгадывал, на скорость, кроссворды. Я участвовал в десятках телевизионных и виртуальных шоу, где надо было быстро ответить на вопросы. Они удивительные люди, эти американцы. Живут и понятия не имеют, как называются столицы штатов в их собственной стране. По почте стали приходить груды посылок с яркими, но никчемными призами, которые я тут же раздаривал санитарам и охране. Куколка считает, что меня любят за просто так. Возможно, толика любви заключена в электробритвах, пылесосах, садовых гамаках и путевках на Сейшелы…
      Думаю, что Лида половину денег пропивала, но что-то оставалось и на передачи для мамы. С мамой дело обстояло не лучше, но и не хуже, чем раньше, и на этом обстоятельстве Винченто всегда мог меня скрутить. Без него я маму не вытащу, тем более со справкой из психдиспансера.
      Ну, и в-третьих, в чем я не хотел бы никому признаваться, это общение. Куколка, Дэвид, Александр, тот же Барков, в конце концов, они крутились вокруг меня ежедневно, и я не представлял что случится, если их у меня отнимут. Даже противный Томми, скользкий розовый тип, которого Барков открыто называл гомосеком, не доставлял мне неудобств. В Томми действительно заключалась некая червоточина; отдаленно, некоторыми штрихами он напоминал мне нянечку Марину, что бросилась в Питере под автомобиль… Но даже с Томми можно было поболтать о машинах или самолетах. Конечно, он не возился со мной, как Дэвид, ему нельзя было поручить выбрать нужную книгу в городской библиотеке или обсудить большую политику, но он тоже, черт возьми, был живым человеком.
      За год с лишним я избавился от депрессии, я забыл, что такое одиночество.
      А Винченто легко мог мне об этом напомнить. И легким нажатием определял мою больную точку.
      Не говоря уже о грядущей операции. Одну мне сделали и наверняка потратили уйму денег. Надо признать, что за год я стал чувствовать себя гораздо увереннее, иногда я начинаю верить, что левая рука вернется к жизни. А в бассейне и на тренажеpax меня ломали так, что впору стать первым гимнастом планеты. Мышцы нарастают, но проклятые ноги не желают слушаться…
      Это прозвучит как неблагодарность, но я не могу сказать Винченто «спасибо» за медицину. Паралич лечат совсем другие люди, а оплачивает трудолюбивый американский народ. Это так, я не ерничаю. Весь вопрос в другом, и когда-нибудь я его намеревался задать. Когда обрету независимость, накоплю достаточно средств, я спрошу Винченто, или самого Пэна Сикорски, а знает ли народ США, на кой ляд потрачены эти десятки и сотни тысяч?
      А в то утро я насупился и выглядел полным идиотом. Мне не следовало говорить «нет», и я не представлял, как вылезти из ситуации. К счастью, трудное положение разрядил Барков.
      Я выпучил глаза. Барков сумел пройти ко мне в палату и с интересом осматривался, помахивая своей рыжей мухобойкой. Они изменили запись на его магнитной карте, чтобы Владислав беспрепятственно посещал соседа! Точно распознав мои взбудораженные мысли, Винченто резко захлопнул чемоданчик.
      — Ближайшее время будем работать в группе. Мистер Барков получил четвертый уровень доступа на две недели, пока ты, Питер, не начнешь справляться самостоятельно.
      С чем справляться? Что он еще задумал?
      Шеф сделал вид, будто не заметил моей внезапной вспышки.
      — Охренеть! — исчерпывающе обозначил Барков свои впечатления от студии. Но я ожидал от него большего восхищения.
      И началась новая работа. Первая неделя была самой сложной. Мы садились рядом, плечом к плечу, а напротив, отделенный стеклом, помещался один из инженеров. Сначала я просто читал тексты, отпечатанные на принтере. Так я впервые познакомился с глубоким внутренним миром моего соседа по столу. И внутренний его мир был не просто глубок, он был бездной, в которой тонуло все. Он был черной дырой, в худшем смысле этого слова, он был воронкой, что затягивала любые образы, понятия и движения мысли, чтобы, спустя время, выплюнуть их чудовищные трансформации.
      Милая Дженна, милая моя заговорщица! Она наивно полагает, что Барков пишет скетчи о том, как удачнее свернуть себе шею. Или прославляет прелести марихуаны.
      Все гораздо сложнее.
      Передать по памяти плоды его ночных терзаний не легче, чем выловить в моих детских сказочках лишние слова. Несмотря на то, что он пишет на русском. Он сказал, что пытался писать на английском, но теряется вся изюминка.
      Итак, я читал его сочинения, а Владислав подсказывал, если что не так, потому что знаков препинания там не было вовсе, и прошла неделя, пока я научился угадывать верные интонации. Бог бы с ним, если бы он забывал только запятые! Как выяснилось, в тексте присутствовали скрытые вопросительные знаки, а без них терялась половина идеи.
      Откровенно говоря, вопросительные знаки смысла не добавляли.
      Пробегая словоблудия Баркова, я наталкивался на знакомые обрывки фраз. Нечто подобное, очень похожее, подсовывал мне Винченто в Москве, в виде тестов. Выходит, они уже тогда, почти два года назад, проверяли, сработаюсь ли я с Владиславом? По сравнению с ним я был пай-мальчиком. Сочиненная мной в детстве серия про кролика в стране удавов имела внятную завязку, кульминацию и счастливый финал…
      «…Какой неистовый кайф — подставить обнаженное горло их слезам и пусть целуют меня в губы и рвут на себе застывшую как битум кожу я буду слизывать соль их слез и смеяться потому что теперь вам не догнать меня по дороге наверх не догнать не догнать не догнать…» Каково?
      Я читал вслух, инженер записывал. Потом читал сам Барков. Несомненно, они сверяли наши варианты, и я бы дорого дал, чтобы послушать, возникнет ли разница. До колик в животе я боялся произнести что-нибудь лишнее. Но своего портативного магнитофона у меня не было. Тогда не было. Позже я раздобыл все, что надо… Винченто огорчала моя дикция, а я злился и не мог понять, чего он добивается. Какая ему, на фиг, разница, если я все равно читаю по-русски? Шеф больше не утруждал себя романтическими сентенциями о пользе наших опытов для человечества. Он внятно ставил задачу и добивался ее исполнения. А я, как последняя дворняга, дрожал за свои привилегии…
      После второй недели взаимного недовольства Баркова забрали, и сразу стало понятно, зачем дикция. Оператор Сэм поставил передо мной ноутбук и воткнул диск. Я потерял дар речи.
      Несколько первых секунд, пока крутились титры на японском языке, я приходил в себя и спрашивал у Бога, за что он меня так упорно возвращает в одну точку. На самом деле, это было простым совпадением, что из сотни лент, которые принес Сэм, совершенно случайно сверху лежала именно эта. Та самая трагическая история про двух голубых и девчонку, расстрелянных на забытой барже. История прежняя, но кое-что в изображении поменялось.
      Теперь внизу бежала белая полоска с репликами героев на русском языке, а сами артисты вновь заговорили на японском, только приглушенно, едва слышно. Александр примостился рядом со мной и сказал, что моя задача — следить за репликами Яманэ, отмеченными синим цветом. Остальное можно пропускать, озвучат другие.
      Я робко начал, но постепенно втянулся. Действо мне чем-то напоминало караоке, когда певец только открывает рот, а пьяные посетители кабака хватаются за микрофон. Сам я, конечно, не бывал в подобных местах, но видел в кино. Когда я ошибался, произносил фразу слишком быстро или, напротив, отставал, Александр кивал Сэму, и они повторяли эпизод сначала. Таким макаром за три дня я озвучил несчастного японца, а наутро Александр включил мне новую версию фильма.
      Свой голос я, как всегда, не узнал. Мне он показался неприлично писклявым, впрочем, японцы квакали не лучше. Сэм сказал, что за тембр и высоту я могу не беспокоиться, все еще будет обработано электроникой. Остальных актеров озвучивали другие русские дублеры. Я мог лишь поразиться, как это мои инженеры за ночь провернули столь непростую работу.
      И мы принялись за следующий фильм. Десять фильмов, двадцать, сорок… Где-то на десятой ленте я сделал следующее открытие. Я узнал гнусавую, слегка заплетающуюся речь Баркова. Синхронизатор из него был никакой, представляю, как злился Винченто, а с инженеров, наверное, семь потов сошло, пока они завершили монтаж. В одной и той же картине мы с Барковым не участвовали, зато я натолкнулся на две одинаковые версии, где каждый из нас озвучивал одного и того же героя. Несмотря на косноязычие, партия Владислава звучала впечатляюще и даже трогательнее, чем мой вариант…
      С Барковым я встречался в буфете, иногда мы выползали вместе погулять в сад или перекидывались в карты. Нам редко удавалось остаться одним, чаще я гулял с Куколкой, и разговор все откладывался. А постепенно я стал забывать о нашей с ним совместной деятельности и почти убедил себя, что Винченто передумал заставлять меня читать истории чужого безумия. Я прятал голову в песок, как та африканская птица.
      Следовало бы помнить, что в Крепости ничего не происходит случайно и все начинания доводятся до финала. Нашим бы московским начальникам такое упорство!
      В один прекрасный день шеф сказал, чтобы Томми отвез меня в Голубую операционную, что надо сделать кое-какие замеры. Без задней мысли я покатил на первый этаж. Помимо замеров, они сделали мне укольчик.
      Я не придал значения, но весь тот день меня буквально захлестывала энергия, если так можно выразиться в отношении паралитика. Потом мы ездили вниз снова и снова, а я все не придавал значения смене своих настроений. Меня в жизни так много кололи, и за уколами следовало так много реакций, что я почти не обращал внимания, что там медики творят с моим телом.
      Послушнее оно не становилось.
      На пятый день шеф явился на пару с доктором Сью. В отличие от миссис Элиссон, мамы Дженны, доктор Сью угловатая и крайне непривлекательная Коротенькие седые волосы стоят торчком, плечи нелепо вывернуты, и крайне невнятно доносит она до собеседника слова. Это я потом узнал, что в Штатах тоже есть свои диалекты. Еще год назад мне было бы наплевать на ее внешность, но в последнее время я очень болезненно относился ко всему, что связано с противоположным полом. Если бы не Куколка, я бы непременно подвинулся рассудком на почве собственной несостоятельности… А накануне Куколка меня впервые поцеловала, так что я ни о чем другом не мог думать. Едва проснувшись, я подгонял стрелки часов и проклинал того идиота с белой бородой, который закрутил землю вокруг светила со скоростью двадцать четыре часа на один оборот. Не мог подтолкнуть нашу планетку чуток поскорее, чтобы обед шел сразу за завтраком, а там и время для прогулки!
      Одним словом, я душой парил в горных сферах и не сразу заподозрил неладное. Сью и Винченто нацепили наушники, Александр дал отмашку, а мне, без лишних слов, подсунули один из опусов Баркова.
      — Я не могу… — начал я.
      — Надо, Питер! — твердо произнес шеф. — Мы с тобой как единая команда. Наша работа нужна людям. Читай!
      И я почувствовал, что не могу сопротивляться.
      — Читай медленно, от начала, пока действие не остановится, — так же твердо, глядя мне в глаза, протрубила доктор Сью.
      Меня буквально колотило от возбуждения.
      — Что вы мне укололи? — без обиняков спросил я.
      — Антидепрессант, — без запинки проговорил Винченто. — Нам нужно, чтобы ты читал с подъемом, а не тосковал, как покинутый утенок.
      Не знаю, как насчет снятия тоски, но волю эта штука ломала капитально. Я не хотел, чертовски не хотел заниматься этим делом и сам не мог объяснить, почему. Просто у меня было предчувствие, что это неправильно, вот и все. Но отказаться не мог, словно что-то двигало моим языком и губами. Сконцентрироваться на тексте я тоже не мог, меня неудержимо тянуло раскачивать головой и вдобавок что-нибудь спеть.
      Они этого и добивались.
      Я в последний раз попытался воспротивиться, но ничего путного не добился.
      «…Вопрос не в том, быть или не быть, вопрос в том, как воспротивиться тому, кто поставил передо мной этот вопрос и лишил меня способности к мысли, ибо „быть-не быть" — не более чем глупая прямая, линейное решение, оставляющее за бортом многовариантность наших…»
      — Стоп! — рявкнул Винченто. Японец Яманэ, разевавший на экране рот, тоже замер, вместе со мной.
      — Питер, что ты чувствуешь, когда читаешь этот текст? — строго спросила доктор Сью.
      — Отвращение, — признался я. — Тоску.
      — Что ты видишь, если читать с закрытыми глазами?
      — Свинцовое небо, дорогу с глубокими колеями, заполненными водой. Вдоль дороги лежат мертвые птицы. Много мертвых птиц, и летают их грязные перья. — Я моментально отыскал нужный образ. — И дорога не ведет в город. Она обрывается…
      — Великолепный медиум, — обращаясь к Винченто, произнесла доктор Сью. — Питер, так мы ждем от тебя, чтобы ты произносил слова с выражением. Не следи за монитором, все равно придется делать монтаж. Поступим иначе… Просто сосредоточься на своих ощущениях, какими бы тоскливыми они ни были. Читай медленно и представляй себе любые картины, которые вызывает текст. Давай, попробуем еще раз!
      Я убедился, что фильм мне действительно мешал. Без знакомого ироничного лица Яманэ дело пошло гораздо быстрее.
      «…У холода есть имя другое — ласка…
      Имя могилы моей — колыбель…
      Псы жары не достанут нас сквозь гранит
      Своими клыками…»
      — Но в фильме нет таких стихов, — беспомощно возразил я.
      — Значит, будут! — железно отрубила доктор Сью. — Картина еще не готова, Питер. И мистер Винченто тебе говорил, что подобные ленты компонуются специально, по заказу Антинаркотического комитета. Наша роль в заказе — целевым образом воздействовать на определенные группы риска, чтобы вывести детей из депрессии, из зависимости от химических препаратов. Чем напряженнее сюжет, чем более давящая атмосфера создается, тем веселее и проще станет для зрителя встреча с реальным миром… Читай, внятно и с выражением!
      Я и сам не заметил, как отбарабанил четыре листа.
      После прочтения во рту оставался противный гнилостный привкус. Барков ухитрялся создавать упадок из ничего. Его разрушительный талант заметно превосходил мои скромные способности. Винченто не усмотрел ничего противоестественного в моей просьбе оставить некоторые картины на вечер для вторичного просмотра. Я отобрал ленты с синхроном Владислава, переписал на отдельный диск те куски его речей, которых не было в первоначальном английском варианте, и отправил по почте своему сетевому дружку. Он имел неплохие контакты в саунд-индустрии, а со мной его связывали несколько удачных проектов по объегориванию телелотерей. Проще говоря, за мой счет он трижды бесплатно прокатился в круиз.
      Я совершил должностное преступление. Никому не позволялось выносить за пределы Крепости материалы работ.
      — Русский не понимаю, — откликнулся на второй день хакер. — Но ребята из студии подкинули несколько ссылок на сайты с оккультной медитацией. Посылаю их тебе, ознакомься. Очень похоже на стиль коллективных молений под гашиш, с раскачиванием и бормотаньем нараспев. Твой приятель мог бы иметь поклонников…
      У каждого таланта где-то есть поклонники, согласился я и раздумал посылать собственный голос.
      Они кололи мне средство, подавляющее волю. Теперь я знал это наверняка, но ничего не мог поделать. Самое печальное, что я не мог сказать Дженне о своих подозрениях насчет себя и ее.
      Мне начинало казаться, что наша с ней встреча, и даже сексуальная близость, были запрограммированы начальством. Потому что один раз, когда мы сцепились с шефом по поводу врезки в русский, кстати, фильм барковских тезисов, Винченто дал понять, что может легко отменить мои прогулки в «виноградную беседку». Это было наше тайное место для встреч, где Куколка, давным-давно, проделала проход в густых кустах, и получилась закрытая со всех сторон полянка. Парк был слишком велик, садовник ухаживал за дорожками, иногда срезал ветки электроножницами, но дальние уголки, примыкавшие к корпусу «А», никто не обихаживал. Вот мы там и прятались. Иногда целовались рассказывали всякие истории и мечтали, что, когда Куколка подрастет и получит деньги, мы сможем путешествовать.
      Винченто знал. Ничего подлее он не мог придумать, но угроза сработала. Я уверил себя, что, так и быть, закончу. Осталось совсем немного. Шеф обещал мне, что в ближайший год мы к этому не вернемся.
      Мы покончим с кино и займемся чем-нибудь веселым.
      Месяц спустя мы сидели с Барковым в «банановой беседке», и у меня с собой уже было устройство, регистрирующее присутствие электроники, Томми и Дэвид покупали по частям, не догадываясь, зачем мне нужны отдельные компоненты.
      Так что я был уверен в отсутствии прослушки.
      Я спросил Владислава, какого черта он портит бумагу, и кто ему посоветовал заняться подобным графоманством. Барков без тени смущения ответил, что Леви предложил ему писать на русском.
      — Леви? Ты сочинял для нашего фанатика?
      — Я сочиняю только для себя! — гордо задрал подбородок Барков. Невзирая на свои тридцать два года, порой он вел себя как троечник, что единственный в классе получил пятерку за контрольную. — Я сочиняю, что хочу и когда захочу. Просто Элиссон и Сью вздумалось попробовать мои сквозняки на вкус.
      — А Леви? — не отставал я. — Леви и без тебя чокнутый. Сплошные монахи, обеты и мессии…
      — Яйцеголовый, он тронутый, это без вопросов, — охотно сел на любимого конька Барков. — И мне насрать, с кем он там перетирает о святых мощах. Но доктор Сью пишет работу по его теме. Ну, втыкаешься, не статью, а офигенную монографию, как лечить таких вот пацанов, попавших под влияние религии…
      — С кем он перетирает? — не разобрал я. В тот момент мне и открылась истина. У Леви тоже была студия! Потому-то Барков настолько уверенно пользовался наушниками и вообще проявлял крайне мало любопытства. До меня он провел немало времени на пару с «апостолом».
      — Они собираются лечить религиозных фанов? — задумался я. — Что-то не стыкуется, Владислав. Для чего им порхать вокруг одного чудака Леви, когда в психушках пруд пруди реальных сатанистов, иеговистов и прочих сдвинутых? Я еще в Москве читал, и сам таких видел. Там материала можно набрать на десять монографий… И потом, они вовсе не обязательно сумасшедшие, это последствия суггестии, внушения…
      — Ты не умничай, — поморщился Барков.
      — Подожди-ка, расскажи мне до конца! — бурлил я. Мне все не давало покоя, что я так легко сдался под напором Винченто. Я, дурак, надеялся, что буду, как и раньше, копаться с рисованными кретинами, а вместо этого предстояло озвучить настоящий полнометражный фильм…
      — Да нечего рассказывать! — сплюнул Барков Мы сидели с ним в углу беседки, под зелеными гроздьями бананов, и я зорко следил, чтобы никто не приближался. — Возникают новые течения, кто-то замутил очередную херню насчет пришествия очередного бога, или что-то в этом роде… Ты же знаешь, что мне по фигу, я не вдавался. Ну, как мне сказал Леви, принесли к нему конспекты, просили обработать и выдать прогноз…
      — Постой, — перебил я. — Кто замутил? Стало быть, он обманывает, что сам все изобретает?
      — А я почем знаю? Что-то и сам нафурычил, наверное. Я, пока у него в келье не побывал, и слушать не хотел. Знаешь, Петька, для того чтобы повеситься, на хрен не надо вступать в братства…
      — Дальше. Что было дальше?
      — Ну, чего… Он сказал, что изучил, сделал им свой прогноз. Ты в курсах, как он прогнозы фигачит? Он тусуется в Сети со всякими придурками. Ну, есть же куча чатов и форумов, как и у нас, где собираются отморозки и готовы мусолить любой бред. Их бы всех собрать да отправить в корпус «Б», вот и диссертации готовые… Короче, Леви выносит идейку наружу и смотрит, как толпа отреагирует на базар.
      — Так зачем для этого Леви? — не утерпел я. — Без него, что ли, никак не опросить?
      — Братан, а зачем мы с тобой? — резонно возразил Барков. — Я по глюкам спец, не скрою. Иной раз такой сквозняк под крышу вмажет, сам пугаюсь… Откуда что берется? Леви, он профи, при— кинь! И потом, он ведь малой, моложе тебя, так. А вся эта херня, она на молодняк рассчитана. Ну, колдовство там, крест кверх ногами, нирвана…
      — На молодняк?
      Мы посмотрели друг на друга. Я никак не мог ответить себе на вопрос, понимает ли Барков, куда мы вляпались. Я и сам толком не понимал, просто чувствовал, что происходит что-то неприятное.
      — Конечно, на молодняк. На пацанву, — подтвердил самоубийца. — Когда меня к Левику прислонили, как раз шел базар о какой-то новой церкви, то ли блудных сыновей, то ли потерявшихся… Я толком и не припомню, мне пополам, кто у них там потерялся. Ну, сыновья, это понятно кто, молодняк. И фишка, короче, такая.
      Школа там, «ботинки», родаки, политика — это все вне церкви, все от беса, потому что, если бы было наоборот, то люди бы росли в полном ажуре. В справедливости, короче.
      А поскольку никакой правды нет, то значит, вся окружающая лабуда заражена семенем беса. Во, я даже слова запомнил! И сыновья должны вернуться к церкви.
      — Пока я не услышал ничего нового…
      — А ни хрена нового и нет. Что я, дебил, по твоему, не втыкаюсь? Вся ботва в том, что имеется в виду не обычная наша церква, с попами, иконками золотыми и колокольцами. Они там, короче, заблудшие, возвращаются и пускают по кругу косячок. А попа у них тоже нету, есть старший сын. Но он ничему не учит и не заставляет. В этом отличие и самый кайф, так сказал Леви.
      — В чем кайф? В допинге?
      — Да нет! Трава — это само собой, для приближения к нирване. Фишка в том, что обычная церква… как сказать-то?
      — Христианская?
      — Ну да, верно! Она, короче, тоже прогнила и зависла вне святого круга. А доказательство очень простое. Леви аж пищал от гордости, что именно он эту мыслю развил. Доказательство такое, что попы, они талдычут то же самое, что и политики, и вообще, взрослые. Родаки и предки. И там, в бумагах, что принесли для Левика, все так внятно растолковано, что я чуть сам не решил вступить к этим блудным сыновьям…
      — А что тебе сказала доктор Сью? Что Леви придумал новую секту?
      — Нет, наоборот. Она сказала, что есть сведения, будто наркоши затягивают пацанов и девок, бесплатно снабжают их травкой, а те рады, потому что впервые им никто не клюет мозги, как надо жить. Ну вот, короче. Она сказала, что наша контора изучит это явление и подаст данные для полиции и для психологов, чтобы развенчать, и все такое…
      — Барков, ты веришь в это?
      Владислав злобно плюнул на центр клумбы.
      — Петя, тебе не по фигу, во что я верю? Я слышу, какой у тебя сквозняк в башке, и могу поставить сто к одному, что если ты так дальше будешь напрягаться, скоро станешь хуже, чем наш Малевич!
      — Ну, положим… А для чего Леви понадобились твои записи?
      — Сью сказала, что мои сочинения помогут развенчать Церковь. Якобы, они работают заодно с тайными агентами ФБР, и те внедрят своих людей к старшим сыновьям. А при помощи моих текстов у адептов возникнет это… Стойкое отвращение, вот! А ты удивляешься, Петька, зачем мы им нужны!
      — Ладно, — сказал я и включил мотор. — Ничего мне от тебя не добиться… Одно ты мне скажи, за каким бесом я читаю твои бредни, на русском языке?
      — Ну… Видать, у тебя с выражением получается, — отвел глаза Барков. — А у меня дикция подкачала…
      Меня так и подмывало рассказать ему о сайтах американских правозащитников, где упоминались моленья враскачку и чтение нараспев. Под грибочки и дурман. Где очень кстати пришлась бы дикция Владислава.
      Но я прикусил язычок. В те дни я ему не вполне доверял. Я хотел сам во всем разобраться.
      — А зачем на русском? — спросил я. — Кто их теперь переводить будет? Ты же для Леви писал, так он на нашем ни бум-бум! Как он твои куски поймет?
      — Петя, почему куски? — изумился Барков. — Леви вообще ни черта не понимает. Все давно на русском, и не кусками, а целиком…

17. В ПОИСКАХ БЛУДНЫХ СЫНОВЕЙ

      Питер, мне пришлось прерваться, извини! Тут у меня случилось очередное приключение; некоторые мужики прилипают, как мухи к сладкой клейкой ленте. Представляешь, один подонок поперся за мной в туалет. В этом заведении, где я коротаю вечер, наверху, на туалете, не написано, мужской он или женский. Этот долговязый франт с убийственным запахом изо рта вперся за мной, под предлогом, что все равны, и начал кривляться перед зеркалом. Я бы плюнула на него и потерпела, но пришла в туалет совсем не с той целью, о которой он подумал. Мне позарез нужно было вывернуть желудок, и это уже в третий раз. Плохие симптомы, милый, совсем плохие, когда пища просится наружу.
      Я знаю, что мне нужно. Обычно в таких случаях мне ставили капельницу с питающим раствором; раствор невозможно извергнуть в унитаз. Таким образом остаешься сытой и обманываешь живот. А обмануть его необходимо, потому что желудок сговорился с другими хитрыми деталями внутри меня; они невероятно коварные, Питер, когда приходят в расстройство. Они творят, что хотят, и притворяются, что не нуждаются в еде. Когда начинается подобная революция, это значит, что во мне что-то растет. Очень важно им не поверить, желудку и остальным, и продолжать кушать. Иначе они выгрызут меня изнутри, высушат и выгрызут. Поверь, я знаю, как это бывает…
      И вот, этот дурак поперся за мной в туалет. Уселся на умывальнике, возле зеркала, и понес какую-то чушь, вроде того, что мы уже виделись и непременно должны потанцевать, что он не встречал такой заводной девчонки… Длинный такой парень, даже по-своему красивый, волнистые волосы, как у девушки, только в перхоти и крошках. И ротик у него чувственный, почти как у тебя, Питер, так и хочется поцеловать. Только ты не ревнуй, пожалуйста, я ведь смеюсь!
      Да, смешного мало, но если я не буду смеяться, то совсем свихнусь. С тем длинноволосым торчком все закончилось бы благополучно, если бы он не засунул случайно ладонь в дверную щель, там, где петли. Я поняла, что он не уйдет, плюнула и пошла в кабинку. Нравится ему слушать, как меня рвет, что же, пускай! Может, у мальчика такие интимные пристрастия, вдруг он иначе не может кончить? Я потянула за собой дверцу кабинки и прищемила ему пальцы.
      Длинноволосый заорал, пытаясь выдернуть руку, одновременно от сквозняка распахнулась входная дверь, и на нас уставились два толстяка, которые в конце коридора метали дротики. Два нетрезвых толстых мужика играли в дартс. Я слишком поздно заметила, что натворила, отпустила ручку кабинки и хотела извиниться. Меньше всего я планировала поднимать шум, но мой незадачливый ухажер резко изменился.
      Он увидел свидетелей и решил, что надо показать себя мужчиной. Он не мог позволить, чтобы над ним смеялись. Какая-то девчонка отдавила ему пальцы, вынудила его постыдно визжать, следовало задать ей трепку! Вот так всегда, Питер, это только в кино плохие ретируются, столкнувшись со справедливым отпором. Я себя не защищаю, нисколечки, я лишь пытаюсь понять, почему все складывается нечестно?
      Я выскочила из кабинки и хотела извиниться, но мой волосатый друг спрыгнул с умывальника и наотмашь ударил меня второй рукой. Хорошо, что левой, не так прицельно получилось, но достаточно больно. Я отлетела к стенке и шмякнулась затылком об электрополотенце. Только чудом я не разбила голову о крюк, потому что прибор давно бездействовал и болтался на одном крючке. В подобных гнусных салунах украдено и разбито все санитарное оборудование, странно, что унитазы на месте! Но я же не могу себе позволить останавливаться в приличных отелях, вот и приходится терпеть.
      Одним словом, я трахнулась затылком о плитку такой силой, что потемнело в глазах, и слегка прикусила себе щеку изнутри. А волосатый покосился в коридор, все ли видят, до чего он крутой, и приготовился ударить меня вторично. Толстяки в коридоре заулюлюкали, предвкушая бесплатное зрелище. Без сомнения, они решили, что мы семейная парочка, иначе бы так не радовались…
      Волосатый спрыгнул на пол, но был пьян и позабыл освободить зажатые пальцы. То есть ему уже не было больно, да и тонкая пластмассовая дверца не причинила особого вреда. Но я к тому моменту очухалась и поняла, что если пропущу следующий хук левой, следующие сведения обо мне ты получишь из некролога.
      Я выплюнула кровь, оттолкнулась от стены и врезала ногой по дверце кабинки. Щель сузилась, моему противнику содрало кожу с костяшек, он рванулся спасать пальцы и заорал уже совсем другим голосом. К выпивохам в коридоре присоединился кто-то третий, они оживленно делали ставки на исход драки. Я упиралась в дверцу ногой, а спиной подпирала сломанный автомат по продаже презервативов. Парень левой рукой тянул дверцу на себя, а ногой в высоком ковбойском сапоге пытался лягнуть меня по лодыжке. По запястью его правой, зажатой, руки и по краю серой пластмассовой дверцы текла кровь. Он вопил, как резаный, хотя ничего ужасного не происходило.
      С моей точки зрения, волосатик и близко не представлял, что такое настоящая боль…
      Несколько раз он снизу ощутимо заехал носком сапога мне по щиколотке, тут я поймала его ногу руками, и дружок застрял в неудобной позе, враскоряку. Мы оба оказались в невыгодном положении, я понимала, что если прекращу удерживать дверь и одновременно его, то получу удар в лицо. А он стал красный, как рак, от боли и стыда. За порогом гоготала компания человек из пяти, и вот-вот мог нагрянуть кто-то из хозяев салуна.
      Тогда я перехватила его сапог правой рукой, а левой сорвала с оставшегося крюка громоздкий фен. За феном потянулся провод, скрытый под обшивкой стены. Кафельные плитки взрывались, одна за другой, и осыпались осколками, до самого потолка. Я в тот момент ничего не соображала и рванула так, что от прибора отлетела задняя часть. А передней частью, там где зеркало и раструб подачи воздуха, я заехала волосатому ухажеру в рожу. Наверное, я разбила ему нос, что-то хрустнуло, я поскользнулась и сама грохнулась на пол. Дружочек освободил посиневшую ладонь, оторвал от лица ящичек фена и, согнувшись пополам, выплюнул несколько зубов. В его верхней губе, как парус, торчал здоровый осколок зеркала, а кровь хлестала фонтаном.
      Не помню, как я выбралась оттуда, как бежала, пока не нашла лужу, где смогла помыться. Одежда была загублена, но это ерунда. Денег хватило, чтобы купить новые джинсы и свитер. Я поняла свою ошибку и постараюсь впредь не подходить близко к заведениям, где нет женских туалетов…
      Зачем я рассказала тебе об этом, Питер? Ты думаешь, что мне нравится тебя мучить? Нет, нет, любовь моя. Просто я не хочу, чтобы они запутали тебя, чтобы они представили меня эдаким монстром, Они ведь могут настроить тебя против меня, а это больнее всего. Не верь им, пожалуйста! Ведь если бы я хотела тебя обмануть, я бы не написала тебе о драке и о других «дорожных впечатлениях»…
      Там, где я сижу сейчас, довольно тихо и уютно. Вдоволь жратвы и кран с водой. Это не отель, это продовольственный склад. Никто не заглядывает через плечо. Да, милый, я высадила окно и забралась на склад магазина. Тут, в глуши, никто не заботится о сигнализации. Впрочем, я ничего и не украду, постараюсь уйти ночью, чтобы никто и не заметил. Да, Питер, я стала взломщицей, даже это я от тебя не скрываю. Иначе никак, я все расскажу тебе, когда соберусь с духом, Я обязательно осмелею и расскажу…
      Кажется, мы прервались на Владиславе. Сейчас, пятнадцать лет спустя, Барков криво подсмеивается над своей детской писаниной. Хотя ничего смешного, на мой взгляд, не происходит. Он бросил наркотики, Питер, но не потому, что его вылечили. Просто он поверил, что потеряет печень, почки и поджелудочную железу. А еще он влюбился в свою будущую жену. Та училась на нарколога и проходила практику в отделении Владислава. Ее семья собиралась эмигрировать в Штаты.
      Барков потерял голову и возбудил в девчонке ответные чувства. Она была старше его на четыре года и относилась, как я понимаю, к категории восторженных подвижниц. Ведь это ты мне, Питер, перевел русскую пословицу, что женщина способна влюбиться в козла. Я понимаю, ты подсмеивался, ты имел в виду себя, но ты, по сравнению с Барковым, никакой не козел.
      Если про родителей Владислав распространяться не любит, то о жене вспоминает с мазохистским удовольствием. Ее сразили наповал мальчишеские бредни и его долгая болтовня на кассетах. Девушка училась на врача, вынуждена была крутиться среди наркоманов, но при этом любила рок, упадническую русскую поэзию и сразу решила, что из парня может выйти звезда андеграунда. Она вбила себе в голову, что должна спасти его тексты и спасти его самого. Против второго пункта Барков совсем не возражал и на какое-то время превратился в примерного ребенка. Семья студентки пребывала в ужасе, они никак не ожидали от дочери такого пассажа перед выездом в США. Барков забросил тусовки с бывшими товарищами, лечил нервные тики, восстановился в школе и начал писать своей пассии скучные, одномерные, как он их называет, стихи.
      Будущая жена сама подтолкнула его в пропасть. Когда, спустя год их пламенных отношений, она убедилась, что Владислав образумился, перевелся в колледж и не бьет больше окна в автомобилях, она выволокла на свет кассеты с его голосом и уговорила его встретиться с одним из кратковременных молодежных кумиров тех лет. Ей было несложно выйти на контакт, потому что вся эта братия сидела на игле, а кто не кололся, тот нюхал и периодически проходил очистки у невестиного папы. К слову сказать, когда невестин папа, сам доктор со значительным стажем, скрепя сердце, обследовал Баркова, то был уязвлен в самую сердцевину профессионализма. Он ожидал разоблачить хитрого, изворотливого подонка, втершегося в доверие к дочери, дабы стащить фамильную супницу. Вместо этого перед ним сидел застенчивый щуплый парень, предельно искренний, воспринимавший допинги, как курильщик воспринимает вкусный табак, но без всяких следов зависимости.
      Папа слегка обалдел, но решил: пусть дочка перебесится, все равно никто на нее внимания не обращает. Питер, ты только Баркову не говори, но он показывал мне фото жены. Она некрасивая, похожа на обиженного кенгуру. И вот, эта кенгуру свела Владислава с рокерами, и все вернулось на круги своя, только еще хуже. Он действительно сочинил несколько текстов для какой-то захудалой провинциальной группы, но вскоре они распались. Потом была другая группа, и Влад бросил колледж, снова начал глотать «колеса» и прочую ерунду. Как и прежде, он не привыкал, но с его психикой произошли неприятные изменения.
      Он начал думать о смерти.
      Наверное, так было модно в те годы. Только у других мода прошла, а Барков задержался в восемнадцатилетнем возрасте. Однажды он выпал из окна второго этажа. Курил на подоконнике, пьяный, откинулся и выпал. Возможно, удар головой повлиял, не знаю.
      Чем все закончилось? Невзирая на истерики родителей, девушка-студентка, а затем уже дипломированный врач, снимала на пару с поэтом комнату и вступила с ним в законный брак. Для своего брака она не видела опасности. Барков ведь не злой и очень щедрый. Он тратил на нее все деньги, что зарабатывал в музыке. На гитаре играть так и не выучился, но стихи для ребят писал, занимался светом, звуком, все такое… Это немножко больная тема, Питер. Ты с Владиславом о группе не говори, он уверен, что если бы жена не забрала его в Штаты, его коллектив затмил бы «Нирвану» и «Секс-пистолз»… Но не уехать он не мог. Он слишком привязался к супруге и никогда не забывал, кто оценил его способности к творчеству. Она ушла от Баркова уже здесь, в Америке, потому что больше выдержать не смогла. В Нью-Йорке с Барковым случились, один за другим, три сильных приступа. Он попал в больницу, затем вышел, но категорически отказывался идти работать. Он слишком привык, что его опекают, что жена и соратники молятся на его гениальность и ждут от него космических откровений. Барков впал в меланхолию, валялся на диване или пропадал в злачных кабаках.
      Внезапно оказалось, что в Нью-Йорке проживает миллиона полтора чокнутых, давно получивших монополию на каналы связи с космосом, или, как говорит Леви, с мировым логосом. Барков тыкался из стороны в сторону, ошивался на вечеринках, но семья жены кормить его отказывалась, супруга усердно училась и проявляла сильное недовольство.
      После кенгуриного прозябания в русских снегах жена почувствовала себя перспективным, обеспеченным специалистом. Она легко освоила язык, сдала экзамены, переехала в престижный район и купила машину. А за собой она таскала никчемного мужа. Как лишний балласт, как рудимент, который давно мешает, но отрезать больно, и все некогда… Нет, она его не бросила окончательно, даже после развода. Она таскала его к лучшим специалистам по нервным болезням, особо упирала на необычные способности, на артистические дарования. Ее слушали, кивали и охотно брались за лечение бывшего мужа, пока позволяла его страховка. Оставшись один, Барков впал в депрессию, но долго не мог выбрать, как умереть. Он мне сам рассказывал, как целый час стоял на карнизе двенадцатого этажа и плакал. Пока он плакал, подкрались копы и втянули его внутрь. С того дня и пошло.
      Его лечили, выпускали, а скоро все начиналось сначала. Барков, когда в хорошем настроении, называет себя апостолом смерти. Он пришел к выводу, что силы ада выпустили его на землю для какой-то важной миссии и никак не хотят забирать обратно. Он травился таблетками, но перепутал упаковку и так громко вопил от рези в желудке, что соседи высадили дверь и спасли его. После второго посещения больницы с ним начали происходить странные вещи. Очевидно, его там перекормили успокаивающими, или наоборот. Он начал слышать людей и стал неврастеником. А его жена, вдобавок, затеяла против него судебную тяжбу. Оказалось, у них нашлось что делить, какие-то деньги, переведенные по счету из России, которые она не могла без него снять в банке. Группа, для которой Барков писал стихи, сумела на последнем дыхании издать альбом, после чего развалилась. Владиславу причитались деньги, но у него даже не было заначки, чтобы купить билет в Россию. Бывшая жена ему отказала, она заявила, что угробила на него юность и все накопления. Вот ведь сучка. Могла бы, в последний раз, выделить пять сотен чтобы Влад вернулся домой. Может быть, там он пришел бы в норму…
      Ты прости, Питер, что я так ругаюсь, Я знаю, что тебе не нравится. Больше не буду!
      Тогда Барков решил вскрыть вены, как показывают в кино. Он улегся в ванной, включил воду и полоснул бритвой. Стоило ему пустить кровь, как закончилась горячая вода. Квартиры он тогда уже лишился и прозябал в трейлерном городке, на окраине Джерси. Баркову не понравилось умирать в холодной воде, вот он завернулся в полотенце и, весь в крови, вылез наружу посмотреть, что там со шлангом. Соседи увидали такое дело и позвонили, куда следует.
      Позже он стрелялся и промахнулся. Питер, ты можешь себе представить, чтобы человек промахнулся в себя из ружья? Барков сумел. Причем он не просто промахнулся, а выбил окно в чужом доме и угодил в полицию за порчу имущества. Дело обстояло следующим образом. Денег на пистолет у него не было, да и разрешение, с таким послужным списком, он бы не получил. Зато хватило денег на старое ружье. У Баркова имелся всего один патрон. Я подозреваю, что ружье он украл. Он ушел в лес, зажал ствол коленями и нажал пальцем ноги на курок. Разумный, порядочный человек вставил бы дуло себе в рот. Апостол сказал, что дуло показалось ему ржавым и грязным. Он ведь у нас чистюля! Видел, Питер, он везде таскает с собой мухобойку.
      Короче, он упер дуло в грудь, кое-как сгруппировался, но не удержал равновесия. Пуля прошла у него аккурат между ребрами, оторвала кусок кожи и улетела. Грустный Барков поплелся в город, придерживая рану, а навстречу ему уже неслась патрульная машина. Пуля ухитрилась миновать сотни деревьев, добралась до жилого района и разбила окно.
      Барков сказал, что после того случая он на некоторое время «отошел от дел». Так он выразился. Однажды утром он сидел у себя в больничной палате и боролся с прыгающей ногой. Пока он сосредоточивал на ней внимание, нога не прыгала, но стоило Владиславу взяться за книгу, как тремор возвращался. А в книге он не мог спокойно дочитать и одной страницы. Начинал шмыгать нос, дергалась щека, и глаза закатывались в сторону. И тут к нему вошла седая низкая женщина в зеленой водолазке. Она поставила перед Барковым коробку с пирожными и улыбнулась тридцатью двумя белыми зубами.
      — Привет, — невнятно пробулькала она. — Меня зовут доктор Катарина Сью. А ты и есть тот мужик, которого эти олухи считают ненормальным?
      От неожиданности Барков прекратил трясти ногой.
      — Я послушала твои песни, — невозмутимо продолжала доктор Сью, — и пришла к выводу, что тебе здесь не место. — Тут она огляделась, поманила Баркова пальцем и заговорщицки добавила: — Сказать по правде, я бы сама тронулась рассудком в подобной дыре. Кстати, я приехала, чтобы предложить тебе работу.
      — Вы… импресарио? — выговорил Барков.
      — Можно сказать и так. Я работаю в Фонде содействия… А впрочем, это дерьмовое название никто не может выговорить. Если интересно, я заберу тебя в нашу клинику. Наши правила простые. Никто не клюет тебе мозги проповедями, никто не считает тебя психом. Мы лечим от неврозов, и лечим только талантливых людей…
      Улыбчивая докторша Баркову приглянулась. А в Крепости его уже ждал сладенький Пэн Сикорски.
      Барков недели три не мог опомниться. Его никто не обзывал лентяем, нахлебником и неудачником. Ему показывали музыкальные клипы, рекламные ролики и не смеялись над стихами. Когда он впадал в депрессию или начинался припадок, доктор Сью могла ночь просидеть рядом, держа его за руку. А по прошествии двух месяцев Барков подписал самый настоящий контракт. Подписал, что не возражает против стационарного лечения и принимает должность консультанта доктора Сью.
      Они договорились вместе бороться против наркотиков. Барков на страже морали, как тебе такое сочетание?
      Как ты думаешь, Питер, зачем Пэну нужен такой неудачник? Он ведь непрерывно трясется и разгадывает чужие лица. А если его лечить от тряски, то начинает искать, где бы повеситься.
      Он пишет.
      Сейчас ведь Барковым занимается моя мамочка, хотя она совсем не психиатр. До нашего последнего разговора, Питер, я ведь не сильно задумывалась о всех несуразностях, что творятся в Крепости. Я слишком привыкла к ней и к людям, что тут работают. Когда привыкаешь, многое становится незаметно. А. потом ты спросил меня, как же лечат Баркова, если доктор Сью не занимается психиатрией. И я подумала…
      А что, если его никто и не лечит? Что, если Сикорски заинтересован совсем не в том, чтобы вылечить Владислава? Кстати, Баркова так зовут, но ему не нравится. Тогда зачем он здесь, Питер, если его не лечат?
      Он пишет, но стеснялся признаться в этом. Когда ты меня попросил, я попыталась его разговорить. Владислав долго отбивался, а потом признался, что ему тут нравится, потому что наружи опять повторится то же самое. И потому, что его писанина кому-то нужна. Вот и все. Ты мне поручал с ним поговорить, после того, как затеял наше журналистское расследование. Я поговорила, но не успела тебе передать. Слишком поспешно мне пришлось убегать.
      Он пишет о том, почему надо покончить с собой. Он очень хорошо это объясняет, очень убедительно. Ему не предоставили такой аппаратуры, как есть у тебя, но зато на него работают аж три человека. Откуда я это знаю? От него самого. Барков признался, что иногда ему возвращают дискеты с записями на правку. Ты себе можешь представить такую фигню, чтобы сумасшедшего заставляли корректировать его собственные сочинения? Но бывает так, что им не нравится. Они считают его доводы в пользу суицида недостаточно убедительными и помечают ему крупные стилистические ошибки.
      Правкой заняты три разных человека. Это Барков вычислил по индивидуальной манере каждого. Я спросила Владислава, в каком научном журнале можно прочесть его опусы? Знаешь, что он ответил?
      Барков ответил, что надо смотреть кино и слушать русский рок. Помнишь, Питер, я брала у тебя диски с вашими, русскими группами? Ничего особенного, музыка мне не понравилась, наши играют намного лучше. Я показала Баркову названия, там на дисках было десятка два групп. Он только хмыкнул и заявил, что эти причесанные жополизы к подлинному рок-движению не имеют отношения. Он небрежно признался, что начал отсюда, по сети, сотрудничать с двумя молодыми командами с Урала.
      Их пока еще мало кто знает, но благодаря спонсорам ребята скоро раскрутятся и надерут всем зад.
      Это не я ругаюсь, Питер, а он! Ты же знаешь, как Барков выражается, ему на всех наплевать.
      Я захотела его уколоть, умерить его бравый пыл и язвительно поинтересовалась, какого черта он выбрал для своих текстов никому не известных деревенщин? И что это за спонсоры такие, что вкладывают деньги в дурней типа Баркова?
      Он взял с меня клятву, что я никому не скажу. Питер, я тебе пересказываю его слова только потому, что со мной может в любой момент произойти несчастный случай. Может случайно наехать грузовик, или упасть с крыши камень. Меня может ударить током в одном из тех мотелей, где я останавливаюсь. Если бы я верила, что останусь жива, я ни за что не выдавала бы чужих секретов.
      Барков сказал, чтобы я не говорила тебе, потому что ему, вроде как, бросили кость. Он считает тебя очень серьезным и, между прочим, очень дорожит твоим добрым отношением. Так что ты зря думаешь, Питер, что он над тобой подсмеивается. Ты же знаешь, Владислав слышит «сквозняки» в чужих головах, но относится к тебе совсем не так, как к апостолу, или как относился к другим соседям. Раньше тут жили еще двое, но потом их увезли… Так вот, ему бросили кость, чтобы он как следует выполнял указания доктора Сью.
      — Влад, мне рассказали друзья, что ты записывал диски на родине? — спросила как-то раз Катарина. Барков в тот момент отходил после жуткой депрессии и походил, как он сам придумал, на размазанную коровью лепешку. Он ничем не мог и не хотел заниматься.
      — Хочешь, я спишусь с друзьями, и ты попробуешь опять писать песни? — прямо предложила Сью. — У меня есть знакомые в России, в структуpax, близких к шоу-бизнесу…
      — Такие тексты никто не будет петь! — отшил ее угрюмый Барков. — Я не пишу о цветочках и бантиках, вы же знаете. А ваши структуры не будут общаться с пацанами из провинциальных рок-клубов.
      — Как знать! — загадочно откликнулась доктор Сью. — Возможно, они как раз рок и продюсируют. Так ты согласен попробовать?
      Владислав попробовал, ни капли не надеясь на успех. С его слов, он послал на указанный адрес самые отвратительные стихи, которые сумел срифмовать. Четыре стиха, которые можно было положить на музыку. Две песни вернулись назад, а две были приняты, и никому не известный продюсерский центр предложил Баркову договор. По договору, он должен был писать тексты для двух, недавно созданных, команд.
      Барков был потрясен не самими договорами и не суммами: денег предложили крайне мало. Он полагал, что за время его жизни в Америке пьяные рокеры России вышли из подполья, облагородились, и жесткий панк никому не нужен. Он когда-то мечтал делать качественный гранж, но так и не поднялся выше уровня банального отрицания. Это его слова, Питер, я бы так не смогла сформулировать. Кроме того, Барков стал взрослым и собственные юношеские опусы сам обзывал блевотиной.
      — Отпустите меня домой, — сказал он. — Меня заколебало сочинять оды для малолетних висельников. Вы пичкаете меня пилюлями, чтобы я не кинулся в окно. Лучше я уеду в Россию и сам подыщу панк-команду. Ничего другого делать я не умею, а в Штатах я на хрен никому не нужен! Тогда к нему заявилась делегация во главе с Пэном Сикорски.
      — Мистер Барков! — холодно сказал Пэн. — Вы имеете американское гражданство, о котором мечтает половина человечества. Вы можете покинуть клинику, но с таким запущенным нервным заболеванием, один, долго не проживете. Либо покончите с собой, чего мы допустить не вправе, либо, что еще хуже, навсегда очутитесь в закрытом лечебном заведении. Мы общались с вашей бывшей супругой и имеем данные на вас от полиции Нью-Джерси. Есть основания полагать, что в определенные моменты вы представляете опасность для окружающих.
      У нас вам предоставлена достаточная свобода. В периоды ремиссий вы, в сопровождении, можете ездить на экскурсии, делать покупки и даже посещать оздоровительные курорты. Напомню вам еще кое-что. Как человек безответственный, вы забываете, что помимо назначенного государством пособия вы заключили трехгодичный контракт и, разорвав его, будете привлечены к суду. Я обещаю вам такую неустойку, что не расплатитесь до конца жизни. Потому что, формально, вы не признаны психически невменяемым и заключили сделку. Мы потратили на ваше лечение значительные суммы. Чтобы избежать неустойки, вам придется нанять адвокатов, собрать комиссию и доказать, что вы безумны. Я не запугиваю вас, только хочу, чтобы вы раз в жизни проявили сознательность и не загнали себя в тюрьму.
      Допустим, вы вернулись в Россию. Жить негде, семьи нет, пособия по безработице вам хватит на три дня. Без связей ваши стихи никому не нужны. Вместо качественной медицинской помощи вы получите прозябание в психиатрической лечебнице. Но до этого не дойдет. Вы сопьетесь или скатитесь к наркотикам, начнете воровать и неизбежно угодите в тюрьму, где из вас сделают гомосексуалиста, вы отморозите ноги и выйдете на волю калекой. Без пенсии, квартиры и прав на работу. Не надейтесь на легкую смерть. Вы сотню раз пожалеете, будете целовать порог американского посольства, но ничего не добьетесь, кроме избиения в милиции. Такой финал вас устраивает?
      Вы находитесь в очень выгодном положении, мистер Барков. На счету накапливаются деньги, живете на полном пансионе, плюс доктор Сью делает вам огромное одолжение…
      По словам Сикорски, у доктора Сью имелись друзья в международных Фондах содействия культуре. Одна из таких лавочек с девяносто второго года работает на Урале, отбирает молодежь, кто неординарный, или кто создает новые музыкальные стили. Фонд проводит негласные опросы, конкурсы и выделяет гранты самым толковым. Вот доктор Сью и попросила друзей, чтобы они показали тексты Баркова опекаемым музыкантам. Наверное, этим русским деревенщинам было непросто отказаться от навязанного материала, тем более из рук спонсоров.
      — Продюсерский центр, — сказал Сикорски, — сам отбирает команды, а иногда финансирует даже закупку оборудования и рекламу на региональном телевидении. В таких центрах работают люди, искренне преданные идеям демократии. Они понимают, что молодежные музыкальные стили — это один из кордонов на пути коммунизма… Продюсеры способствуют тиражированию дисков и кассет, и нестрашно, если у врагов демократии некоторые стили ассоциируются с алкоголем и допингом. Баркову предлагается встать плечом к плечу с защитниками истинных ценностей…
      О Боже, Питер, какие сложные слова я выучила! Благодаря тебе я стала настоящим академиком… Так вот, по поводу панка. Сикорски сказал, что роли не играет — панк, хип-хоп, рэп или еще какая-нибудь фигня. Фонду содействия наплевать. Продюсерскому центру, что финансируется Фондом и, в свою очередь, выдает гранты, наплевать вдвойне. Лишь бы народ кучковался, создавал кумиров и не думал о сраной политике. Так выразился сладенький Пэн.
      Если мальчики и девочки будут любить друг друга, собираться компаниями, тащиться от музыки, останется меньше шансов, что они вступят в радикальные политические движения. Задача организаторов — нести детям мир и дружбу.
      — Мир и дружбу? — озадаченно переспросил Барков. — Ни хрена не втыкаюсь! Мне черти снятся, я не могу ничего веселенького изобразить!
      — И не надо веселенького, — веско произнес Пэн. — Предоставьте профессиональным психологам решать, что полезно молодежи, а что вредно. Чем больше полярных течений, чем острее подростки выражают протест запретам и косной системе воспитания, тем более здоровым станет общество. Разве вы не хотите, чтобы ребята в России росли так же свободно и раскрепощенно, как в Штатах?!
      Барков ничего против свободы не имел. Он понял, что никто его назад не выпустит, а в юридических тонкостях контракта так и не разобрался. Он ведь плохо знает язык, Питер, не то что ты!
      С того дня он вернулся к песням юности. Сначала шло туговато, но потом он сел на любимого конька и уделял сочинительству баллад больше времени, чем описаниям своих кошмаров. Постепенно он стал замечать, что доктор Сью не особо давит на него по «основной» работе. Она сказала что если у Владислава хватит духу отразить в поэзии свои депрессивные фантазии, то Фонд охотно подыщет ему других начинающих российских исполнителей. Там открывался очередной грант на пять тысяч баксов…
      Я уговорила Баркова перевести для меня парочку шедевров. То, что я помню, Питер, звучит довольно круто:
      «…Я дыханием своим опалю тебе вены, Родились мы вчера, чтобы сдохнуть сегодня, Никотином я крашу вчерашние стены… Твоя мама смеется — ей снова не больно…» Я плохо разбираюсь, Питер, но по-моему, он жутко талантливый, наш Барков… Он просил доктора Сью, чтобы ему прислали хотя бы один диск с записями. Он так хотел иметь их у себя и втайне гордиться. Он сказал мне, что когда истекут три года, он все равно уедет в Россию и непременно обретет популярность. Так он говорил, когда не хотел повеситься.
      Но когда он не хотел повеситься, он не писал песен, вот в чем парадокс. Барков сказал, что у вас, в России, каждый талантливый человек либо алкоголик, либо колется. Иначе у мира не останется сердца, которое бьется в России, cказал Барков.
      Скажи мне, любимый, разве ты алкоголик?
      И тут Баркова ждал удар ниже пояса. Катарина сказала, что диски ему обязательно перешлют, но своей фамилии он там не встретит. И судиться не с кем, потому что так составлен контракт. И если он намерен работать, то дальше будет происходить точно так же. Он заключил контракт не с директором группы, а с американским Фондом. Официально считается, что тексты в обеих группах пишут местные, уральские ребята.
      — Надо быть скромнее, — поучал Владислава доктор Сикорски. — В вашей стране трудятся тысячи и тысячи волонтеров. Студенты, научные работники, учителя, врачи. Порой они лишены света и воды, но не ропщут и не требуют, чтобы их имена выбили золотыми буквами на граните! Они получают гроши за рабский труд в тяжелейших условиях русской провинции и не ищут славы! Они разыскивают по глухим деревням одаренных ребят и организуют им бесплатную учебу в лучших университетах мира! Они помогают местным властям наладить власть и грамотное управление хозяйством, как это принято в Америке! Они раздают русским детям презервативы! Они награждают выдающихся студентов коллективными поездками в США, чтобы те набирались опыта!
      А вы, мистер Барков, вы гонитесь за дешевой известностью! Наши друзья предпочитают оставаться в тени и помогают вашей родине войти в цивилизацию, без всякой надежды на награды и почести! Откуда такие амбиции, мистер Барков?..
      О чем я тебе писала? Вот опять забыла. То есть я помню, что писала тебе о Владиславе, но на чем остановилась? Мне очень важно передать тебе наши разговоры, потому что сам он постесняется тебя посвятить.
      Да, я набросилась на него, когда узнала, что вы работаете вместе. Хочешь честно, Питер? Я боялась, как бы он тебя не заразил идеей наглотаться снотворного. Я буквально схватила Владислава за глотку и спросила, о каком кино он говорит. Какое такое кино вы вместе озвучиваете? Уж кого-кого, а актеров и актрис я знаю назубок. Может, у меня не варит котелок по школьным предметам, зато я могу перечислить всех, кто получал «Оскары» в последние пять лет, вот так.
      — Какое кино? — засмеялась я. — Укажи мне картину, где в основу сценария взяты твои корявые байки!
      — А ты спроси у Питера! — огрызнулся он и захлопнул передо мной дверь. Ты же в курсе, у нас нельзя заходить друг к другу в палаты, мигом загудит сирена. Встречайтесь в игровой, в библиотеке, или гуляйте по парку, а в гости — ни ногой! Так что Владислав меня перехитрил. Я потопталась за дверью, затем плюнула и ушла. Не стала я тебе доносить. Я решила, что Барков просто ревнует. Раньше мы с ним гораздо больше общались, до тебя, вот он и обиделся. Но сегодня я могу спросить у тебя, Питер.
      О каких фильмах шла речь? Какое отношение ты имеешь к письменным испражнениям Баркова? Вы что там, кино стряпали в студии? Или вместе с ним сочиняли сюжеты? Но для кино, по меньшей мере, нужны актеры…
      Ты не подумай, что я ревную, или что-то в этом роде, но я немножко осведомлена еще об одном роде занятий Владислава. Я вот сидела и гадала, писать тебе об этом, или не стоит. Решилась все-таки поделиться. Владислав примет это за подлость, если ты передашь, но я и так достаточно выболтала о нем. Может, ты молчишь о ваших опытах, потому что там что-то связано с сексом? Так не переживай, я и не подумаю обижаться или смеяться над тобой. Кто знает, что в голове у Сикорски, вдруг это тоже часть терапии?
      Просто раньше, задолго до тебя, Барков мне как-то обмолвился, что кроме писем о самоубийствах доктор Сью предлагала ему подключиться к созданию порносайтов. Я сначала решила, что ослышалась, но Владислав захихикал и сказал, что речь идет не о голых задницах, а о просветительских программах для подростков.
      — А ты-то тут при чем? — спросила я. — Самый опытный, что ли?
      — Я вообще не при делах, — огрызнулся он. — И мне это на хрен не надо, вязаться с эротикой…
      Больше ничего из него вытащить не удалось, а позже у него проскочило, что Сью от его помощи отказалась. Мол, у них есть смежная программа, по предотвращению СПИДа, контрацепции и все такое, но Баркова признали бесперспективным. Он ничем не мог помочь несчастным эротоманам. Это ведь твое словечко, Питер? Вот я какая стала, даже перенимаю твои выражения!
      Милый мой, самый дорогой мальчик! Я так не хочу, чтобы ты чувствовал себя в чем-то виноватым. Даже не так. Даже если вас, сообща, втравили в сочинительство эротических рассказов, для лечения больных, я не буду ругаться. Ты к Баркову не имеешь никакого отношения, запомни раз и навсегда!

18. КОРЕНЬ ПИНГВИНА

      О сексе я знаю больше Куколки. И эротоманы тут ни при чем.
      Куколка вечно все запутает. Даже не понимает смысла слов, а употребляет их, где надо и где не надо. Милая Дженна, она продолжает наше расследование, хотя детские забавы давно закончились. Я несправедлив к ней, потому что до сих пор не могу поверить, как можно полюбить урода. Снисхождение, жалость, уважение, теплота… Любое определение на выбор, но святые слова мне не хотелось бы произносить. Она восхитительная девочка и напрасно на себя наговаривает, потому что я никогда не подумаю о ней дурного. Потому что все ее приключения после побега, где она пытается представить себя в черном свете, меня не трогают. Я все это примерно так и представлял.
      Благодаря милейшему Томми Майлоку, моему санитару и незаменимому помощнику. Дженна его ненавидела, а я его ценю. Точнее сказать, ценил.
      Но о сексе мне рассказал не Томми, а сам Барков. Доктор Сью действительно возлагала на него кое-какие надежды, но Владислав не оправдал. Он выразился на этот счет известным образом. «Рожденный пить…» и так далее…
      Начнем с того, что Винченто сдержал обещание. После операции меня вывезли на новый этап терапии, затем целых две недели мы прожили у Куколки на озере. Вот где было здорово, а главное, что мамочка Элиссон позволила дочке остаться с нами, а сама укатила. Видимо, в те дни они не беспокоились за Дженну, а больше волновались за меня. Мы развлекались вдвоем, а санитар и сиделка нам почти не мешали. Куколка возила меня кормить лебедей, а еще там был пруд с вечно голодными сомами, мы им скармливали несколько буханок, но усачи все равно жадничали. Я оброс невероятно, кудри дотянулись до плеч, прямо как французский парик восемнадцатого века, но Дженне очень нравилось, и я не спорил. Я смотрел, как она метает камушки по воде, запускает в небо змея, которого мне потом предстояло удерживать, как она бегает, украдкой от сиделки, за мороженым, и во мне рос единственный вопрос. Когда же я ей надоем?
      Ведь я тогда был наверняка уверен, что она не продержится возле меня надолго. Тогда я не знал, насколько серьезны ее дела, и насколько серьезна она сама. Ее полнейшую безграмотность, наивность во многих вопросах я принимал за бестолковость. Мне бы тогда в голову не пришло, насколько целеустремленной и жесткой может оказаться эта воздушная, такая женственная и трогательная натура. Мы ошибались друг в друге…
      Вероятно, для того, чтобы любить, как раз и нужно непрерывно ошибаться в близком человеке. Сия парадоксальная мыслишка пришла ко мне совсем недавно, в противовес общепринятой догме, что любимого человека следует знать вдоль и поперек. Что сожительство мужчины и женщины обязательно зиждется на предсказуемости. Наверное, я никогда не проверю на себе эти слова, мне не светит брак и семья, но никто меня не заставит поверить, что любовь — это разнарядка и план.
      Ведь именно после того, как Дженна выкинула номер, я и задумался о ней совершенно иначе. Я слишком привык, что она принимает решения по согласованию со мной, что она буквально заглядывает ко мне в рот. Ну и как меня назвать, несмотря на воспетую Дженной великую мудрость? Правильно, банальным мужланом, придатком к члену… Я вдруг почувствовал, как мне ее не хватает. А до того, невзирая на ее помощь и участие, я не мог даже допустить, что она вкладывает в рефрен «я тебя люблю» нечто серьезное…
      Но одиночество, а с ним и злость на себя, пришло позже. На озере мы классно оттянулись, хотя левая рука так и не стала отзываться на приказы мозга. Но я на это особо и не рассчитывал.
      На озере я впервые научился контролировать приказы. Думаю, что лесной воздух и операция тут ни при чем. Скорее, это было связано с возрастными изменениями. Хоть так грешно говорить, но иногда мне кажется, что было бы лучше, если бы я не взрослел. То есть пусть бы я состарился, но оставался при этом ребенком, как Руди. Потому что, чем быстрее росли волосы у меня на подбородке, тем тяжелее мне было сублимировать энергию в рабочее русло. Мои здоровые сверстники растут и не задумываются о времени, все их внимание, в определенный момент, начинают поглощать женские задницы. А у меня все наоборот. С детства я стал старичком, а потом обнаружил, что превращаюсь в мужчину. Наверное, я запоздало ворвался в переходный период.
      У Томми Майлока имелись жесткие инструкции на мой счет. Когда и чем кормить, режим сна, полный отдых от компьютера и телевидения, и прочие мелкие ограничения, нисколько меня не задевавшие. Ведь миссис Элиссон отпустила Дженну, и книг у меня никто не отнимал. В кино также разрешалось ходить, мы пересмотрели с Куколкой десяток новых фильмов. В основном смотрела она, как ярая фанатичка Голливуда, а мне хватало кино по работе. В пансионате Дженна сносно относилась к сиделкам, каждые три дня сама ходила сдавать анализы, как требовала ее мать, но постоянно предлагала мне устроить для Майлока какую-нибудь гадость. Я отказывался, хотя вполне был с ней солидарен. Томми Майлок был… Впрочем, я еще вспомню о нем, попозже.
      Однажды я торчал на набережной, Куколки не было, а Томми крутился возле газетного киоска, метрах в двадцати от меня, заигрывал с продавщицей. Я смотрел на его корявую харю и вдруг совершенно отчетливо понял, что именно надо сказать, чтобы он опрокинул стойку с журналами. Светило яркое солнышко, на воде готовился какой-то местный праздник, вроде Дня Нептуна, на украшенной флагами и лентами набережной играл духовой оркестр. На сетчатке с невероятной отчетливостью отпечаталась эта картинка, — красная медь валторн, черные цилиндры и белые перчатки музыкантов. Это было как пароль, как ключик к очагу папы Карло.
      Внезапно, в долю секунды, передо мной пронеслись соседка по коммунальной квартире и медсестра Марина, попавшая под грузовик. Я не вскрикнул, но мгновенно насквозь пропотел, хотя на пристани было совсем не жарко. Точно распахнулась ржавая калитка, и на меня разом высыпалось то, что я так долго и надежно от себя прятал. Я вспомнил почти дословно, что я тогда лепетал, и осознал, что я натворил.
      — Томми, — позвал я. — Подойди, пожалуйста. На его раздобревшем личике отразилось мимолетное неудовольствие, этот недоделанный вундеркинд оторвал его от соблазнительного знакомства! Но мой вышколенный помощник тут же взял себя в руки. Когда он приблизился, я почувствовал, что должен к нему прикоснуться. Не знаю, что мне подсказало верный жест, но я мягко взял его за кисть и легонько дернул. Посмотрел ему прямо в зрачки и произнес верную фразу.
      Майлок ровной военной походкой вернулся на бульвар и небрежно повалил обе металлические стойки с прессой. Газеты, журналы и открытки разлетелись по плиткам мостовой. К счастью, день выдался сухой, и имущество бедной продавщицы почти не пострадало. Несколько секунд Майлок стоял, растопырив руки, в изумлении обозревая разрушения. Он не помнил, что натворил!
      Оркестр наяривал бравурные марши, трубы вспыхивали на солнце, по воде продвигалась процессия расписных индейских каноэ. По пустынному променаду метался Томми, на пару с обалдевшей продавщицей подбирал порхающие листки, неловко складывал их на столик. Газеты снова падали, подхваченные ветром, Томми извинялся, ему уже помогали прохожие… Куколка бы надорвала живот от смеха, она бы не упустила случая позлорадствовать! И не оттого, что ей присуща жестокость. Каждый имеет право на личного врага…
      В книгах пишут, что мальчики и девочки, перешагнувшие порог сексуального взросления, чувствуют внутреннее кипенье, чувствуют растущую мощь от избытка физических сил. Во мне эту плотину прорвало совсем в другом направлении.
      В Крепость я вернулся настоящим Ильей Муромцем, загорел, потолстел и чувствовал себя не рухлядью, а всего лишь связанной птичкой. Я успел немножко соскучиться по палате, инженерам и по служащим. Даже неуловимый запах стерильности, пронизавший коридоры, меня не раздражал.
      Винченто сдержал обещание, и какое-то время мы не мучались с киночернухой или мультиками. Винченто сказал, что снятый материал требует обкатки, и пройдет какое-то время, прежде чем его коллеги-психологи сообщат о позитивных результатах. Я не задавал вопрос, каких итогов он ожидает, но Винченто неожиданно разговорился. Он словно решил отчитаться передо мной за прежнее кино. Якобы где-то провели письменные опросы старшеклассников, и многие написали, что после такого-то и такого-то кино стали серьезнее относиться к жизни, к ответственности перед родителями и намерены поголовно перестать курить…
      Пока далекие сибирские дети бросали курить, мы с инженерами переключились на новые забавы.
      — Один из наших друзей, — сказал шеф, — совместно с русскими коллегами занимается рекламой на радио и телевидении. Поскольку для России это достаточно новая отрасль, то многие штампы перенимаются у западных коллег. Это естественно и не обидно. Речь ведь идет не о бессмысленном плагиате.
      Существует международная экспертная комиссия, куда входит наш друг, она занята тем, что рекомендует к прокату или, напротив, выдает негативные заключения по некоторым роликам. Поскольку такого рода продукцию могут себе позволить заказать лишь богатые фирмы, они заинтересованы чтобы, с одной стороны, реклама дошла до потребителя, и в то же время, чтобы ни в коем случае не навредить душевному здоровью людей. Но деньги есть деньги, Питер! Всегда находятся богатые прохвосты, которым наплевать, действительно ли полезна зубная паста. Им главное — протолкнуть свою химию на рынок, сорвать барыши и купить парочку бунгало на островах. При этом такие вот нечестные бизнесмены не всегда пользуются приличными методами подачи.
      Экспертная комиссия, о которой я говорю, периодически распознает в эфире скрытые ходы…
      — Вроде двадцать пятого кадра?
      — В целом ты прав, но это технологии прошедших дней. Сегодня используется сложное частотное наложение, разбивка сигнала в многоскоростном режиме, искаженная цветовая гамма, скрытые рефрены и многое другое. Видишь ли, в Соединенных Штатах на телеканалах существуют службы, занятые фильтрацией, по сути дела, цензура. Но цензура, отвечающая этическим требованиям. К большому сожалению, в России и многих других странах средства массовой информации порой скупятся на подобные исследования, и очень зря. Наш друг присылал материалы, которые он успел перехватить, и они не дошли до российского зрителя. На какие только хитрости не идут нечистоплотные производители, Питер! Я тебе попозже обязательно дам посмотреть.
      — Чем я-то могу помочь?
      — Возможно, ничем. Давай воспринимать данную программу как очередной тест, и не более того. Посмотри, а подумаем вместе…
      Я посвятил несколько дней «просмотру». Ничего любопытного для себя не вынес, кроме уважения к людям, кто кропотливо создавал подборку. Вне сомнения, труд был проделан каторжный. Материал можно было обозвать одним общим словом — ознакомительная экскурсия по телерекламе, посвященной моде, любви, сексу, всевозможным молодежным примочкам. От составителей подборки никаких замечаний или комментариев, за исключением дат и географии некоторых событий. Сначала я листал всю эту дребедень довольно равнодушно, потому что пресытился еще в Москве. Наверное, я стал старый или органически не переносил бестолковых обсуждений.
      Я слишком привык ценить время. Мое существование не обещало быть долгим, и даже дома я не обзавелся друзьями в Сети. Мне гораздо больше нравилось читать, чем пялиться в телевизор. Но от этого мое беспокойство только нарастало.
      Потому что в Крепости ничего не делалось просто так. До того, как Винченто поставит задачу, следовало обнаружить тенденцию.
      Кроме собственно рекламных роликов, я увидел десятки вырезок из Интернет-сайтов, интервью с модельерами и ребятами на улицах. Съемки скрытой камерой на концертах, в транспорте и в других, самых неожиданных местах. Больше всего это походило на несколько рваную ретроспективу стилей молодежной моды за последние пятнадцать лет. Но не только моды в одежде или обуви… Впрочем, по меткому определению Баркова, до перестройки молодежной моды в России не существовало. Барков сказал, что до Горбачева варили джинсы и приклеивали поддельные этикетки к кофтам.
      Чем ближе я подбирался к сегодняшнему дню, тем больше встречалось совершенно удивительных заставок. И тенденцию я поймал. Если собрать воедино все товары и услуги, которые расхваливали тысячи восхищенных пользователей, то наверное…
      Наверное, они охватывали все, в чем нуждался среднестатистический обыватель. Или нет, не так!
      Обыватель бы, наверняка, и без напоминаний догадался купить ножик или пылесос. Мне очень понравилась сценка, где две барышни мило щебечут в кафе, и тут к ним подкрадывается старикан в поварском колпаке, с пугающим лезвием в волосатой лапе. На лице повара блуждает улыбка серийного убийцы.
      — А вы знаете, девочки, насколько остер этот нож? — вкрадчиво спрашивает кухонный маньяк у беззащитных посетительниц. — Он режет все, и не тупится. Ха-ха-ха!!!
      А еще меня покорил настоящий радиосериал. Согласно датировке, там чередовались дикторы, мужчина и женщина. Оба одинаково задерживали дыхание, точно натолкнулись в собственном унитазе на артефакт шумерского царства, затем звенящим от наслаждения голосом произносили:
      — Пожилые люди! Кто еще не успел отдать нам свою квартиру в обмен на ваш уход, спешите приобрести препарат «Витакайф». «Мне стукнуло восемьдесят лет, — поведал нам Степан Иванович, — но я попробовал молибденовый ошейник, и супруга снова курлычет, как голубка. Спасибо специалистам из „Витакайфа" за теплое отношение. Никуда и ходить не понадобилось. Квартиру за один день оприходовали…»
      После Степана Ивановича на радио я повидал еще человек пять в телевизоре, осчастливленных молибденовым ошейником. Один увлеченно таскал из колодца пудовые ведра, у другого, как у спускаемой капсулы «Союз», внезапно и навсегда упало давление.,.
      Но апофеозом стало появление на экране рассыпающегося дедули с замашками активного педофила. В обеих заскорузлых ручках он удерживал за ягодицы извивающихся голых красоток. Обе девушки страдали синдромом Паркинсона и дергались, как сытые пиявки, не желающие присасываться к дряблой плоти их кумира. Загадочный женский голос за кадром:
      — «Тысячи лет бурятские шаманы скрывали в алтайских горах тайну своей мужской силы, заключенную в выжимке из подколенного пота кабарги. Никто бы так и не узнал этой тайны, если бы не смелые молодые ученые из французского института редких сплавов. Теперь настойка „Корень пингвина" доступна каждому!»
      Обидно, как много я упустил без телевидения!
      А я в этом ни хрена не понимал, ну как рыба в зонтиках, и честно сообщил об этом Винченто. Я даже осмелел и повысил на него голос. Я заявил ему, что не совсем корректно подсовывать рекламу презервативов и детских присыпок человеку, который навсегда лишен половой жизни и отцовства.
      — Пожалуйста, Питер, — Винченто только улыбнулся. — Я уверен, у тебя хватит интуиции выделить материалы, в которых что-то неправильное или излишне навязчиво раскрыта тема. Отметь их, а после мы поговорим. Человек, который это прислал, контактирует с высшим российским руководством. Там достаточно здравомыслящих политиков, что хотят оградить народ от низкопробного блефа… Мало того, российское руководство очень обеспокоено неуправляемыми потоками информации и неофициально обращалось к американским ведомствам, имеющим опыт в подобной борьбе. Холодная война между великими странами давно завершилась, Питер. Теперь у нас появились общие враги, и бороться с ними мы сможем только сообща…
      Что я мог ему возразить?
      Я засел за выборку. К концу недели что-то начало получаться. Примерно каждая пятая реклама, на мой взгляд, отдавала неприкрытым идиотизмом. А каждая десятая была рассчитана на непроходимых дебилов.
      — Замечательно, Питер! — похвалил шеф. — Я договорился с мистером Сикорски. Если ты не передумал, то можешь отправиться на большой праздничный парад в Бостон.
      — У меня мало денег, — соврал я. На самом деле, средств у меня хватало, но я не хотел, чтобы Винченто об этом прознал. Поездка в Бостон означала дальний авиаперелет и дорогостоящий отель. На время праздника цены поднимаются, никакой пенсии не хватит! Но посмотреть на красочное действие мне очень хотелось, прямо дух захватывало. Жалко, что Куколка не могла поехать, у нее начинались нелады со здоровьем. Ведь именно она и рассказала мне о празднике…
      — Доктор Сикорски выделяет средства из поощрительного фонда клиники. — Винченто ласково похлопал меня по руке. — У тебя не так много развлечений. Отдохни, а потом мы продолжим. Он меня купил. Но перед тем, как отправиться на север, я имел любопытный разговор с Барковым.
      В самый разгар его песенного творчества к Владиславу прискакала доктор Сью и с ней двое незнакомых мужиков. Один превосходно болтал по-русски, другой только улыбался.
      — Хочу вас познакомить с нашими коллегами из Международного университета социологии, — начала Катарина. — Мистер Куин является координатором программ по развитию локальных сетей в Восточной Европе и России. Мистер Ольховец работает в Московском представительстве.
      Социологи дружно улыбнулись, точно их дернули за ниточки. Барков сказал, что от обоих за версту несло казенщиной. Он встречал во время странствий по психушкам уйму социологов и сразу догадался, что имеет дело с представителями совсем иной профессии. Эти двое были чересчур организованны и подтянуты. Но никто от него не требовал выдать склады ядерных боеголовок и адрес Кремля. Поэтому Владислава охватила лишь легкая досада, что не дали закончить новую песню о черных ногтях и белом порошке. Русскоязычный Ольховец моментально приступил к делу, и по мере того, как он говорил, Баркову становилось все интереснее.
      — Вы долго вращались в неформальной среде, мистер Барков, и на себе испытали так называемый комплекс неустроенности. Миссис Сью сообщила нам, что на родине ваши песни пользуются большим успехом среди контингента, который вам хорошо знаком. Не хотели бы вы попробовать свои силы в рекламе?
      У Баркова глаза чуть не выпали на щеки.
      — Вы не по адресу, ребята, — сказал он. — Все , что я могу, — это похвалить пару грамм «белого».
      Социологи оценили шутку, растянув челюсти в одинаковых гуттаперчевых улыбках.
      — Мистер Барков, хочу вам кое-что показать. — Куин развернул тонкую папку и выложил на стол несколько фотографий. — Руководство психиатрической клиники в Атлантик-Сити считает, что смерть этого юноши, из семьи армянских эмигрантов, связана с его музыкальными увлечениями. Родственники пока ничего не знают, но если у них возникнут сомнения, то ваша жизнь может серьезно осложниться.
      — Это блеф! — отмахнулся Барков. — Я тут ни при чем, Первый раз его вижу.
      — У врачей клиники иное мнение. — Куин подвинул снимки ближе. — Вы лежали с парнем в одной палате, и соседи свидетельствуют, что он читал ваши тексты и постоянно крутил кассету, которую вы ему подарили…
      Барков надолго замолчал.
      — И что? — с замирающим сердцем спросил я.
      — И ничего! — злобно сплюнул Владислав. — Ты ведь знаешь, Петруха. Иногда я жить не хочу, но в тюрягу хочу еще меньше.
      — Так он действительно наслушался твоих песенок?
      — Хер его знает, что он наслушался. Он зарезался, когда его отпустили домой, в период ремиссии.
      — Но ты согласился попеть в их клипах?
      — Ну, согласился. Что тут такого? Главное не это. Я вообще об этой ерунде вспомнил, когда ты сказал про ролики. Я их предупреждал, что ничего не выйдет. Ну какой из меня рекламист, к бесу?
      — А о чем там было?
      — Да туфта всякая. Штаны эти, что на жопе, до земли висят, это для девчонок шло. Надо было там наговорить, и самому подсочинить разрешали.
      — Реклама штанов?
      — Нет, вроде как реклама пива, но штаны, по ходу, в теме. Там фишка в том была, что все одеты одинаково, и пацаны, и девки. Чтобы девки чувствовали, что они ничем не хуже, и пивко с пацанами могут пить, и сидеть на травке по-турецки…
      — И как, ничего у тебя не вышло?
      — Полный ноль. Почти сразу отступились и больше не вспоминали. Даже деньги назад не попросили.
      — Много денег?
      — На телек новый хватило. Но я тебе вот что скажу, Петька. Не жри ничего лишнего и колоть себя не давай.
      — Легко сказать «не давай»! — загрустил я. — А тебя кололи?
      — Говорят, что успокоительное, но я в этой пурге давно докой стал. Эту хренотень, Петруха, на допросах используют, чтоб язык развязать. Иначе ты зажимаешься, а так — несешь все подряд…
      — Говоришь, на телевизор хватило? — переспросил я.
      — Да, здоровый, двадцать девять дюймов.
      — Ладно, — сказал я. — Спасибо, что предупредил. С хорошим настроением отдыхать поеду.
      — Всегда рад, — помахал Владислав.
      И я поехал в Бостон, гадая, зачем нужно было шантажировать Баркова чьим-то самоубийством, чтобы прочесть пару строк о пользе пива… А потом я вернулся, с горой фотографий, подарками для Куколки и гудящей от музыки и самолета головой. Винченто не стал ждать, пока мои перепонки придут в норму, и сразу взял быка за все места. Колоть меня не стали, но пищу проверить я не мог. Впрочем, охотно верил вечно подозрительному Баркову, что Винченто может подсыпать снадобья и в водопровод.
      А почему бы и нет?
      — Я не сомневался в твоей интуиции, Питер! — похвалил шеф. — Отмеченные тобой ролики почти полностью совпадают с теми, что признаны недоброкачественными и рекомендованы к снятию с показа. Скоро у вас, в России, будет создана специальная инспекция, следящая за качеством подобных творений. А пока, в знак признательности, наш коллега прислал тебе небольшой подарок.
      Шеф развернул коробку и продемонстрировал мне модель сотового телефона, о котором я когда-то заикнулся. Очень дорогая вещь, последней серии, со встроенным Интернетом, фотоаппаратом и микрофоном голосовой почты.
      Мы опять уединились втроем, с Сэмом и Александром. Прокручивали ролик по нескольку раз, потом меняли голос актера на мой. Там, где встречалась очевидная чушь, Александр предлагал мне придумать собственный вариант…
      — Очень много пива, — заметил я Винченто в конце недели. — И актеры все молодые, почти школьники. Вот здесь, целая компания веселится то в поле, то на дискотеке, и всегда с бутылками в руках. Или другое. Парень, который без пива, остается один, а его пьющего друга обнимают красивые девушки. Разве это нормально?
      — Не только нормально, но и согласовано с медиками, — подтвердил шеф. — Признано, что пиво — напиток коллективный, способствует компанейству, соответственно, оттягивает молодежь от меланхолии, от ухода в депрессию. И в конечном счете, любая жизнерадостная компания противостоит наркотикам. Ты не должен об этом забывать. Постарайся, когда сочиняешь, предельно искренне передать позитивные эмоции. И не волнуйся, если что-то не получится. Я же тебе говорил, воспринимай эту деятельность как очередной тест…
      После пива мы оживляли вставки с закамуфлированными дифирамбами в адрес абсолютно ненормальной одежды. То, что предлагалось к повседневной носке, вызывало у меня, в лучшем случае, недоумение. А те, кто рекламировал тряпки, были до отвращения безвкусно накрашены и татуированы, не говоря уж о железе во всех болевых точках. Винченто прочел мне целую лекцию по поводу подражательной мотивации. Он сказал, что, по опросам психологов, ребята непременно нуждаются в эталонах, иначе наступает обособление от коллектива, негативизм, и как результат — выпадение из здорового общества.
      Как говорит Барков, мой шеф и черта оправдает. Затем валом пошли презервативы, по заказу программы «Антиспид». Наверное, мне все-таки подсовывали что-то в еду, потому что по вечерам я чувствовал себя вялым, а иногда не мог вспомнить, что происходило несколько часов назад. Но дело двигалось, и росли столбики баксов на счету. Пока я не надумал послать Майлока в конференц-зал. Куколка случайно услышала от матери, что приезжают какие-то шишки, вроде как начальство Сикорски, и намечается конференция. Якобы Пэн будет отчитываться по итогам полугодия, и другие кураторы тоже привлечены, потому что «у нас Америка, а не Россия, и избиратель имеет право знать, куда идут деньги». Так с гордостью за великую державу заявила Дженна.
      Я подумал: а что мы теряем, если после конференции, вечерком, зашлем Томми в нижний зал, пошукать в компьютерах. Глядишь, чего путного и отыщется? Нет, так просто он туда не попадет. Следовало его снабдить электронной отмычкой, дискетой и внятно поставить задачу.
      После поломки газетного киоска я больше не поручал Томми никаких деструктивных акций. Сначала мы потренировались на простых заданиях. Вынесли из Крепости, на теле, пачку салфеток.
      Сошло.
      Потом Томми унес целую пачку пустых бланков, а взамен, «с воли», притащил мне порножурнал.
      Прокатило. Никто его серьезно не шмонал, и я развернулся на полную катушку. Он ездил, ради меня, в удаленные магазины, один раз даже на междугородном автобусе, и привозил маленькие, но важные детальки. В частности, он трижды побывал в фирме, торгующей шпионскими примочками, оказалось, что за деньги можно экипироваться не хуже Джеймса Бонда, разве что бомбу в наручных часах они не предлагали. Затем я отважился на следующую ступень.
      Томми было поручено сходить в Малую операционную и стащить там скальпель. Скальпель хотела иметь Дженна, она вбила себе в голову, что девушке надо быть готовой к насилию. Томми справился с блеском. В операционной висят две камеры, но я научил его, как отключить освещение. Я побаивался отправлять его одного, потому что самым трудным было не проникнуть внутрь и не запрятать в карман кусочек стали. Самым трудным было разблокировать память дверного замка, чтобы она не зафиксировала магнитную карту Томми. Но он справился. Это такой увесистый ящичек, я собирал его по трем инструкциям, потому что штатная конфигурация, имеющаяся в свободной продаже, перебирала коды доступа минут пятнадцать. Такие темпы меня никак не устраивали. Томми выполнил все в точности. Замок его не запомнил, свет не загорелся, скальпель достался Куколке. Можно было отправлять санитара на серьезную разведку. Я пока не пробовал гипноз на других, словно стеснялся…
      Мне никто не докладывал о приезде высокого начальства, но по некоторой авральной суете догадаться было несложно. В отличие от операционной, в конференц-зал у Майлока доступ отсутствовал. Значит, там и в обычные дни хранилось оборудование, или записи, предназначенные лишь для управленцев. Наверное, меня все-таки «подкармливали» химией, разжижающей мозги. Потому что в нормальном состоянии я бы на подобную авантюру не отважился. Даже после всего, когда отступать уже стало некуда, я оглядывался назад и смеялся над собой. Ну не идиот ли, взламывать пароли секретного ведомства?
      Однако новичкам везет. Как, впрочем, и дурачкам. Томми вернулся и поздно вечером принес мне пластмассовый квадратик. Пока его не было, я не мог думать ни о рекламе, ни об ужине. Каждую секунду я ожидал, что в палату ворвутся охранники, вышвырнут меня из кресла на пол и отделают тяжелыми ботинками. Видимо, этот приятный сценарий я подсмотрел в кино…
      — Кто тебя видел? — спросил я, запрятывая дискету на голое тело, под рубаху.
      — Никто. Они обедали в салоне, — находясь в сомнамбулическом состоянии, Майлок изъяснялся даже четче, чем обычно. Куда-то девался гнусавый акцент и вечная его манера плеваться, произнося шипящие.
      — Ты открыл замок прибором?
      — Нет. Ты сказал, что если открыто окно, то лучше не трогать замок. Я влез через окно.
      — Ты уверен, что тебя не заметили из парка?
      — Уверен. Уже было совсем темно. Я переобулся и залез очень быстро.
      — Кто ужинал в салоне?
      — Мистер Сикорски, мистер Винченто, миссис Элиссон…
      — Нет, я имею в виду приезжих. Ты видел кого-нибудь раньше?
      — Там были трое или четверо, но сидели сбоку от окна, за длинным столом. Я узнал только мистера Куина, видел однажды.
      Ну естественно, подумал я. На улице пекло, окна нараспашку, а стены корпуса покрыты этими дурацкими восточными барельефами, наслаждение для начинающих альпинистов. Они ведь у себя дома, Пэну и в голову не придет, что кто-то из среднего персонала окажется ренегатом…
      — Сколько в зале компьютеров?
      — Четыре персональных и одна большая машина, состоящая из высоких железных шкафов.
      Я мысленно присвистнул. Настоящий центр обработки данных! Какие же объемы информации обрабатывает Крепость? Неужели для того, чтобы лечить заскоки Леви и мои тощие ноги, Пэну требуется суперкомпьютер?
      — Ты все включал?
      — Нет. Два были включены.
      — Расскажи, что ты делал дальше, когда увидел включенный компьютер!
      Я никогда не верил в чудеса, но в ту секунду я совершенно явственно ощутил, как дискета прожигает мне бок. До меня вдруг дошло, что в так называемом конференц-зале должен был постоянно дежурить оператор, вроде инженера Сэма, и только благодаря вечернему заседанию оперативника отослали домой. Иначе Томми немедленно бы арестовали, а затем развязали бы ему язык…
      — Я набрал в поисковой системе твое имя. Обнаружились четыре файла. Я скачал их на дискету.
      — Там не было пароля?
      — Нет. Компьютер оставили включенным.
      — Дальше!
      — Я закончил и вернул все в прежнее состояние. Выкинул дискету в окно, на траву. Затем вылез в окно, спустился по стене и прошел к проходной тоннеля. Там я сказал охране, что забыл в машине пакет с едой на ночь. Они пропустили меня в гараж. Я забрал пакет и вернулся в парк. Подобрал дискету и прошел в корпус «С» через парадный вход. Как ты и просил, я держал пакет на виду.
      — Хорошо. Теперь слушай. Ты никуда не ходил после обеда. Ты читал в дежурке газету, а в девять вечера заметил, что забыл в автомобиле свои бутерброды. Повтори!..
      Мы завершили ставший уже привычным ритуал стирания памяти, и я отпустил Майлока на рабочее место. Сердце отбивало больше сотни ударов, мне казалось, что в комнате не хватает воздуха, хотя кондиционер гудел на полную мощность.
      Пусть подглядывает, если хочет, наплевать! Мелкий шрифт на экране Томми все равно не разглядит!
      Я извлек из-под рубашки скользкую дискету и чуть не выронил ее под стол. Кое-как восстановил дыхание. Мне только не хватало, чтобы именно сейчас начался приступ и прискакал врач!
      Чего же ты дрейфишь, спросил Питер у своего отражения. Давай, нажимай!
      Почему-то я медлил. Синдром путника, замерзающего у самых дверей избушки. Еще раз спросил себя, какого черта я ввязываюсь в партию, не имея на руках ни ферзя, ни офицеров? Да, мы с Куколкой игрались в Отважных Журналистов, подзабыв, чем они обычно кончают…
      Едва высветились первые строчки, как позади меня с грохотом захлопнулись кованые ворота. Из безмятежной, солнечной страны эльфов я ступил в ледяную пустыню, полную ловушек и угроз.
      «Личное дело. Допущено к ознакомлению персоналом категории АА!
      «Питер Кологривец. Статус-номер 114.5-аа…»

19. ДЕЛО НЕ В БОГЕ

      Ну вот, Питер, я пожаловалась тебе на несчастного Баркова. Но в твоем корпусе есть и второй апостол. Это Леви. Вот кого я предпочитаю обходить стороной. Нет, он не кинется на тебя с вилкой и не откусит ухо. Мы шутим, когда встречаемся, и можем даже перекинуться в карты, когда он свободен. Но я знаю про Леви кое-что такое, что отбивает охоту к любым играм.
      У него тоже есть студия, похожая на твою. И этот болтун не скрывает, чем они там занимаются. Просто он корчит из себя ребенка из детского садика и жутко занудлив. Ты от него сразу отстранился. Я же заметила, что Леви тебе неприятен. Если бы ты был с ним подружелюбнее, он бы сам тебе все выложил. Он не умеет хранить тайн, а запрятать его под замок доктор Сью не может. Какой там замок! В вашем корпусе Леви самый мобильный парень: три раза в год его катают в дальние путешествия, поплавать в океане, собраться с мыслями, как следует поваляться на песочке. Не жизнь, а курорт. Доктор Сью вынуждена идти на уступки, иначе Леви капризничает и не справляется с заданиями и прогнозами.
      Тебе знакомы эти словечки, любимый?
      Он не идиот, хотя и параноик. Вот такая гавайская смесь, Питер. Он кажется идиотом, потому что беспрестанно треплется о всякой потусторонней ерунде. Ну, кто такое выдержит?
      Они и не выдерживают.
      Я имею в виду, те, для кого он бормочет. Нет, не дергайся, не все так ужасно. Вспомни, Леви наверняка толкал тебе сказку про тысячу Будд, или о Братстве Нового завета, или о Церкви возвращения? Такая чушь, аж уши сворачиваются. Раньше я его даже жалела, когда была помоложе. А потом появился ты, и я узнаю, что тебе тоже делают студию. А после нашей близости ты рассказал мне о модах, помнишь? Я же не такая дура, я сообразила, что о многом ты умолчал. Видишь ли, до тебя я считала, что техника Леви способствует его лечению. Да я ее и не видела никогда, в чужую палату не попасть.
      Но я призадумалась, вспомнила его приставучие диалоги. Нас это не касается, Питер, потому что мы не верим. Леви ведь болтун, мне ничего не стоило его расколоть, он сам с великой радостью поделился. Задания и прогнозы.
      Он не играет в мультики и не придумывает штаны, он тусуется в чатах. А еще он состоит в куче самых непонятных и безумных виртуальных сект. Для него это игра, не хуже самых навороченных стрелялок. Причем сам Леви не верит ни во что .Он получает кайф от создания сайтов и запуска баннеров. Но, в отличие от тебя, ни хрена не смыслит в деньгах. Ты — мужчина, Питер, а он лишь проказливый мальчишка. Кто-то оплачивает сайты и его трескотню в эфире. Он мне похвастал, что раз в месяц, а иногда и чаще, к доктору Сью приезжают люди и анализируют его работу.
      Они подсчитывают посетителей на форумах и в чатах, они рисуют графики и спрашивают у нашего яйцеголового совета, в каких, по его мнению, акциях те или иные группы посетителей участвуют охотнее всего.
      Питер, один из этих людей говорит по-русски. Леви, хоть и не знает языка, слышал, как тот общался по телефону. Леви с большой гордостью намекнул мне, что готовится крупный проект, и ему поручена разработка положений новой церкви. Я посмеялась над ним и спросила, что еще нового можно придумать. Ведь у людей вполне достаточно богов. А Леви ответил, что дело не в Боге.
      Бог не спустится, сказал Леви. Ну, ты же его слышал, так может завернуть, что сам не понимает, с чего начал фразу. Он заявил, что Бог не спустится, и потому надо ждать Мессию.
      — Отлично! — сказала я тогда. Я решила, что потерплю его безумие, но хоть что-нибудь вытащу на свет. — Теперь ты ждешь Мессию, а полгода кормил нас планами храма Сорока тысяч Будд? А до этого, сколько идиотских проектов у тебя носилось?
      Мне-то что его жалеть, Питер? Я ведь не врач, могу говорить, что хочу.
      — Буддийский проект состоялся, — ухмыльнулся он. — И Братство состоялось, и Церковь сыновей… Теперь у меня новое задание, вот и все.
      Я пожала плечами и пошла прочь. Я сказала себе, что больше не потрачу на него времени. На девяносто девять процентов яйцеголовый все выдумывает! Ну, приезжают коллеги Сикорски и пишут про дурня диссертации, пусть остается при своем мнении!
      Милый Питер, это ведь ты научил меня докапываться до истины, какой бы бредовой она ни казалась. Как жаль, что многие твои замечательные слова я поняла слишком поздно!
      Часа два назад я вознамерилась кое-что проверить. Я загнала в браузер те дурацкие названия, которыми сыпал Леви. Просто так, для смеха. Честно говоря, я надеялась встретить если не статьи по психиатрии, то ссылки на давно забытые культы. Господи, Питер, восемь тысяч ссылок на различных сайтах. Но большинство из них я не смогла прочесть. Догадываешься, почему? Они были на русском языке.
      Вот и доказательство, сказала я, что наш обожравшийся жвачкой дружок приписывает себе первенство. Он убедил себя, что разбирается в альтернативных религиях, и чуть не убедил меня… Я листала странички и вдруг попала на обширную статью нашего американского дядечки, живущего в Москве. Начала читать и забыла про гамбургер в руке.
      Дядечка профессор писал занятные вещи, Питер. Вот, например, я специально для тебя выписала несколько отрывков. Я подумала, что тебе это пригодится.
      «…Как и прежде, жизнь примитивной и самой многочисленной части русского сообщества основывается на культуре магии и колдовства, которые частично берут на себя функции объектов компенсаторного насилия и порождают массовые психопатии, столь характерные для России…» И дальше.
      «…Русское общество, в основе своей, остается скорее языческим, нежели христианским. Тому свидетельство — чрезвычайно широкое распространение сектантства и, в значительной мере, — развитие истероидной апатии у определенных групп населения…»
      Питер, я не вполне поняла отдельные слова, но почитай дальше.
      «…Коммунистическое, и в первую очередь, большевистское движение явилось одной из форм экстатической психопатии, несущей мощный целевой заряд деструктивного типа, то есть заряд, направленный на сокращение популяции… Современное сектантство, среди прочих причин, вызвано условным перенаселением. Характерная для России картина — провинциальные города-спутники обанкротившихся предприятий. Избыток незанятого населения в маргинальной среде неизбежно запускает механизм дегенерации…» Но это пустяки, а вот, Питер, кое-что поинтереснее!
      «…Постоянная полоса неудач российского общества в последние двадцать лет естественным образом приводит к поискам объектов насилия и, как следствие, создает устойчивую среду для массовой психопатии. Неспособный адаптироваться слой условно можно разделить на три значимые подгруппы. Это женщины в возрасте около пятидесяти лет, невостребованная интеллигенция и подростки-нигилисты…»
      «…Активное общество неосознанно создает биологический механизм для изоляции „лишних" детей и подростков, своего рода замкнутую канализационную структуру, которая неизбежно содействует быстрому механическому сокращению популяции… В этой связи следует упомянуть появившиеся в последний год Братство Нового завета и Церковь возвращения сыновей… Мною изучены книги и руководства для неофитов, изданные в России, где прямо указывается на связь русской ветки течения с тождественными организациями на Западе. Однако в Западной Европе и США не существует религиозных концессий с подобным уставом и явными маразматическими отклонениями…»
      Что скажешь, Питер? Они появились у вас лишь год назад!
      «…Отдельно следует упомянуть так называемый Храм Сорока тысяч Будд, стимулирующий явную трансцендентную направленность мышления и полный отрыв от реалий социума. Приноравливаясь к духу восточного консерватизма, Храм целенаправленно и в то же время с изумительной гибкостью внедряет в сознание молодежи позитивное отношение к смерти вообще и к суициду в частности… Не возникает сомнения, что теоретики Храма досконально изучили российский подростковый менталитет. Во-первых, как ни нелепа подобная идеологическая эклектика, самоубийца в ортодоксальной среде вызывает сочувствие и жалость, а не презрение и насмешки. Явление имеет те же корни, что и свойственные восточным славянам, историческое неуважение к ценности индивидуума, институт кликушества и привычная общественная апатия…»
      Дальше совсем непонятно, и я устала записывать. Питер, ты такой талантливый и все понимаешь. Растолкуй мне, кому все это надо, устраивать в ваших провинциальных городках подобную ересь? Я ведь не тупая, я понимаю, что церковь собирает и всегда собирала деньги с богатых. Ну а зачем им детишки, у которых нет ни цента? Ведь ты сам признаешь, что люди у вас живут гораздо хуже, чем в Штатах. Что с них взять, Питер?
      Неужели те парни, что приезжают к нашему Леви, так хотят, чтобы все твои сверстники попали в канализацию?..

20. ПАЦИЕНТ 114.5-АА

      Питер Кологривец. Статус-номер 114.5-аа. Русский. Пол мужской. Год рождения 1988.
      Родители. Отец не установлен. Мать — страдает психотическим расстройством на почве алкоголизма.
      Допуск 4 уровня. Поступил 14 мая 2000 года. Куратор — Энрико Винченто.
      Общие заболевания: ДЦП. Проводится систематическое лечение. Прогноз затруднителен. Сопутствующие нервные заболевания: Смотри ссылку ххх.
      Психические расстройства: Отсутствуют.
      Коэффициент умственного развития 131.
      Коэффициент развития по тесту Байлеса 116.
      Пациент был обнаружен в России, в лечебном заведении ххх. В трехлетнем возрасте подвергся операции по вживлению трансплантатов. Подробнее смотри ссылку.
      При общении со сверстниками и младшими детьми продемонстрировал аномальные способности к суггестии, в частности при массовых вербальных контактах. Обладая красочной фантазией и убедительной харизмой рассказчика, приводил часть слушателей в экстатическое состояние, близкое к психозу.
      Нашим сотрудником были проверены двадцать семь больных, наблюдавшихся в указанном лечебном заведении и регулярно посещавших коллективные «чтения». У большинства из них зарегистрированы несомненные признаки экзогенных психозов различной интенсивности.
      В частности, у восьмерых пациентов пубертатного периода, находящихся на излечении в отделении травматологии, не выявлено ранних соматических заболеваний, способных вызвать подобные расстройства. Для проведения выборочного анализа в группы слушателей были внедрены психически здоровые дети и подростки из ЛОР отделения и отделения хирургии. С высокой достоверностью обнаружено:
      — четыре случая кратковременного шизоаффективного психоза;
      — у двоих детей, шести и восьми лет, — острый слуховой и зрительный галлюциноз;
      — в семи случаях — устойчивое депрессивное состояние.
      Особо следует обратить внимание на сочиненный пациентом т. н. «цикл сказок о черной перчатке». Налицо безусловная интерпретация детского фольклора советского периода. Смотри приложение ххх. После декламации цикла в тестовой группе слушателей 6-10 лет отмечена следующая симптоматика:
      — выраженная монофобия. Больные отказывались оставаться в одиночестве;
      — ипохондрический бред, связанный с боязнью темноты. В двух случаях явление носило острую форму, граничащую с истерией, и потребовало вмешательства психиатров;
      — у девочки 11 лет, наблюдаемой позже в течение года, психоз хронифицировался в виде императивных слуховых галлюцинаций и возникновения суицидального синдрома.
      Выборочное обследование детей, подвергавшихся воздействию, спустя пять месяцев после изъятия пациента 114.5-аа из коллектива, показало, что в 2% случаев наблюдаются остаточные негативные расстройства, аморфность мышления, снижение энергетического тонуса, эмоциональное притупление.
      Подробный отчет, аудио и видеоматериалы — смотри ссылку ххх.
      Примечание. В периоды растормаживания, сильного эмоционального возбуждения пациент 114.5-аа бессознательно употребляет речевые фонемы, лишенные смыслового значения. Явление относится к подгруппе «аа», допущено к обработке персоналом высшего уровня секретности!
      Куратором было рекомендовано глубокое изучение возможностей 114.5-аа и привлечение к донорским проектам «НРР» второго и третьего уровней.
      В мае 2000 года пациент поступил в расположение объекта номер два. Ассимиляция прошла безболезненно. Приветлив, дружелюбен, склонен к сотрудничеству.
      Превалирующая мотивация: забота о матери, сумбурные патриотические мотивы, желание интегрироваться в созидательный процесс.
      Допущен к работе с проектами НРР второго уровня. Адекватно воспринимает порученные задания. Нетребователен в бытовом отношении. Обращаю внимание — обостренное эмоциональное восприятие, требует постоянного обратного контакта с куратором и подтверждения значимости проводимой работы. К числу негативных личных качеств следует отнести неприятие космополитических течений.
      Примечание. Речь идет не о примитивном юношеском максимализме! Пациент вполне сформировался как харизматическая личность. Поездку в США воспринимает как временный этап. Следует соблюдать повышенную осторожность при ссылках на традиционные западные ценности. В беседах с куратором избегает тем политического и религиозного характера, однако болезненно реагирует на негативные новости из России.
      Демонстрирует высокие интеллектуальные запросы и степень социальной адаптации, несмотря на инвалидность.
      Тест на логику по схеме Куина пройден за шестнадцать секунд, что является абсолютным рекордом в рамках испытаний «НРР».
      Ассоциативные тесты номер 1, 2 и 3 также пройдены испытуемым в рекордно короткий срок.
      Примечание. По итогам тестирования, пациент 114.5-аа не может быть отнесен к своей биологической возрастной группе. Смотри ссылки ххх.
      Рекомендации по участию пациента в проекте «Восточный трилистник»:
      1. Озвучение агрессивно окрашенных ролей в триллерах, рекомендованных для России комитетом «НРР».
      Примечание. Категорически недопустимо акцентировать внимание пациента на статьях по политологии, советологии и детской психологии. Информацию о задачах и планах «НРР» следует внедрять крайне взвешенно и дозированно, не возбуждая подозрений. В случае неподчинения опираться на основной поведенческий мотив пациента: благородная, альтруистическая помощь детям России.
      2. Озвучение ролей в развлекательных, художественных и мультипликационных картинах в рамках подпроекта «Рефлекс».
      Первичные итоги участия 114.5-аа изучаются, но по прошествии первых шести месяцев можно говорить о следующих достижениях.
      В регионе Среднего Поволжья отделением Фонда был финансирован прокат двенадцати полнометражных картин и двух мультипликационных сериалов. Отмечены значительные корреляции в поведении тестовых групп подростков по сравнению с группами, посмотревшими фильмы с первоначальными вариантами звуковой дорожки. Прилагаемые графики отражают рост следующих показателей. Ранние аборты в возрастной группе 13-18 лет — рост на 6,9%.
      Число первичных самоубийств — рост на 4%, что превышает показатели пациента 111.4-аа. Отдельно будут предоставлены материалы по отложенным самоубийствам.
      Число правонарушений, так или иначе связанных с идентификацией себя с героями фильмов, — рост на 8,3%.
      Ввиду несомненной перспективности куратор докладывает о постепенном переводе пациента 114.5-аа к проектам третьего уровня. Совместная работа с пациентом 111.4-аа показала хорошие способности к командным мероприятиям.
      Рекомендованы следующие направления.
      — На первом этапе пятнадцатисекундные речевые вставки в рекламные ролики на телевидении. Руководителю третьего отдела, П. Сикорски, надлежит тщательно проработать вопрос с нашим представительством в Москве по отбору соответствующей видеопродукции. Руководителю второго отдела, Т. Куину, обеспечить долговременный контингентный прогноз по следующим группам наиболее активных телезрителей: домохозяйки 45-55 лет, подростки, пенсионеры. Отделению Фонда в Москве разработать меры по выявлению экзогенных психопатических состояний в указанных группах и ведению точной статистики.
      Примечание. Перед запуском проекта следует детально проработать версии идеологического отвлечения! Пациент 114.5-аа самостоятельно обрабатывает значительные массивы данных, склонен к критическому анализу и требует особо доверительного уровня взаимоотношений.
      Императивные указания категорически неприемлемы!
      — На втором этапе привлечь пациента 114.5-аа к режиссуре нескольких серий в телесериалах, которые НРР сейчас продюсирует на региональных телестудиях в Перми, Омске и Челябинске. Идейный и художественный уровень роли не играет. Необходимо внушить пациенту чувство гордости и сопричастности к творчеству. В противовес предыдущим жанровым «крайностям» подобрать спокойную, мелодраматическую тематику, с четкой ориентацией на западные демократические ценности.
      Поручить пациенту синхрон роли безусловно привлекательного, по меркам российской молодежи, персонажа.
      Примечание. При озвучании роли допускается применить к пациенту 114.5-аа препараты аминазиновой группы. Довести объем непрерывного вещания до трех минут. Скомпоновать текстовые врезки таким образом, чтобы не выйти за пределы указанного интервала, во избежание массовых эксцитативных воздействий.
      Руководству второго отдела заранее подготовить опросники в учебных заведениях соответствующих регионов. Опросные акции и статистику психических заболеваний проводить, как и прежде, под эгидой четвертого Фонда «НРР» «За здоровое будущее России»…
      Я выключил компьютер и с размаху, трижды, врезался затылком в подголовник.
      Ночью я старался не сойти с ума.
      Я думал.
      Можно было проявлять любознательность и дальше, но меня это перестало интересовать. По методикам быстрого чтения, в любом информационном массиве наличествуют доминанты, эдакие буйки знания, бултыхающиеся над океаном словоблудия. Все главные буйки я отыскал, теперь надлежало выплыть.
      Я не зарыдал и не попытался разбить лоб о подоконник. Это по части Баркова. Я думал.
      Мало того, я прилежно проглотил завтрак, обменялся парочкой свежих анекдотов с раздатчицей Марго, справился у Франсуа насчет успехов его сына в математике. Не помню, что я запихивал в рот, не помню, над чем смеялся. Охранник трепался об успехах своего чада минут сорок. Благодарил меня за решение конкурсных задач. Началась его смена, Франсуа никуда не спешил и мог бы продолжать всю ночь, но в какой-то момент замолчал. Очевидно, догадался, что я не слышу ни слова.
      Затем я покатался по парку, там стригли лужайки; кто-то со мной поздоровался, кто-то воткнул мне в карман букетик цветов… Поздно ночью я обратил внимание на почти полный разряд батарей. Очевидно, я нарезал штук сорок кругов, вокруг трилистника наших корпусов. Смутно припоминаю, как катился вдоль виноградной аллеи и решал сложную задачу — что будет, если я на спуске с горки ухвачусь рукой за торчащие побеги лозы. Перевернется кресло назад или вперед, прищемит мне голову или нет? Не могу утверждать, что в те часы моя голова была способна к «критическому анализу», но, как ни странно, мозг выдал несколько решений, косвенно необходимых в дальнейшем.
      В частности, возвратившись назад, я довольно точно представлял, что нужно для проникновения в административный корпус. До того дня я катался под окнами кабинетов начальства раз сто и не находил малейшей зацепки. Два поста живой охраны за бронированными стойками, окна на круглосуточной сигнализации и автоматические камеры на каждом углу. Зато сегодня, оглушенный и в хлам разбитый, как трясущийся девяностолетний старик, я совершенно отчетливо увидел простейшее решение этой задачи. Наверное, мой осатаневший мозг пытался как-то компенсировать трехгодичную тупость.
      Я понял, что стоял на ложном пути, подготавливая к вылазке Томми или кого-то другого из взрослых. Любой из моих предыдущих планов был заведомо провальным. Единственное верное решение лежало на ладони. Куколка.
      Только она способна добраться до кабинетов. В пультовой конференц-зала дежурит оператор, которого я не знаю в лицо и не сумею заранее усыпить. А личные кабинеты Винченто, Сью и других ночами стоят пустые. Наверняка в их компьютерах гораздо больше занимательного, чем раздобыл дружочек Томми! В мою задачу входит стратегическая подготовка, ряд технических решений и отвлекающих маневров. Только Куколка…
      Сама пройдет и сама найдет все ответы. Ей так не терпится принять участие в акциях «самых независимых журналистов», значит, так тому и быть. В случае провала никому не ударит в башку искать ее связь с Барковым. Они могут подозревать меня, могут даже прокатать девочку на детекторе лжи, но мамаша Элиссон не позволит им применить жесткие воздействия.
      Да, глупость, шалость, но не диверсия же… Я вернулся в палату, задраил шторы и включил телевизор, чтобы дама в соседней комнате, что сидит за мониторами, не удивилась необычной пассивности. Я думал.
      Японял, что мне необходимо размышлять о чем угодно, о Дженне, о необходимой шпионской технике, о деньгах, лишь бы не дать волю отчаянию. К половине второго ночи я собрал все буйки воедино, спустил лишнюю воду в океане и позволил себе немножко поплакать. К четырем утра я освоился с новым положением и убедил себя в следующем.
      Во-первых, меня отсюда никогда окончательно не выпустят. Во-вторых. Если годзилла по фамилии Сикорский почует след от моего любопытного хобота, он поступит, как тот самый крокодильчик Киплинга. Но наш крокодильчик не разожмет зубов…
      Что остается тупому носатому созданию? Хобот уже в реке, но ноги пока на берегу. Последняя возможность дернуться назад — упущена.
      Значит… Значит, тупое носатое создание, самонадеянный придаток кресла должен ломануться вперед. Больше некуда. Если я психану, если дам им повод меня заподозрить, дело швах. Именно теперь ситуация требует новой тактики.
      Самое разумное — неделю вообще ничего не предпринимать. Когда буря в сердечке немножко уляжется, четче заработает продолжение шеи.
      Следующим утром, после завтрака, используя положенный получасовой отдых, я поманил Дженну за собой.
      — Ужасно выглядишь, Питер, — сразу заметила она. — Ты плохо спал?
      Пока Куколка жила в Крепости, она никогда не называла меня «любимый» и вообще не упоминала о чувствах.
      — Отпросись со мной в среду в больницу, — сказал я. — Скажи матери, что я хочу показать тебе, как хожу под водой. Придумай что угодно. Поболтаем…
      «Поболтаем» — это было наше кодовое словечко, означавшее крайне важную информацию, которую нельзя обсуждать в стенах Крепости. Куколка ни слова не ответила, еще раз оценила мои опухшие щеки, мешки под глазами, кивнула и ушла.
      Два дня я прорабатывал варианты, как к ней половчее подкатиться. Весьма примечательно, что этот потешный мозговой штурм меня немного расслабил и отвлек. Я даже сумел скрыть свое потерянное состояние от Баркова. Что-то он заметил, но так и не определил причин.
      Как назло, шеф отменил дальнейшие потуги c рекламой и выдал новое поручение. По его версии, я должен был забиться в пароксизме восторга. Ну, вначале почти все как обычно: Международный Фонд поддержки молодых режиссеров и так далее, и тому подобное… выделил средства на ряд новаторских проектов… яркие, юмористические сериалы из жизни наших сверстников… И Питеру предлагается не только изображать шум спускаемой воды за сценой, но и самому написать кусок сценария! А чтобы я не захлебнулся в благодарственных рыданиях, рядышком, с рулоном промокашек, примостили Баркова.
      Мы честно отсидели день над сценарием, я даже, помнится, выдал парочку нехилых сюжетных ходов. Во всяком случае, Винченто одобрил и сказал, что если мы пойдем такими темпами, то скоро научимся зарабатывать не меньше Джона By и Верховена.
      На экране события развивались неординарным образом. Маша, как и в предыдущих семнадцати сериях, любит Сашу, но Саше невдомек, потому что Вова оболгал Машу, сказав, что она ходит с Толей. Саша забил на коварную Машу и решил приударить за Светой. Света обрадовалась, она давно примерялась к Сашиной трехкомнатной хате и «Ладе» цвета маренго, но у Светы есть свой воздыхатель — Дима, младший брат Толи, который, как бы, дружит с Машей.
      Дима и Толя, заметив, что наглый Саша ухлестывает за Диминой Светой, решают ему накостылять. Тем временем Вова домогается Маши и демонстрирует ей, через щелочку в портьере, как ее легкомысленный Саша гладит Светину ляжку за столиком в кафе.
      Кстати, действие последних шести серий разворачивалось почти исключительно в стенах этой точки общепита. Возникало впечатление, что полтора десятка героев там живут круглосуточно. Винченто утверждал, что зрителям на это плюнуть и растереть.
      Маша, убедившись в Сашиной неверности, хаотично мечется по грязным лужам и забредает в церковь. Пытается исповедоваться или пожаловаться святому отцу. Поп кушает горькую, дышит перегаром и несет такую околесицу, что впору после его наставлений бросаться с колокольни. Жадными руками он выгребает потертые рубли из ящика для подаяний и бежит за очередной бутылкой.
      Маша понимает, что Богу на нее наплевать, и бросается в объятия Вовы. Вову, в объятиях Маши, застает внезапно вернувшаяся из археологической экспедиции Люда. Она устраивает зрелищный скандал с битьем керамики и заявляет, что уходит к Денису, который давно по ней пускает слюни. Утонувший в слюнях Денис выталкивает из постели Олю, которая, путаясь в бюстгальтере, заявляет, что замуж за него все равно не собиралась, и вообще, как современная женщина, намерена строить до пятидесяти лет личную карьеру менеджера. В дверях Оля сталкивается со взвинченной археологичкой Людой, завязывается оживленная беседа, плавно переходящая в драку, в результате чего Люда также говорит Денису, что замуж ходят только дуры.
      Мокрый от слюны, слез и постельного пота Оли, малость прибалдевший, Денис напивается и идет жаловаться своему корешу Саше, которого только что избили Толя с Димой за поглаживание ляжек Светы. Оказывается, они следили за этим процессом в том же кафе, но из-за другой портьеры. Несчастные друзья зализывают раны, решают никогда не жениться, выпивают еще пару бутылок, и тут наступает озарение. На хрен нам этот институт, кричат озаренные! Мы отправимся навсегда в Тибет, там честные монахи! Мы нароем там эксклюзивных черепков и вообще воспарим без этих проклятых баб!
      Яркая сцена разборок между Светой и ее остолопами-родителями. Света из всех самая молодая и имеет глупость жить дома. Дима, увидев неверность Светы, сначала спит с ней, а затем, на ее глазах, мстит ей с проституткой. У той, кстати, тоже нелегкая личная судьба, примерно с шестой по одиннадцатую серии, и хвост должен всплыть где-то попозже. Она, вроде как, вовсе и не проститутка, а запутавшаяся лесбиянка с некрофилическим уклоном. Во всяком случае, когда я эту барышню в последний раз встречал, она упоенно обнимала могилу и обещала, что вскоре ляжет рядом, только надо оплатить за газ, или что-то в этом роде… Мне никак не удавалось вспомнить, кто же там помер.
      Так вот. Юная, но матерая разлучница Света, недощупанная Сашей, но перещупанная во всех местах Димой, на пару с предсмертной лесбиянкой возвращается домой, а там — на тебе. Тупой до омерзения папа находит у дочери в белье невинную сигаретку с травкой, обзывает родного ребенка срамными словами. Врывается мама, заплывший жиром монстр, и выкидывает с шестого этажа на снег любимые кассеты дочери с песнями группы «Харакири на двоих». Видите ли, девочка все время проводит в наушниках, наедине с проклятой музыкой, вместо того чтобы внимать своим дегенеративным предкам!
      Барков с неимоверной гордостью поведал мне, что половину текстов этой группы сочинил он.
      Отец Светочки только и знает, что рассуждать о политике, причем неприкрыто сочувствует арабам. Поскольку мне предстояло самостоятельно режиссировать следующую серию, я не мог не признать, что парочка замшелых кретинов выкрала очаровательного ребенка из чужой колясочки. Эти ведьмаки просто не могли быть ее настоящими родителями!
      Финальный выход Светочки в семнадцатой серии. Бежит вниз по лестнице, прижимая к глазу фингал, отирает от снежинок свою магнитофонную святыню и в расстегнутой шубейке уходит во вьюжную ночь.
      На этой драматической, почти чеховской ноте завершается серия. Три постельные сцены, два побоища второго плана, попытка самоубийства. Торжество нетрадиционной религии, безбрачия и крепкой мужской дружбы. События следующих полутора часов мне предстояло сочинить самому. Ясное дело, подобные перипетии не могли не отвлечь меня от собственного личного дела.
      Но ненадолго.
      После обеда мне хотелось уединиться в виноградной беседке и завыть. Почти всю следующую ночь я пролежал с открытыми глазами, вспоминая маму. Вспоминал ее такой, какой она была до начала загульного пьянства.
      Маму никогда не будут лечить в американской клинике, потому что ее неблагодарный сын никогда не заработает денег на переезд и оплату стационара…
      В среду Куколка вырвалась вместе с нами и прилежно дожидалась, пока закончатся мои массажи и всевозможные новомодные пытки. Старательные ребята из детского отделения постоянно придумывали что-то новое. Я не мог не восхититься их упорством и почти братским отношением. В какой-то момент у меня даже блеснула безумная идея отказаться ехать назад. Попросить тут убежища, пожаловаться местному начальству, сообщить им, что мои приемные родители совершенно мной не занимаются…
      Слава Богу, тупому слоненку хватило рассудка не устраивать истерик. В лучшем случае я спас бы кусочек хобота, и то ненадолго. Аллигатор лег бы на мутное дно и остался жив. А спустя недельку-другую, сомневаться не приходится, меня посетила бы невзрачная сестричка и мимоходом сделала бы укольчик.
      Чтобы не возникало желания поболтать…
      — Ты все еще не против разузнать о своем отце? — спросил я у Дженны.
      Мы устроились на мозаичной площадке, во внутреннем садике больницы. Мне полагался заслуженный отдых после терапии. С двух сторон вокруг нас журчали фонтаны; идеальное местечко, где никто не мог нас подслушать. — Что ты разведал? — напряглась она.
      — О тебе ничего… —Я не собирался ее запугивать; Дженне следовало сообщить ровно столько, чтобы не спровоцировать ее на преждевременную выходку. Позже мне будет все равно, как она отреагирует… — Барков прав. Винченто использует меня. Наше отделение не имеет к тебе никакого отношения, ты даже не упоминаешься в списках.
      — В каких списках?
      — В перечне пациентов и амбулаторно обследуемых. Корпус «С» целиком специализируется на нервных и психических расстройствах.
      — Так Винченто делает из тебя психа? — Куколка всплеснула руками. — Я тебя предупреждала, Питер, не водись близко с апостолом! Расскажи мне, что ты прочел? Ты добрался до файлов Винченто?
      — Да нет же, апостол ни при чем! И рассказывать мне пока нечего, — слукавил я. — В списках последних пяти лет отмечены тридцать два пациента с различными отклонениями. Кого-то перевели в клинику, кого-то вообще выписали. Кстати, кроме Клиники и Крепости, существуют еще два объекта. В Крепости они держат только тех, кто может быть полезен в целях пропаганды…
      — Какой еще пропаганды? — Дженна вскочила, нервно прошлась между чашами фонтанов. Я невольно залюбовался, как солнце ласкает ее золотисто-русые локоны. Куколка отращивала волосы по моей просьбе, хотя ей больше шла прическа «под Монро». Она была очень красивая в тот день, она всегда бессознательно прихорашивалась, если выезжала в город. Возможно, ее летний, чересчур открытый наряд мне и запомнился, потому что в тот день состоялась наша последняя, долгая встреча, и наша последняя беседа тет-а-тет. Я как будто чувствовал, что больше поговорить и побыть вдвоем нам не удастся.
      Куколка потрогала морду каменного дельфина, из пасти которого извергался веселый поток воды и падал в огромную раскрытую раковину. Второй фонтан, напротив, также был исполнен в виде двухметровой раковины, но вместо дельфина водой брызгались три морских конька.
      После массажей мне было больно шевелить шеей, но я, не жалуясь, следил за Дженной. Куколка нарядилась в свободную розовую маечку без лифчика, закрытую спереди, а на спине всю в тоненьких веревочках. Она быстро вышагивала в своих обтягивающих штанах, запускала ладони в фонтаны, трогала себя за прическу, как делает всегда, когда не может успокоиться.
      Она была очень красивая в то утро, возможно, я наблюдал одно из тех мимолетных изменений, которые все дальше продвигают угловатого тинейджера к состоянию взрослой женщины. Мне показалось, что у Дженны чуточку округлились плечи, немножко сгладились скулы, слегка поубавилось резкости, когда она задрала ногу в кроссовке на край ракушки, чтобы перевязать шнурок. В который раз эта безумно соблазнительная поза, когда попка оттопырилась, а в вырезе маечки я видел ее грудь и шрамы от операций, напомнила мне, кто я такой, и как скоро наши пути разойдутся. Как только Дженна найдет себе здорового парня, с парой крепких ног, мускулистыми руками, на которых он будет ее носить…
      Не ошибся я в одном. Наши пути разошлись, но совсем по иной причине.
      Последнее утро, когда мы поцеловались, когда Куколка брала мою ладонь и клала к себе на грудь. Последнее утро, когда я мог попросить у нее немножечко интима, попросить ее повторить нашу близость или хотя бы поласкать меня тонкими наманикюренными пальчиками… И до тупого, толстокожего урода внезапно дошло, что эта гибкая, расцветающая девушка, возможно, совсем иначе восприняла мое предложение поболтать. То есть она была в курсе, что я пытаюсь добраться до закрытой информации, но зачем для такой беседы приделывать длинные ногти и так тщательно красить глаза перед выходом на солнцепек? Черт подери, какой же я был осел!
      Единственная, первая и последняя женщина всем своим видом намекала мне на возможность близости, а я все испортил! Врачи помыли меня и оставили в покое на пару часов. Мы запросто могли бы уединиться, здесь не было телекамер. А я все испортил, я заговорил про ее отца… Каждый приходит к безумию по-своему…
      — Я подобрал неверное слово, пропаганда тут ни при чем, — исправился я. — Винченто изучает рефлексы идентификации, а я хорошо говорю по-русски.
      — Что такое «иден…»? Как там дальше?
      — Это когда подростки смотрят кино и невольно начинают подражать экранным образам.
      — Словечки всякие, тряпки, да? Ну и что с того? Это же клево! Я тоже раньше хотела быть похожей на Памелу, а потом мне понравилась Куртни Лав, а потом…
      — Я говорю не о тряпках, хотя одежда тоже играет роль.
      — Хорошо, я все поняла. Я, как всегда, сказала глупость.
      — Ты не глупая, ты всего лишь…
      — Все, молчу!—Дженна двумя ладошками комично зажала себе рот. — Расскажи мне! — Она уселась напротив, на влажный край ракушки, подставив спину брызгам.
      Я мысленно сложил фигу и вкратце передал ей содержание моего файла. Я постарался не слишком запугивать Куколку научными терминами, особенно касательно моих «аномальных речевых искажений». Еще не хватало, чтобы девушка начала меня бояться и поставила нас с апостолом на одну доску. Главное, я ей не признался, каким образом добыл информацию. Я слишком хорошо знаю, как люди реагируют на слово «гипноз». Куколка, с ее впечатлительностью, вполне могла вообразить, что я и ее захочу подвергнуть внушению.
      Как мне ее потом убедить, что мои скромные способности к суггестии всплывают лишь в отношении врагов? Прочих людей я мог в лучшем случае усыпить…
      — Насчет Пэна я поверю чему угодно, — Дженна покусала губу. — Но моя мама даже толком не знает, где находится ваша Москва. Для нее Россия — нечто вроде другой галактики…
      — В документах Пэна обзывают начальником третьего отдела. Он тут главный координатор разных проектов. Твоя мама не имеет отношения к «русскому отделу».
      — А я, Питер? — наклонилась Куколка. — К чему я имею отношение?
      — Всего четыре отдела, — размышлял я. — Сикорски главный в Крепости, но Крепость — это не весь третий отдел. Я прочел много их бумаг и кое-что сопоставил… Четвертый отдел выделяет деньги на выборы удобной им власти, подкупает чиновников; второй отдел, под видом благотворительных медицинских структур, отслеживает результаты массовой психической обработки и тут же подтасовывает статистику… Про первый отдел — ни слова, скорее всего, это аппаратные средства, техническая поддержка.
      — А третий?..
      — Это Крепость, и не только. Как я это понимаю, третий ведает биологическими объектами, годными для участия в информационной войне. Все мы как солдаты.
      — Питер, я не могу быть солдатом, — криво усмехнулась Дженна. — Я иногда по месяцу не встаю. Какой из меня солдат?
      — Ты меня больше всего и беспокоишь. Тебя нет в списках корпуса «С»… — Мне было непросто выдавить из себя следующую фразу. — Ты живешь с нами по одной из двух причин. Либо в закрытой зоне есть нечто, что тебе не следует видеть, либо там вообще нет людей, способных к общению.
      — Но там есть люди. Там… Там иногда кричат,..
      — Ты тоже слышала?
      — Я не хотела тебя пугать. Мама говорит, там буйные больные.
      — А я не хотел пугать тебя.
      Несколько секунд мы молча глазели в фонтан. Тысячи солнечных зайчиков плясали в струях водопада, каменный дельфин подмигивал мне мокрым блестящим глазом. Сквозь воду я видел шахматные заросли карликового можжевельника, уютные дорожки, двух рыжехвостых белочек, которых с рук кормила полная черная женщина, очевидно, медсестра или нянечка. Возле женщины, в таких же, как мое, креслах, кривили лицами двое парализованных детишек, лет шести. Санитарка им что-то весело говорила, белочки грызли угощение…
      Чудесная южная страна, где даже зимой не опадают листья и распускаются цветы, где последнего урода окружают вниманием и заботой…
      И Питер, точно злобный гном, разрушающий сказку!
      — Ты упомянул моего отца! — чуть слышно произнесла Дженна. — Как мы это можем проделать?
      — Очень непросто, — отозвался я. — Крайне непросто. Мы это осуществим, если ты проникнешь в компьютеры административного крыла. Но повезет нам, если сделаешь все в точности, как я скажу.
      — А если я что-то перепутаю? — Она перевела на меня свои умопомрачительно роскошные глаза.
      — Тогда нам конец.

21. АМЕРИКАНСКАЯ ЖИВОПИСЬ

      Питер, я набиралась смелости, чтобы поведать тебе насчет Дэвида и малыша Роби. Ты прости, что я постоянно сбиваюсь в сторону, я плачу и впадаю в истерику, только успокоить меня некому. Заперлась тут в четырех стенах, занавесила окно и выглядываю в щелку, не проедет ли машина. Пока все тихо. Передо мной на столике, возле компьютера, лежат нож и револьвер. Да, представь себе, я обзавелась настоящим оружием. Так что какое-то время смогу держать оборону. Но они не отстанут.
      Пока все тихо, и я в состоянии соображать, я доведу начатое до конца. Теперь виски трещат непрерывно, точно закрутили вокруг головы железный трос и медленно затягивают все уже. На голову я почти не обращаю внимания, это ерунда по сравнению с тем, что творится в животе. Но мне необходимо потерпеть совсем немного, и все образуется как нельзя лучше. Тебе пока знать ни к чему, боюсь сглазить.
      Обидно только, что я тебя обманула и не отвезла на карнавал. И на водопады мы не попали, и на парад Роз. Не думай, пожалуйста, что все женщины обманщицы, ладно? Помнишь твой День рождения, ведь мы его отпраздновали, как я тебе обещала!
      Роби тогда нарисовал для тебя картину, и ее разрешили оставить. По-моему, это была единственная картина Роби, которую Сикорски не отобрал, правда, повесить на стенку все равно запретили. Помнишь, как мы жалели Роби, что картины отнимают, и что за ним все время следят, как бы он не намазюкал чего-нибудь на дорожке или в туалете? А он лишь смеялся, сестра вытирала за ним слюни и меняла подгузник. Ужасно, Питер, да? Ты еще сказал как-то — уж лучше ездить, как ты, в кресле с аккумулятором и управлять одной рукой, чем в двадцать два года носить подгузники. Я всегда хотела спросить тебя: ты знал о его картинах? Ты же такой умный, Питер, неужели ты не догадался?
      Мамочка сказала мне полгода назад. Она плакала, я тогда ударила ее. Я ударила свою мать, Питер, и хочу, чтоб ты об этом знал. Она плакала и пыталась меня приласкать, а я ударила ее. Потому что она, косвенно, была виновата. Твой санитар Дэвид, огромный такой, он работал раньше в корпусе «В». Малыша Роби у нас тоже не было, его перевели в «С» год назад, наверное, признали безобидным. В сущности, так и было, он безобиднее, чем Таня. Чего не скажешь о его творчестве. О его кошмарной мазне.
      Дэвиду поручили работать с тобой, он был очень исполнительным и приветливым парнем, а к Роби прикрепили кого-то другого. Не знаю, кому из докторов пришло в голову забрать Дэвида и поручить уход за тобой этому ублюдку Томми. Хоть ты его и защищал, все равно он ублюдок. Я тебе попозже расскажу, какими гадостями он занимался. О, я про них многое знаю, но приходилось держать язычок за зубами. Ведь Дженна обязана была оставаться для всех миленькой девочкой!
      Наверное, к тебе прикрепили Томми, потому что он белый и выглядит не так свирепо, как Дэвид. Да, Томми весь беленький и гладенький, и смотрится, как обсосанный леденец. Мамочка как-то обмолвилась, что Дэвид, пока служил в армии, был борцом в тяжелом весе, или что-то вроде этого. Потому нос сплющенный и лицо в шрамах.
      Дэвида, безусловно, проинструктировали, как вести себя с Роби. Да он и без того был самым опытным. И как его только угораздило?
      Когда я заметила, что Дэвида нет на службе, я спросила у Курта, у охранника с четвертого поста, это подземная перемычка между «В» и «А», ты туда не ездил, охранник сидит между двух решеток, чтобы рукой до него не дотянуться. Так Курт сказал, что Дэвид уволился. Курт хороший парень, он бы тебе понравился, Питер, вы могли бы вместе разгадывать кроссворды.
      Но он наврал мне, или сам не знал. Дэвид сошел с ума, Питер, он вынес из крепости пару рисунков Роби. Как он ухитрился их пронести, никто не знает. У санитара инструкция очень простая: выдавать достаточно бумаги, красок и мелков, потом быстро собирать в непрозрачную папку для передачи доктору. Ни при каких условиях не выносить листы из палаты. Не позволять малышу рисовать в коридорах. Не обсуждать с пациентом рисунки. И самое важное — не разглядывать. Слишком опасно.
      После того, что произошло с Дэвидом, бумагу для Роби нумеруют. Мамочка сказала, что когда взломали дверь в его квартире, рисунки висели на стене, а Дэвид висел напротив, вместо люстры…
      Милый Питер, я так шучу, это страшный юмор, я понимаю, но если тебе надоест жить, попроси Роби нарисовать что-нибудь.
      Он ведь добрый, он тебе удружит! Прости, прости, милый, я совсем не хотела тебя стращать, просто я выпила и несу всякую чушь. Да, представь себе, я выпила настоящего виски! Кошмар! Впрочем, теперь почти неважно, проживу я на пару дней дольше или нет. Какая разница, что вредно, а что — смертельно вредно? Самым вредным, ха-ха-ха, было знакомство с тобой… Пожалуйста, не обижайся, милый. Я счастлива, что именно ты стал моим первым, но это правда. Если бы не ты, я не сбежала бы из Крепости.
      Уже скоро… Уже совсем скоро я закончу приготовления, и если все пройдет удачно, ты станешь первым, кто узнает…
      Я люблю тебя, сладкий мальчик.
      Ты будешь меня вспоминать?

22. НАСТЕННАЯ ТОСКА

      Я знаю относительно Роби гораздо больше, чем Дженна. Но с некоторых пор я предпочитаю не проявлять излишнюю осведомленность. Куколка не способна держать язык за зубами.
      Я никогда не забуду, что именно с ней потерял невинность, и вечно останусь ей за это благодарен. Хотя в книгах и кино педалируют фразу, что за секс, мол, не благодарят, что это удовольствие на двоих… К моему случаю это не относится. Я реально смотрю на вещи. Ни одна женщина не пойдет за меня замуж и не погубит жизнь на уход за уродом. Я знаю, что тут есть проститутки, специализирующиеся на обслуживании таких, как я. Более того, мне попался на глаза материал с предложением сниматься в порно; находятся извращенцы, которые бы выложили пару сотен, чтобы подрочить, подглядывая за нами с Куколкой. Так что, если моих мозгов не хватит на чужие рефераты, дипломные работы и разгадывание кроссвордов, я смогу переквалифицироваться в порнозвезды. Опыт имеется.
      Что бы с нами не случилось, Дженна останется моей женщиной. И неважно, что всю, так сказать, мужскую работу ей пришлось взять на себя. Она столь трогательно заботилась, чтобы я не почувствовал себя хуже, ведь за три года у меня случились-таки два припадка, но не сильные… Куколка невероятно старалась, хотя сама ничего не умела, подозреваю, что я был к тому времени гораздо больше озабочен и в десятки раз лучше подкован… Подкован благодаря мудрому Пэну Сикорски, который придумал для нас с Винченто новую работенку. После невинных серий с обжиманиями в раздевалках предстояло озвучить кое-что похлеще. Могу лишь одно сказать: здорово, что я не свихнулся на почве секса, все к тому и шло. Я имел глупость приоткрыть перед Дженной самый краешек наших творческих исканий, и глаза у нее превратились не просто в блюдца, а скорее, в начищенные сковородки…
      Милая Куколка, она так старательно строила из себя опытную даму, а сама боялась не меньше моего.
      — Зачем тебе нужен урод? — теребил я ее. — Ты можешь начать интимную жизнь с красивым парнем, заиметь семью и счастье…
      — А я, по-твоему, не урод? — надулась она. — Я восемь месяцев в году провожу в Крепости. Это как назвать? И при чем тут парни, если я тебя люблю?
      — Нельзя любить инвалида! — сопротивлялся я больше для проформы, конечно, мне льстило ее внимание. Иногда я думал, что было бы, окажись на ее месте другая девушка. Тоже стала бы со мной, от скуки, возиться, и пошла бы на секс-эксперименты, чтобы потом нашептать подругам о таком необычном опыте? Ведь женщин тянет к необычному, я об этом много читал.
      Грандиозная фраза, следует запомнить…
      Интересно, что у меня и Дженны были совершенно разные цели, когда она стянула с меня штаны и, закусив губу, устроилась сверху. Я находился в полной прострации, вглядывался в ее перекошенное личико и даже не успел поймать момент, когда для меня все закончилось. Вряд ли Дженна испытывала страсть, среди девушек это редкое явление, хотя я сужу по книгам. Она задумала — и осуществила ритуал. Обряд конфирмации и одновременно — акт неподчинения всему, что над ней тяготело.
      Я читаю ее сумбурные, пьяные исповеди и со стыдом признаю, что так и не удосужился проникнуться ее проблемами. Меня ни разу не удивила ее самоотдача, я слишком избаловался, привык за три года к первоклассному уходу. И ее заботу я, дурак, воспринимал как должное. Она не могла бежать из Крепости, следуя сиюминутной истерике, из горячей любви ко мне. От любви не убегают. Возможно, она поделилась с мамочкой, и та ей надавала по шапке за дружбу с русским инвалидом… А теперь она пишет мне про Баркова и Роби, как будто я не знаю лучше ее, что такое Роби.
      Я осведомлен слишком хорошо. А не знаю я пока одного — как половчее прикончить малыша… Ведь он не слышит приказов.
      Роби восемнадцать, в нем почти двести фунтов веса, полно лишнего жира, а его рыхлая кожа напоминает медленно варящийся гороховый суп. Несмотря на сбалансированное питание, он ухитряется игнорировать наиболее ценные продукты: или выплевывает, или незаметно выбрасывает. Он остается большим ребенком, остановившимся в развитии на уровне пяти лет. Но он не кретин, он всего лишь пятилетний мальчик с присущими возрасту маленькими хитростями. Он способен, например, сделать вид, что проглотил кусок рыбы, а потом отойти, выплюнуть ее на клумбу и закопать. Его выдержки хватает, чтобы ходить с этой рыбой во рту не меньше часа. Как следствие авитаминоза, у него постоянно возникают на коже фурункулы. Волосы на лице почти не растут, я подозреваю, что половой зрелости он никогда уже не достигнет. В этом его счастье. Быть мужчиной и не иметь возможности реализовать либидо — это изнурительное наказание. От этого Роби спасен.
      Я в достаточной степени изучил его способности. Сомневаюсь, что Куколка меня поймет. Все дело в изображениях.
      Изображение, с научной точки зрения, это ощущение, возникающее в организме под действием электромагнитной энергии на зрительный анализатор. Данное ощущение вызывает ответное действие, и не только в мозгу, но и на уровне подсознания. То есть, когда я смотрю комедию, голова моя переваривает увиденное в смех, и поднимается настроение, но в то же время в организме идут более глубокие процессы. Например, желудок лучше переваривает котлету. Подсознание незаметно воздействует на внутренние органы. Потому что изображения, будь то телевизор или рождественская открытка, активны по отношению к организму.
      И многие из них агрессивны.
      Я прочел несколько десятков статей по данному вопросу. К сожалению, приходится часто обращаться к словарям: мой английский еще хромает. Что такое агрессивные изображения? Вариантов много, но самыми опасными признаны периодические структуры, полоски, квадраты, повторяющиеся мелкие рисунки. В живой природе, в естественной среде, они практически не встречаются.
      Самый простой пример — фасады небоскребов с бесконечными одинаковыми рядами прямоугольных окон, глазу не за что зацепиться. При постоянном, многолетнем воздействии подобных структур на зрение у человека развиваются неврозы, психозы и банальные стрессы. Три четверти урбанизированного населения планеты ежедневно подвергаются агрессии. Но никто не умирает, так как нервная система активно выбрасывает в кровь вещества-компенсаторы. Тот же самый адреналин, к примеру. Мы живем и наращиваем число умалишенных, не догадываясь даже о корнях явления.
      В процессе видения глаз бессознательно совершает разные движения, пытаясь зацепиться за точку фиксации. Когда глазу не за что зацепиться, обозревая периодические структуры, возникают утомление и значительная нервная перегрузка.
      Я видел рисунки Роби.
      Они не способны довести человека до могилы. Куколка во всем видит крайности. Но злой гений Роби переносит на бумагу квинтэссенцию беспокойства.
      Для желающих умереть его рисунки — прекрасное подспорье.
      Винченто проворонил, что паренек рисовал для меня. И навел на мысль подговорить малыша к творчеству на свежем воздухе не кто иной, как Барков.
      Барков рассказал мне про мост. Дело в том, что Владислава, незадолго до того случая с Дэвидом, подключили к Интернету. Раньше считалось, что его нервной системе повредит, а потом мама Дженны высказалась на собрании врачей в том духе, что повредить ему дальше уже невозможно. А парень чувствует себя ущемленным, и все такое. Откуда я это знаю? От Куколки, разумеется.
      Лишний повод держать при ней язык за зубами. Дженна, когда вдохновится, способна выболтать любые секреты. Живой пример — ее письма, которыми она заваливает меня последнюю неделю. И ведь понимает, что Сикорски может заподозрить и отследить корреспонденцию на моем пи-си, а все равно шлет и шлет. Никак не может выговориться, бедняга…
      Короче, Баркову наставили всяких фильтров, как и мне. Насчет секса, жестокостей и тому подобного. Но до конца не скрыться. Или Интернет есть, или его нет. Секс Владислава не шибко увлекал, зато он разыскал одну занятную публикацию в Омской газете. Там мост через Иртыш, и с моста прыгнули, взявшись за руки, две подружки. Им было лет по семнадцать.
      Прыгнули в ледяную воду, потому что умер их музыкальный кумир. Я и не запомнил его фамилию Я сначала подумал: ну вот, теперь Барков будет меня доставать такого рода открытиями, придется от него прятаться.
      Я сильно ошибался в себе. Во мне проснулся интерес, и с того дня как раз и потянулась ниточка которую Дженна обзывает «расследованием свободных журналистов». Она утверждает, что это я придумал, но я всего лишь намекнул, что постараюсь поступить на журналистский факультет. Барков сказал, что ему в компьютер вкатали фильтр, который отсекает все статьи, где имеются слова вроде «самоубийства». Достаточно широкий список слов. Я бы не стал ему помогать, еще не хватало ввязываться и рисковать собственным оборудованием, но Барков приволок мне ссылку на другую статью, которую сумел отрыть. Журналист написал ее без запретных слов.
      Я загнал в браузер бесконечное число значков и снова увидел тот же самый мост. На сей раз трое школьников прыгнули в полынью. Оставили невразумительную записку, что их никто не понимает, явные наркоманы. А месяц спустя в трех кварталах от берега, с крыши, сиганул совсем молоденький пацан, на год младше меня. Побоялся принести домой двойки за полугодие. Для местных медиков три случая за короткий период — это уже эпидемия. Барков попросил меня внимательно присмотреться к стене дома, с которого прыгнул двоечник.
      Я присмотрелся. После чего плюнул на дожидавшуюся меня работу над сайтом и поднял все материалы по всем трем Омским случаям.
      — Ну, как? — спросил за ужином Барков.
      Я ответил, что не закончил. Вечером я попросил разрешения у Винченто еще немного поработать. За час я управился с остатками задания и плотно погрузился в российскую прессу. К одиннадцати вечера, когда пришел Томми со словами, что он сейчас отключит питание, мои глаза воспалились, а в башке царил сумбур. Я не знал, как оценить полученный результат, Не знал даже, с какого края подступиться к проблеме. Все это выглядело настолько невероятно, что никак не укладывалось в схему.
      Но схема, без сомнения, существовала. Я держал в руке маленький измятый листочек из блокнота. Листочек с нелепыми каракулями, который с огромными предосторожностями передал мне под столом Барков. Эти каракули изобразил Руди примерно за год до моего приезда в Крепость. У Баркова тогда резко ухудшилось состояние. Он выносил хитроумный план, поскольку банально расшибить репу об угол дома не хватило мужества. Он подрядился помочь санитару катать в прачечную белье. Там, в административном здании, прокрался на третий этаж и заперся в туалете. Охранник его незамедлительно заметил, но пока ломали дверь, Барков успел повторить подвиг Мандельштама. Он взобрался на окно, протиснул тощий зад в форточку и прицелился макушкой в асфальтовую дорожку.
      Стоит ли упоминать о том, что Барков промахнулся?
      Он зацепился за ветку дерева, собрал физиономией и ребрами все крупные и мелкие сучки и сверзился в центр клумбы. Перелом ключицы и вывих ноги.
      — Дайте мне истечь кровью! — требовал Барков у врачей, хотя крови из него не пролилось ни капли.
      С тех пор в парке установили слежку. Вокруг раненого Владислава суетилась целая команда, а неподалеку болтался Руди, засунув палец в рот. Наверное, полет Баркова произвел на малыша неизгладимое впечатление. Потому что, когда неделю спустя Владислав, следуя странному внутреннему позыву, сунул малышу листок бумаги, художник не колеблясь заявил: — Руди нарисует Баркова… Обладая самой изощренной фантазией, нельзя было угадать в портрете черты моего соседа по столику. Руди нарисовал не человека, он сумел поймать отношение между Барковым и его кошмарами.
      Я вертел листочек так и эдак, не испытывая никаких угнетающих моментов и тревожных предчувствий. Честно говоря, я даже не понимал, где низ, где верх. Барков сказал, что прятал листок почти три года и только два раза в него заглянул. На него это действовало, и Влад боялся… На стене заброшенного дома, с которого прыгнул омский подросток, красовался тот же узор. Я увеличил изображение, но снимали небрежно, и должной четкости я так и не добился. Нежилые подъезды и серая стенка метра три высотой, снизу доверху раскрашенная граффити. Своеобразное место тусовки местных подростков, как я понял из других заметок. Вполне возможно, что туда, во дворик, могли захаживать и девчонки, что кинулись с моста.
      Я едва дождался следующего вечера, чисто механически отбарабанил вмененные задачи, чтобы поскорее вернуться к поиску. На одном из порталов, посвященных молодежной субкультуре, я натолкнулся на заметки, посвященные Красноярскому рок-фестивалю. Прорва народу, дикарские прически и наряды, способные устрашить пришельцев из дальних галактик. К фотографу тянулись распаренные рожи, блестящие глаза со зрачками, похожими на дула пистолетов, ладони, растопыренные в непристойных жестах… Сцепленные руки в обрезанных перчатках, руки, поднятые над головой, руки с гитарами, руки с бутылками…
      Фестиваль проходил на нескольких площадках, в том числе на ровном поле, среди быстросборных трибун. Скорее всего, я видел кусок стадиона средней паршивости, где даже не построили трибун для зрителей. Зато вдоль дальнего края поля, где кучками, поодиночке и целыми толпами, сидела, лежала и отплясывала молодежь, тянулась бледно-розовая стена, сплошь покрытая граффити.
      В том числе закорючками Руди.
      Это оказалось не так уж сложно организовать, чтобы добиться от него авторской работы. Никто из персонала не принесет для Роби карандаш и бумагу, но меня-то об этом не предупредили. Так что, взятки гладки. Дэвида, и правда, очень жаль. Мы с ним всегда останавливались поболтать, если случайно встречались, и я положить хотел на дисциплинарные взыскания Сикорски. Я же видел, что парню смертельно скучно возиться с малолетним Босхом, или кем он там себя возомнил. И все он делал правильно, собирал листочки и отдавал не глядя.
      Я еще тогда озадачился: а кто же их рассматривает, если это чревато неведомыми опасностями? Я спросил Дэвида.
      — Не может быть, — сказал я, — что ты каждый день с ним возишься и не заглянул через плечо. Разве тебе не интересно?
      — Когда как, — уклончиво ответил черный санитар. Видно, не хотел меня обидеть молчанием, но секретность тоже надеялся соблюсти. — По разному, Питер. Мое дело — подобрать за ним и отдать доктору. А что до моего личного мнения, так сплошные палочки, лесенки. Галиматья всякая.
      — Значит, ничего страшного? — усомнился я.
      — Послушай, Питер, — разоткровенничался Дэвид. — Самое страшное случилось, когда малыш чуть не сожрал кисточку. А остальное можно пережить…
      — А куда их уносят?
      — Рисунки? Да выкидывают наверняка. У Сикорски имеется специальный агрегат для измельчения бумаги, вот туда и отправляют.
      — Тогда зачем же он рисует?
      — А малыш не может иначе. Вот тебе необходимо загружать разум всякой научной суетой, а он скиснет, если не будет рисовать…
      Мы посмеялись и разошлись. Я не поверил ни единому слову.
      Так что, еще при Дэвиде, я захватил в парк фломастеры и бумагу, сунул между книжных страниц. В парке тоже висят камеры, но не везде. Я достаточно точно представляю расположение средств слежения, и для этого не нужно родиться Зорким Карабином. Просто с некоторых пор я заказывал в дополнение к студийной технике некоторое дополнительное оборудование. Мне очень помогла дружба с профессионалами своего дела, а познакомились мы в сети. Надо отметить, что и доктор Винченто сыграл немалую роль. Ведь это он научил меня, как открыть виртуальный счет, как зарабатывать деньги на скачках и выгодно вкладывать в десятки маленьких фирм. Имея монету, мне было совсем несложно войтив контакт с хакерами, оплатить их некоторые нестандартные услуги. А один из этих парней, лица которого я никогда не увижу, свел меня в Сети со спецами по взлому и шпионской технике.
      Без этих маленьких хитростей Куколка не сумела бы бежать. Это теперь ей кажется, что она провернула все сама. Что у нее не отнимешь, так это способности к обучению. Схватывала девочка на лету, но без меня, со всей своей ловкостью, никуда бы не выбралась.
      Впрочем, на ее месте я бы остался внутри. По сути дела, она беспомощнее меня, потому что мне хуже не станет.
      Одним словом, благодаря приятелям из Сети я обзавелся схемами и собрал несколько полезных устройств. Я точно знаю, какие участки парка не просматриваются. Туда мы и пошли гулять, я и Дэвид, ну и Роби, в качестве полезного балласта. Потом я отпустил Дэвида покушать и пообещал, что позвоню в случае чего. Но с Роби никогда ничего не случалось, он ведь не Таня и не боится людей. Он может усесться на клумбу и часами разглядывать Цветок. А еще лучше — дать ему мозаику.
      Я подсунул ему листок, вместе с книгой, и попросил нарисовать.
      — Роби рисует цветы? — задумчиво промолвил он, словно ожидая от меня совета. И тут до моей жирафьей натуры дошло. Господи, ну каким же я был простофилей, а еще книжек начитался по психологии и психиатрии! Дилетант, корчащий из себя всезнайку! Я корил себя последними словами и одновременно дрожал от возбуждения. Парень ждал приказа.
      Я не впервые оставался с Роби один на один и уже перестал тревожиться, что он перевернет меня вместе с коляской, дабы получше изучить ее устройство, или что он убежит и прыгнет в мелководный, декоративный ручей, берущий начало из водопровода. Но я впервые заговорил с Роби о его любимом занятии, и слова мои, как теперь оказалось, запустили в его поврежденном мозгу некую управляющую схему.
      Малыш ждал, теребя в руке красный фломастер и не делая попыток забрать у меня листок.
      Я облизнул губы и огляделся, не идет ли кто.
      — Нет, Роби, не цветы. Нарисуй мне… — внезапно мне показалось, что я нащупал нить… — Нарисуй мне картинку, которую ты рисовал для чужих людей.
      — Для чужих? — на розовом, поросячьем лбу недоросля пролегла морщинка.
      — Нарисуй картинки, которые ты рисовал для доктора Пэна. Помнишь, он приходил с чужими докторами, и ты для них рисовал. Тебя тогда похвалили… — Я импровизировал на ходу, но глазенки Роби уже разгорелись. Единственное, что я не учел, непростительная ошибка для великого Питера, знатока детской психологии, я не учел, что Роби не говорит от первого лица. Беседа с ним напоминала нелепые диалоги апачей из замшелых вестернов. Только перейдя в третье лицо, мы достигли взаимопонимания.
      Он рисовал, а я следил, не идет ли Дэвид. Если бы он меня заметил, нашей дружбе пришел бы конец. Я больше не стал спрашивать, каких именно коллег Сикорски припомнил малыш, но даже наброски приятного впечатления не производили.
      Роби ухитрялся рисовать, не глядя на бумагу. Порой он замирал, или вдруг начинал неистово строчить. По непонятной причине менял цвета. На втором рисунке я провел маленький эксперимент, оставил ему вместо двух фломастеров один. Таким образом, у Руди имелись теперь не четыре, а два цвета, фломастеры были двусторонние.
      Покрыв листок до половины, он вдруг застопорился, замер с поднятой рукой. А левая ладонь, тем временем, совершала плавные хватательные движения. Черт возьми, он привык, чтобы ему в руку вкладывали кисти и карандаши! Дэвид бессовестно врал мне, что не присутствует в палате… Хотя при чем тут категория совести?
      Малышу не хватало цветов, и он запутался. Он был не в состоянии повторить какой-то из своих прежних шедевров.
      Через несколько дней — я специально ждал, чтобы у Роби все выветрилось из памяти, — мы снова оказались в парке. Правда, с нами был и Барков, и целая пачка свежих фломастеров. Но ему я уже мог доверять. Без Владислава оставался бы риск, что малыш не вернет мне все карандаши, и наш маневр раскроется. В худшем случае, меня могли бы обыскать, тем паче, что имелось всего два кармана на пижаме и боковые карманы на кресле. Все на виду. Наверняка бы обыскали, отнесли бы добычу к Пэну, а добрый дядя крокодил наверняка бы позаботился, чтобы Питер оставшуюся жизнь смотрел на парк из окна палаты… Куколке о моей эпопее с Роби докладывать было ни к чему, я хотел, чтобы ей легче спалось. А мы с Барковым кое-что обдумывали. В отличие от Леви, он не готовил массовыx самоубийств, поэтому я мог на него положиться.
      В крайнем случае, не вовремя повесится, рассуждал я.
      Так что, малыш накарябал второй и третий рисунки при Баркове. Владислав стоял на шухере, пока я поливал Руди градом сказок собственного изготовления. К большому сожалению, даже для пятилетнего уровня развития художник был довольно туповат. Злободневный американский фольклор, типа Короля-льва, или Мышей-спасателей, еще кое-как помещался в его белоснежной головушке, но к новым персонажам он оказался не готов.
      Он их не видел по телевизору, а стало быть, не мог и представить! Он не мог представить, что сказка может и должна летать между людьми исключительно на крыльях фантазии…
      Но двух качественных картинок мы добились. Ha сей раз я, раздосадованный неудачей, поставил задачу гораздо жестче. Я приказал малышу изобразить страшное.
      — Роби не будет рисовать страшное! — немедленно откликнулся он. — Роби не хочет плакать…
      Черт побери! Я почувствовал, что подобрал верный ключ из огромной связки, и теперь остается быстро выбрать замочную скважину. Очень мало времени на выбор… Барков прогуливался между розовых кустов, всем видом выражая непричастность. От него за три километра несло хитростью. На месте любого сотрудника Крепости я бы подошел к нему выяснить, какого дьявола он замышляет, хочет устроить подкоп, или пожар?
      Я заговорил, старательно повторяя через фразу требование нарисовать страшное, и не следя, чем заполняются пробелы. Наверное, я нес полную чушь. Я впервые, сознательно, с момента, когда Винченто продемонстрировал мне в Москве «лишние» слова на кассете, использовал последний довод. Я понятия не имел, к чему это приведет, но другого случая могло не представиться. Не мог же я спросить у Роби, что он думает о трех самоубийствах в Омске и розовой стене на Красноярском стадионе…
      Он помедлил, а затем нерешительно потянулся к бумаге. Через семь минут мы имели плачущего малыша и два листка кубического сюрреализма. Или футуризма, неважно. Главное, что в цвете!
      Роби мы успокоили конфетой с сюрпризом, а Барков воспрял и воткнулся в тетрадный листок носом. Но, как ни велико было его разочарование, остался жив. Итого, три рисунка. Всего три, и я их храню в надежном месте, насколько тут можно доверять тайникам.
      Недели две прошли в интенсивном ритме, по утрам Томми отвозил меня в город, в педиатрический центр, там мы пытались лечить меня током. Неплохая тренировка для будущих коммандос, чтобы не выдать секретов в плену! А после обеда наваливался Винченто со своими гнусными идейками, и к ужину у меня не оставалось другой мысли, как задать храпака. Дженну я не избегал, но она видела, что со мной непорядок. Еще бы, непорядок! Я научился создавать сайты, и какие сайты!
      Наступил момент, когда у Винченто выдохлась фантазия, он позволил пару дней передышки, даже отпустил нас на пару с Дженной на представление цирка. После цирка я вплотную занялся рисунками малыша.
      Их непросто описать, но тяжело не запомнить. Прошло много времени, несколько месяцев, а каракули до сих пор стоят перед глазами. Он рисовал это раньше, когда ему было плохо и страшно. Возможно, когда ему угрожали, или когда на его глазах совершилось убийство…
      Поэтому мне не пришлось держать листочки перед носом. Для ускорения процесса я работал сразу на двух компьютерах. Один перебирал документы по теме «граффити», второму досталась задача посложнее. Я решил, что пойду проторенным путем, и запросил данные о рок-культуре в России. Затем сузил поиск до самодеятельных и региональных фестивалей. Если выскакивало фото с каракулями на заднем плане, я, не разглядывая, загонял его в память.
      На следующий день была суббота, и Винченто, слава Богу, отсутствовал, но Томми сунул в студию любопытный нос. Я предложил ему сделку. Я отпускаю его на весь день. За это он приносит завтрак в палату, всем встречным говорит, что я хандрю, и заказывает мне в городе несколько деталей и инструментов, в том числе паяльник и портативный вольтметр. Я сочинил, что хочу собрать действующий трансформер. С равным успехом я мог бы сообщить этому недоумку, что строю бомбу, чтобы взорвать Крепость. Томми было абсолютно наплевать. Дженна права, она интуитивно чувствовала безликую угрозу, исходящую от этого типа.
      Когда человек демонстрирует, что его ничего не колышет, то, скорее всего, присутствует вещь, которая выводит его из себя. Или даже превращает в оборотня.
      К полудню я покончил с сибирским роком и занялся видами городов, отчетами риэлторов и фотовыставками чернушных художников, тяготеющих к подвалам и чердакам. А воскресным утром, массируя уставшие глазные яблоки, я понял, что не в состоянии пересмотреть такую груду материалов и сделать внятные заключения. И я обратился за помощью. Я вышел на двух своих сетевых приятелей. Один промышлял перепродажей пин-кодов и двигал на американский рынок их же софт, но сварганенный в России. Другой приятель активно суетился на ниве порнодизайна и, по совместительству, чемпионил в парочке сетевых баталий. Я пообещал обоих щедро отблагодарить и разделил работу на троих.
      Знаток софта обнаружил и отметил два совпадения с третьим рисунком малыша.
      Целое здание, разрисованное от души во все цвета радуги, отданное властями под молодежный клуб. Где-то в Подмосковье. Художественные студии, выставки инсталляций, бар, скорее смахивающий на опиумный притон, и полутемный танц-пол в подвале.
      Бомбоубежище в Перми, превосходная бетонная арена для соревнований стилей. Как гласила журнальная заметка, тридцать лет назад бункер собирал вокруг себя местную «систему», затем остепенившиеся хиппари уступили монолит панкам, а теперь журналист затруднялся определить идеологический стержень поклонников. Интересующий меня узор был нанесен под козырьком, в таком месте, где его было бы крайне непросто замалевать другим художникам. Для такого дела понадобились бы высокие козлы, и работать пришлось бы лежа на спине.
      Но кто-то ведь работал.
      Мой второй знакомый, дизайнер, напечатал, что существуют программы поиска по аналогиям, и дал мне пару ссылок, чтобы не заморачиваться в дальнейшем. Лично он нашел три совпадения, а я, как лицо, наиболее заинтересованное, — целых пять.
      Если назвать это удачей, то и увесистый камень для утопленника — удачная находка.
      Я вызвал на экран карту страны, отметил все места, где встречались картинки Руди, или то, что на них очень похоже, флажками, с указанием дат публикаций. Даты были достаточно свежими, начиная от трехлетнего срока и до сегодняшнего дня. Гораздо сильнее меня потрясла география.
      Если на долю секунды принять за основу безумное предположение, что нам троим не почудилось, и в шести сотнях фотографий российской «наскальной живописи» действительно имеются плагиаты с работ малыша, то неведомый художник обладал солидными средствами и поистине космическим размахом.
      Он буквально исколесил Россию…
      Либо следует принять сумасбродную версию, что десяток обкурившихся пацанов и девчонок, от Калининграда до Хабаровска, сами, случайно, нарисовали одно и то же. Хотя повторить такое не под силу, наверное, и самому малышу.
      А в цвете смотрится красиво!
      Красиво и… страшно.
      Далеко не все творения малыша смертельно опасны, но до крайности нестандартны, это уж точно. Я пролистал в сети множество рисунков слабоумных детей, ничего похожего. Когда смотришь на его картину, возникает болезненное ощущение, что тебя затягивает внутрь, точно в водоворот. И глазу, действительно, не за что зацепиться.
      С пугающей легкостью он бесконечное множество раз повторяет мелкий узор, поверх которого струятся абсолютно хаотические образы. Возникает непреодолимое желание вглядываться до бесконечности, искать смысл, которого нет. Но смысл есть. Если не для самого художника, то для доктора Винченто, несомненно, смысл присутствует.
      Самая большая опасность как раз и заключается в том, что невозможно легко оторваться. Я вычитал, что в организме человека присутствует более двух тысяч колебательных систем. Самые явные — это работа сердечной мышцы, сокращения легких и магнитные колебания мозга. Изображения с периодически повторяющимися, контрастными элементами вызывают низкочастотный резонанс, что может привести к разладу синхронизации внутренних систем организма. Например, частота тока крови, и соответственно, работы сердца, составляет около одного герца. Теоретически, существует вероятность создания изображения с «доминирующей частотой захвата». Это не мое выражение.
      Покопавшись в материале, я, забавы ради, запросил поисковую систему по всем известным мне фамилиям. Результат меня почти не удивил. Фамилия Винченто встретилась мне трижды, и один раз — в соавторстве с Сикорски. Ни о каких милитаристских разработках речь, естественно, не велась. Напротив, сугубо милосердная тематика, рассмотрение некоторых аспектов изобразительного творчества у детей со слабо выраженной идиотией. Но один из материалов привлек мое внимание больше, чем другие. Формально, речь шла о применении гипнотерапии при угрозе ранних приступов эпилепсии.
      Никакого отношения к бедняге Роби. Лучше бы он дергался в припадках, чем поедать собственные сопли и париться в мокрых колготках. Продираясь сквозь дебри медицинских терминов, поминутно сражаясь с электронным переводчиком, я наткнулся вдруг на ссылку из совсем другого документа.
      «…В выборе цветового оформления кабинета и приемной следует проявлять максимум осторожности, особенно учитывая фактор детской повышенной возбудимости. Любое цветовое решение проецирует в мозг ребенка определенный эмоциональный вектор… Особенно осторожно следует применять композиции из полярных цветов…»
      Так, сказал я себе, все ерунда, дизайнерские заморочки, а вот это уже любопытно…
      «…Поскольку мы говорим о наложении пространственных спектров, следует упомянуть о вероятности появления в изображениях так называемого двойного смысла, своего рода вторичного ящика с совершенно иным характером вложения. Причем спрятанное изображение не подвержено прямой расшифровке мозгом, оно анализируется непосредственно, на подсознательном уровне. При случайном наложении результат сложно спрогнозировать, но несомненна угроза побочных психосоматических заболеваний. В ряде работ, однако, рассматривались методики расчета специальных поверхностей для лечебных заведений…»
      — Горячо! — сказал я. — Совсем горячо.
      «…Профессор Рабениц утверждает, что ему удалось преобразовать синусоидальное распределение яркости в список простейших команд, воспринимаемых объектом как собственные мысли и побуждения…»
      И все, ни слова больше.
      То есть множество слов, но совсем о другом. О том, как правильно расставить мебель, о пользе музыки и правильном дыхании. О человеке с такой фамилией я слышал впервые. Поисковая система выдала обескураживающий результат. Два десятка малозначащих работ и ноль биографических данных. Я принялся тыкать в каждую из обнаруженных сносок, но всякий раз ответ был один. Ошибка на странице, или требуемый файл не обнаружен. Создавалось впечатление, что загадочный профессор стер о себе все данные. Или это сделал кто-то за него. Чисто случайно не успели уничтожить ту маленькую ссылку.
      Я задал расширенный поиск, прошелся по всем известным мне Сетям. В этот момент зашла сестра сменить белье и позвала на ужин. Я уже занес палец над мышкой, чтобы отключить процессор, но в последний момент заметил, что осталась еще одна, не просмотренная страница. Там находилось маленькое газетное сообщение четырехлетней давности. Профессор Рабениц, лауреат и так далее, бывший сотрудник незнакомого мне научного центра, погиб в автокатастрофе.
      Несчастный случай. Соболезнования друзей. В числе присутствовавших на траурной церемонии — доктор Сикорски.
      Я ел омлет и не чувствовал вкуса. Итак, плоский рисунок на стене способен трансформироваться в набор подсознательных команд. Хорошее дело! Например, ненавязчивая такая идейка сунуть голову в петлю. Я посасывал йогурт и смотрел, как санитар кормит с ложечки Роби. Иногда, если пища ему нравилась, Роби кушал сам, не прибегая к помощи взрослых. Но процесс поглощения невкусного он с детской хитростью перекладывал на персонал. Он сидел, навалившись грудью на стол, вяло жевал, глазел по сторонам, и кусочки каши падали ему на укрытую клеенчатым слюнявчиком грудь. Его мужские, широкие ладони даже во время еды были измазаны красками и мелом.
      Куда деваются твои рисунки, Роби? — мысленно спрашивал я.
      Куда их уносят?
      Не дома же Винченто их развешивает! Но совершенно точно, что не в кабинете. Я неоднократно видел, как доктор выходит из твоей палаты с большой папкой и уезжает вниз на лифте. Возможно, Куколка права, и за подземной перемычкой, в корпусе «А», хранится много любопытного. Но на лифте спускают не только рисунки. Днем к корпусам «А» и «В», пока я гуляю в парке, не подъезжает ни одна машина, а вечером нас запирают по палатам. Окна палат выходят совсем в другую сторону, на хозблок. Однако и днем, если присмотреться, можно заметить кое-что любопытное, особенно после дождя.
      Если вечером прошел дождь, то утром возле намертво закрытых дверей первого корпуса виднеются следы узких колес. На таких тележках развозят белье и еду для лежачих по палатам. Или всякие медицинские аппараты. Неужели, Роби, у твоего сумбурного творчества имеются поклонники?
      Но в заплывших жиром голубых глазках Роби не найти ответа. Честно сказать, меня волнуют в большей степени не почитатели его таланта. Было бы крайне любопытно выяснить, откуда он взялся, наш художник. Его ведь привезли три года назад, в июле. Куколка помнит совершенно точно.
      Как раз тогда, когда на пустом оклахомском шоссе разбился водитель с сорокалетним стажем, профессор Рабениц.
      Возможно, Роби, вы были знакомы? Или были знакомы настолько хорошо, что профессор не хотел с тобой расставаться, и ему помогли врезаться в стоящий на обочине грузовик?

23. ПЕРВЫЙ В СПИСКАХ НА СМЕРТЬ

      Питер, насчет твоего санитара, Томми.
      Чуть не забыла, ха-ха! Мне непременно следует составить список всех, кого надо прикончить в первую очередь. Память барахлит, Питер, если я не запишу, то могу в спешке кого-то позабыть.
      Ха-ха! Дьявол, никак не могу сообразить, я писала тебе про Роби, или нет… Я ведь с тобой постоянно разговариваю, любовь моя, с кем мне еще разговаривать, как не с тобой? Никого больше на свете не осталось. Да черт с ним, с Роби, есть опасность поважнее. Я не имела права тебя оставлять с этим ублюдком, Томми Майлоком!
      Помнишь, ты пошутил насчет него, что Томми выгнали из гестапо за жестокость? Я сначала не поняла, что ты имеешь в виду. Ты ведь очень наблюдательный, Питер, различаешь многие мелочи, гораздо лучше меня. Мама говорит, это компенсация за неподвижность, вроде третьего глаза, наверное, она права. Он ведь не сделал ни мне, ни кому другому ничего плохого, этот Томми. И вряд ли он обычный санитар, нанявшийся в клинику через биржу труда, это точно. В Крепость не берут с улицы, все эти ребята проходят проверки, уж наверняка. Но весь вопрос в том, что именно в них проверяют перед зачислением в штат.
      Так же и с Дэвидом получилось. Мамочка мне сказала, что Сикорски чуть не хватил сердечный приступ, когда ему доложили о смерти Дэвида. Все тесты и интервью парень проходил «на отлично» и никаких взысканий не имел. Он к нам из армейской структуры пришел, точнее, не пришел сам, а его рекомендовали. Мамочка говорит, что подбором персонала занимается особая группа в министерстве, слишком велика ответственность.
      Но никто не мог запрограммировать, что Дэвид влюбится в замужнюю женщину, а потом она разведется и бросит их обоих: и мужа, и Дэвида. Она уехала с ребенком, а Дэвид считал, что это его ребенок. Вот как бывает, Питер, с ума можно сойти…
      Наверное, он и сошел с ума от горя. Он-то надеялся, что женится, уже потом нашли у него фотографии и письма всякие… Но мамочка, когда мы с ней подрались и опять помирились, она сказала, что санитар все равно бы не повесился из-за любви, мол, так бывает только в дешевых мелодрамах. Рисунки малыша он стащил заранее, и висели они спокойно у него дома, дожидаясь, пока жильцу не придет мысль о веревке…
      Вот и Томми Майлок. Он вполне мог показать отличные результаты при анкетировании. И почти наверняка его ценили на предыдущей работе. Кстати, милый, хочу, чтобы ты знал. Томми пришел в Крепость из психушки! Помни об этом и не вздумай что-нибудь ляпнуть.
      Я боюсь за тебя.
      Ты обозвал его гестаповцем на второй день, как он заступил на смену, весь такой тихий и послушный. Я присматривалась и ничего дурного не замечала. Человек как человек, крупный и немножко сутулый, почти лысый, непонятно, сколько ему лет, и глядит всегда куда-то в сторону. Ну и плевать, сказала я себе, не все же такие добрые, как Дэвид. Возможно, у него в семье нелады, или зубы болят, какое мне-то дело? А потом я случайно кое-что заметила, но тебе не сказала, не хотела пугать. Сейчас поймешь, почему.
      С того дня я его возненавидела. Теперь пришла твоя очередь удивляться, за что я так не люблю Майлока. Ты хоть и обзывал его, но, скорее, в шутку.
      Это такая мерзкая тварь! Если Господу будет угодно, чтобы я вернулась, я буду считать, что Господь разрешил мне его удавить…
      Он у меня первым в списке.
      Помнишь Бадди из четвертой палаты? Ну как ты можешь не помнить, нас не так-то много в корпусе. Ты, Питер, по сравнению с малышом Бадди — настоящий марафонец. Он ведь лежит все время, точнее лежал, пока его, неделю назад, не увезли. Ничего интересного не могу о нем сказать. Более того, не понимаю, какого черта доктор Сью с ним возилась. Лежит себе парень и смотрит в потолок. Я спрашивала маму, когда его привезли. Мама сказала — редкий случай эндогенного заболевания, рекуррентное депрессивное расстройство. Его болезнь запустили, и развился такой вот ступор, совершенно необычный в подростковом возрасте. Ну, ясное дело, что необычный.
      Разве в нашей клинике держат обычных? Зато Бадди был единственным, кого навещали родственники и к кому приезжали врачи из той клиники, где он содержался раньше. Мама сказала, что доктор Сью сначала не хотела его брать, но она, оказывается, очень крупный спец по психозам детского периода, и ее уговорили. Что-то у Бадди было не в порядке с энцефалограммой, какие-то пики неправильно распределялись. Не просто неправильно, а вразрез с привычным, для врачей, течением болезни. Наверняка поэтому Сикорски и дал добро, им показалось любопытным найти в Бадди парочку талантов. Но мышей убивать он так и не научился, не пел и не рисовал, лежал себе, как мертвый. Тоненький, голубоглазый, всегда аккуратно причесанный, под клетчатым одеялом. Когда его переворачивали или обтирали мокрой губкой, он кривил лицо и недовольно мычал. То есть что-то он чувствовал.
      К мальчику, под присмотром санитара, пускали мать и тех двоих медиков, что привезли его. Медики запирались в палате с доктором Сью, я слышала ее скрипучий бас. Когда привозили мать, никого из нас в коридор не выпускали. Это Крис мне рассказал, он ведь парень не злой, хоть и охранник. Он ее провожал и говорит, что женщина непрерывно плакала. А я глядела на этого Бадди и думала: какое счастье, что ты, Питер, можешь ездить на своей коляске, можешь говорить и даже любовью умеешь теперь заниматься! Это не потому, что я такая вульгарная, милый, а просто я представила себя на месте мамы Бадди.
      Это ужасно.
      Я видела его мельком, раза три, и никогда одного. Очевидно, его вернули назад, в прежнюю больницу,
      Так и не разобравшись, доктор Сью не смогла помочь. Моя мама сказала, что родители мальчика выкинули целое состояние, чтобы его вернуть. Когда я его видела в последний раз, в палате как раз находился Томми, новый санитар. Он вывозил мальчика наружу, в коридор, наверное, для каких-то обследований. Ты ведь знаешь, Питер, в палатах тоже висят камеры, и лысый гестаповец Томми о них тоже знает. Иначе как объяснить то, что произошло дальше? Он мягко и бережно переложил Бадди на каталку, затем вывез его в коридор. Меня он не видел, я читала в глубоком кресле, за решеткой поста. Кресло такое большое, что я забираюсь в него с ногами, и повернуто чуть боком, так что заметить меня невозможно, пока не подойдешь вплотную. Это ночные охранники так его разворачивают, чтобы никто не видел, когда они собрались подремать на посту. Томми вывез каталку в коридор, затем вернулся за чем-то в палату, и в эту секунду у Бадди свесилась вниз рука. Видимо, санитар ее забыл положить вдоль тела, она и повисла. Ничего особенного.
      Я навидалась, как у больных под наркозом после операций и руки, и ноги свешивались, невелика важность. Но тут произошло нечто неприятное, я замерла с книжкой в руке. Санитар вышел из палаты, прикрыл за собой дверь и положил что-то на нижнюю полку каталки, возможно, белье или часть аппаратуры. Достал связку с ключами и толкнул каталку к лифту. До лифта ему требовалось проехать каких-то десять ярдов.
      Рука висела. Я видела обтянутую халатом, широкую, слегка искривленную спину Томми и его складчатый, стриженый затылок. Он подхватил руку мальчика и закинул ему на грудь.
      Не успел тронуться с места, как рука снова упала. Тонкий бледный локоть со следами уколов.
      Санитар что-то буркнул себе под нос и снова вернул руку на место. Подъезжая к лифту, он вставил ключ в замок и слишком резко развернул тележку. Она двинулась по инерции, пол ведь очень гладкий, и стукнулась о косяк.
      Рука Бадди свалилась вниз в третий раз. В коридоре никого не было, в шаге у меня за спиной, на столике, валялись кроссворды, и светились на стене маленькие экранчики. На одном из них я видела собственную пустую палату, а на другом — наш коридор и спину Томми. Камера находится прямо под лампой и медленно крутится, влево-вправо. Охранник замкнул решетку с другой стороны и ушел вниз, что-то они там таскали тяжелое. Да и следить днем было не за кем. Лифт постоял открытым и снова закрылся. Томми воровато оглянулся на брошенный стул у поста и вдруг подхватил и перевернул неподвижное туловище, лежащее под простыней.
      Под простыней Бадди оказался совсем голый, теперь он уткнулся носом в плоскую подушечку и невнятно замычал. Наверное, ему стало нечем дышать. Он был очень худой и неестественно бледный, словно присыпан пудрой. Теперь вниз свесились другая его рука и правая нога. Мне стало жутко стыдно, Питер, но я не могла оторвать глаз. Я знаю, что должна была крикнуть, но тогда во мне еще не было той решимости, что сейчас, и кроме того, я увидела улыбку Томми.
      Он улыбался левой половиной рта, а правая часть лица оставалась неподвижной, точно индейская маска.
      — Как ты меня достал, говнюк! — Томми произнес фразу чуть слышно, но в глотке его клокотала такая ярость, точно готов был взорваться паровой хотел.
      Он сказал еще какую-то грубость в адрес своего пациента, подозреваю, что ухаживать за лежачим дело малоприятное, но обязанности свои санитар выполнял хорошо. Мальчик был вымыт и подстрижен, и от него не пахло ничем неприятным. Ты же знаешь, Питер, у нас с этим строго. Томми схватил одной ручищей парня между ног, а второй — за шею и встряхнул, точно тряпичную куклу. Боже, я испугалась, что гестаповец ему что-нибудь оторвет!
      Голова Бадди дернулась и вторично шмякнулась о подушку. Томми больше ничего ему не сделал дурного, ничего не сломал и не оторвал, мерзавец дозировал свою силу и действовал очень аккуратно. Я уверена, что на теле парня даже синяков не осталось. Санитар подержал его еще немного в том же положении, приподняв задницу мальчика над постелью. Он шевелил своей лапищей, словно играл с тем, что у Бадди между ног… Я сидела, вжавшись в кожаное сиденье, и боялась вздохнуть. Если бы я себя выдала, возможно, он прикончил бы меня на месте. Ведь тогда я еще не умела защищаться. Затем Томми перевернул мальчика, поправил ему волосы и вернул простыню на место. Они уехали на лифте вниз. Когда я набралась храбрости и поднялась на ноги, на спинке кресла остался след от моей мокрой спины.
      Теперь ты понимаешь, любимый, почему я тебе не рассказала. Теперь он ухаживает за тобой. Я знаю, что он бегает для тебя по магазинам, покупает электронику для ваших опытов, посылает деньги твоей тетке, но это ничего не значит. У Майлока имеется второе дно, с плохо подогнанной крышкой. Иногда, по неведомым причинам, эту крышку срывает, и никто не поручится, что внутри сидит пушистый кролик.
      Прости, Питер, что я не рассказала сразу. Я не хотела, чтобы ты его начал бояться и как-нибудь случайно себя выдал. А потом Бадди увезли, и пока меня оперировали, Томми приставили к тебе.
      Если он тебя тронет, я вырву этому лысому глисту глаза.

24. В НАЧАЛЕ СЛАВНЫХ ДЕЛ

      Я не боюсь Томми.
      Это так трогательно, что Куколка обо мне заботится. В ней много хорошего, но насчет Томми могла бы не беспокоиться. Потому что с ним давно покончено. Я никогда бы не взял на себя грех лишить человека жизни за просто так, из удовольствия, но Томми мне многое рассказал о себе. Я приказал ему, и сам пожалел. Слишком много такого, что привело бы его на электрический стул, или сулило бы лет двести тюрьмы. Но в том-то и дело, что никто не осудит Томми, кроме меня. Он не преступник, он выполнял свою работу, находясь внизу пирамиды начальников.
      Томми — всего лишь ядовитая присоска на щупальце осьминога, одна из тысяч присосок. Он порядочная скотина, этот Томми, но до гестаповца, я полагаю, ему далеко. А называл я его так, чтобы Куколка держалась подальше. У нее частенько от недостатка общения возникали нелепые позывы таскаться следом за персоналом и предлагать свою помощь. Иногда это бывало очень полезно и помогло мне многое узнать, но после того, как я начал внедряться, я постарался, чтобы она поменьше контактировала с некоторыми людьми. Возможно, Куколке не почудилось, и Майлок является латентным гомосексуалистом. Ничего не имею против, по крайней мере, мне наплевать. Ко мне он не испытывал ничего подобного. Скажу больше: когда он не плавал в своих, возможно, что и кровавых, мечтах, он испытывал ко мне чувство сродни мальчишескому соучастию. Это мне в нем и понравилось. В нем имелось то, что я мог раскачать.
      Ко многим психическим процессам мне тяжело подобрать термины, тем более на английском языке, хотя последнее время я ловлю себя на том, что почти прекратил думать по-русски. За последние два месяца, пока Куколка в бегах, я перевернул горы литературы и начал кое-как разбираться в терминологии. А тогда действовал скорее по наитию.
      А разве не все, что мы делаем, совершается по наитию? И что такое логика, как не дитя ошибок?
      Но я плевал на их логику. И потому все получилось, как надо.
      Теперь о Томми. Чтобы добраться до личного компьютера доктора Сикорски, он не годился. Томми качественно делал свою работу и наверняка прошел не один уровень допуска, чтобы работать в Крепости. Он был жутко одинок, но дело не только в сексуальных склонностях. В Америке полно одиноких людей, возможно, их даже больше, чем в России. Потому что здесь не собираются вокруг бутылки на коммунальной кухне. Миллионы одиночек, рвущихся излить душу в Сети, это ли не подтверждение тотального одиночества?
      Тупая внешность и интеллектуальный уровень Майлока вряд ли могли привлечь к нему интересную женщину. Что касается мужчин, то, в лучшем случае, он мог надеяться изредка покупать себе неразборчивых наркоманов. Потому что, вдобавок, изо рта у него плохо пахло. И сам он вонял и потел, хотя на работу приходил чистый и выбритый. Когда он наклонялся ко мне, чтобы помочь переодеться, я задерживал дыхание. Если бы я очень захотел, я мог бы устроить забастовку и потребовать, чтобы Майлока от меня убрали.
      И чего бы я добился?
      Дэвид уже умер, хотя в Крепости это тщательно скрывали. Мне назначили бы нового, несмышленого помощника, и пришлось бы убить уйму времени, чтобы начать взаимодействовать. С Дэвидом у нас была разработана целая система знаков, мы пользовались эзоповым языком, только нам двоим подвластным арго. Мы договаривались на мелкие проделки. Например, покупали несколько десятков бутербродов, выезжали на площадь перед кампусом и принимались их раздавать студентам, совершенно бесплатно. Вокруг нас мигом собиралась голодная толпа, движение застопоривалось, машины начинали гудеть…
      Если это не дружба, то я не знаю, что еще можно назвать этим словом.
      Томми Майлок никогда не заменит мне Дэвида, но менять его я не собираюсь. Я достаточно много вложил в его воспитание. Он привык к моим скромным требованиям, а я неоднократно проверял его на предмет честности. И ни разу не сумел его подловить. Я имею в виду те мои заказы, которые я не мог или не хотел получать по почте.
      Томми пронес в Крепость необходимые детали, из которых я собрал два компьютера, неподконтрольных Пэну. Я перестраховался, потому что не имел доскональной информации о системах электронного слежения. После компьютеров я заказал Томми следующий ряд электронных компонентов и собрал электронную отмычку для кодовых замков. Чертежи мне прислали по Сети, и принципиальная схема оказалась крайне простой. Затем я все усилия направил на внедрение в базы данных Крепости, но тут меня ожидало полное фиаско. Я не продвинулся ни на шаг, хотя обзавелся к тому времени классным софтом и для практики, шутя, влезал в системы аэропортов.
      Крепость не контактировала по сети с внешним миром. Точнее, контактировала на уровне хозяйственной деятельности. Позже я узнал, что их головное ведомство, остерегаясь взломов, провело строгое разделение между машинами, обслуживающими научный процесс, и вспомогательными компами. Машины, с которых осуществлялась внешняя связь, не хранили в базах ничего интересного.
      Поскольку у Майлока не было доступа в административный корпус, я не мог рассчитывать на его помощь. Я мог его заставить, и он бы пошел, взломал двери, но тут же лег бы с простреленной башкой.
      Мне нужен был человек, разбирающийся в схемах электроснабжения и сигнализации. Мне нужен был выход на главного инженера или главного техника всей конторы. Майлок не знал, кто заправляет энергетикой, и ничего глупее, чем послать его с расспросами, я придумать не мог. Зато я вспомнил, как Барков рассказывал мне об аварии, что случилась во время сильной грозы. Тогда «выбило» весь корпус, и починили только к утру. Так получилось, что электрики работали под носом у Владислава часа три, меняя выгоревший кабель. Наверняка, он запомнил кого-то в лицо. На технический этаж мне не попасть чисто физически, тут никакой гипноз не поможет; лифт просто не отреагирует на мою карту доступа, а лестница перекрыта с той стороны.
      Значит, оставалось посвятить Баркова, изобразить утренний пикник у выхода из тоннеля, и если он узнает кого-то из электриков, взять этого человека «в разработку».
      Посвятить Баркова, сдвинутого, полусумасшедшего рокера и бывшего наркомана…
      Несколько дней я привыкал к этой мысли. Мы и так достаточно откровенно с ним балагурили, Владислав не скрывал «горячей любви» к своей кураторше, почтенной мадам Сью. Но одно дело — хохмить или даже критиковать, а совсем другое — сподвигнуть больного человека на преступление.
      Я думал. И придумал. Ведь Барков почти телепат, вот пусть сам все и сообразит. Пусть первый ко мне подойдет и спросит. Не могу же я против невротика внушение применять!
      Еще два дня мы, на пару с Владиславом, встречались в моей студии, жевали напротив друг друга в столовой, он поглядывал на меня, хмыкал и молчал. Потом заговорил. — У тебя есть что-то, — сказал он.
      — Что-то?
      — Да, что-то тайное. Ты спрятал это и каждый день перекладываешь. Боишься, что найдут. Тебе станет легче, если с тобой будет бояться кто-то еще.
      — Мне станет легче, это точно. Но не станет ли тяжелее тому, кто разделит со мной страхи?
      — А ты проверь, — невозмутимо предложил он.
      — Чур потом не ныть, — предупредил я. — Без базара.
      — Проще показать, чем рассказать. — Яволь. Назначь мне свидание, крошка! Секунду я обдумывал, как нам обмануть Сэма и Александра.
      — Приходи после ужина, когда инженеры уйдут. Я скажу Винченто, что мы решили вместе сочинить песню. Он разозлится, что не согласовали, но на это клюнет.
      — Представляю эту песню, — поморщился Барков, — Мои крутые слова, про кокаин, и твое карканье…
      — Карканье? — от возмущения я чуть не подавился спаржей. — Ты назвал мою речь карканьем?! — Я назвал карканьем, — понизив голос, сообщил Барков, — то, что у тебя проскакивает между слов.
      Тут я окончательно избавился от спаржи, не заботясь о чистоте тарелки. — Ты хочешь сказать, что слышал?..
      — Я много чего слышу. Например, слышу, что у тебя в башке последние дни сквозняк почище моего. И если ты не поделишься сквозняком, даю зуб, что снесет крышу! Я такого навидался, поверь мне, заморыш!
      На кличку я не обиделся. Это у нас привычные формы обращения. Влад, когда в хорошем настроении, зовет меня заморышем, а я его ласково называю метрономом. Потому что стучит ногой.
      — Ты слышал, но ни разу не сказал? Это… Это может быть опасно.
      — А мне в кайф, — ухмыльнулся «метроном». — Я думал, что это нервное. Ты сам-то замечаешь?
      — Приходи в восемь, — сказал я и выехал из-за стола.
      Вечером я на всю мощь включил магнитофон и дал ему посмотреть кусочек файла с моим личным делом. Барков не стал спрашивать, как я его раздобыл. Он походил по комнате, притрагиваясь к аппаратуре, дергая себя попеременно то за ухо, то за нижнюю губу.
      — Это все?
      — Нет, — честно признался я.
      — Есть про меня? Это ведь я, сто одиннадцатый?
      — Про тебя нет, но есть другая папка, с директивами за прошедший год.
      — За нами сейчас следят? — вдруг спросил он, незаметно кивнув на глазок камеры в углу.
      — Следят, но не слышат из-за музыки.
      — Какие еще директивы?
      — Ну… Я неверно выразился. Там обрывки документации, нечто вроде программных установок. Примерно такие выкладки существуют для менеджеров в крупных корпорациях.
      — Дашь взглянуть?
      — Сначала скажи, что ты об этом думаешь.
      Барков перестал кружить, уселся напротив и начал раскачиваться, как ванька-встанька. Он прижал обе руки к груди, точно баюкал ребенка, и размахивал торсом со все возрастающей амплитудой.
      Он качался, а я ждал, что ворвется дежурный санитар или вызовет врача. Но ничего такого не произошло, наверное, дежурный неплохо представлял, как выглядит настоящий припадок Баркова.
      — Я думаю, что всем нам жопа, — не переставая качаться, прохрипел мой проницательный товарищ. — Вытянут, что сумеют, высушат и зашвырнут, как пользованный гондон. У тебя свистит в башке, заморыш. Поделись сквозняком…
      — Ты узнаешь в лицо тех, кто чинил проводку во время грозы?
      — Вот оно что… Хочешь им разводной ключ на клеммы кинуть?
      — Вроде того, — в который раз я подивился фантастической прозорливости «маятника».
      — Так силовая не здесь, — хихикнул Барков. — Она там, за щелью, снаружи.
      — Это неважно. Ты поможешь мне?
      — Что помочь? Пожар? Взрыв? — Владислав легонько щелкнул меня по носу. — Я свое отбегал, заморыш. Я хочу тихо сочинять песни и ловить кайф оттого, что их слушают. Потом я сдохну, и мне будет до фонаря, что творят эти мудозвоны.
      — Так тебе наплевать на это? — Я кивнул на экран. — Я не буду ничего взрывать. Я хочу узнать, чем заняты в других отделах. Тебе наплевать, что от твоих песен люди в петлю лезут?
      — Болтовня! — не очень решительно отрубил Барков. — На рок вечно катят бочку. На то и искусство, чтобы трясина не застаивалась!
      — Как хочешь. Сам разберусь, и сам выберусь отсюда. — Я вытащил дискету, стер запись и выключил компьютер. Внезапно я почувствовал жуткую усталость. Какого дьявола я связался с этим великовозрастным хлюпиком?
      — Петя, а Петя? — совсем другим тоном позвал Влад. — Так ты же выездной. Ты же можешь просто сбежать от Томми, во время каникул. Отнеси диск в полицию или в газету. Те зубами ухватятся, гадом буду!
      — Ты же не тупой, Барков, а прикидываешься… — Я повернул к двери, спорить с ним больше не хотелось. — Ты на каком языке стихи-то пишешь, Влад? Мне казалось, что на русском. Так кто ты, после этого? Ладно, топай, а то отбой скоро…
      Не оборачиваясь, я выкатился в спальню, нащупал пульт телевизора. Техасцы давили Аризону в отборочном матче. Стадион раскачивался от воплей, комментатор орал, будто с него живьем сдирали кожу. По второму каналу ведущая встречалась в студии с интересными людьми. Там был мужчина с членом в четырнадцать дюймов и девушка с естественной грудью седьмого размера.
      Я еще раз переключил. Скопище юристов с серьезными лицами обсуждали, считать ли сексуальным домогательством, если мужчина в транспорте рядом с женщиной листает журнал «Дикие кошечки»?
      — Петя, ты пойми, — Барков заслонил телевизор. Его физиономия дергалась сразу в трех направлениях, в глазах стояли слезы. — Я ведь псих, недееспособен. Они меня мигом упрячут, если что. Ты мне можешь обещать, что мы прорвемся домой?
      — Российское посольство, — сказал я. — Это максимум обещаний.
      — Да хрен с ним, с песнями! — Он махнул рукой. — Найду я тебе электрика, только ты из меня говно не делай, лады?

25. ЛИШНЕЕ СЕРДЦЕ

      До девяти лет я верила в аварию. До девяти лет я верила, что папочка погиб в аварии на химическом заводе, и из-за аварии я родилась такой, какая я есть. Мама получила такую замечательную страховку. О, Питер, я ведь чувствовала себя настоящей миллионершей! Помнишь, когда Дэвид возил тебя в галерею и Музей искусств, и меня отпустили с вами?
      Мы смотрели картины, а потом хотели поесть мороженого, но оказалось, что закончились деньги. А у Дэвида мы постеснялись попросить, плюнули и купили один шарик на двоих. А Дэвид намеревался тебя поругать, потому что тебе не положено много сладкого, но я его уговорила. Я его два раза чмокнула, а ты обиделся! Да, да, не спорь, я прекрасно видела, что ты приревновал. Так что не выделывайся, Питер, и не притворяйся святошей, ты такой же мужчина, как все остальные! Ты дулся целый час, пока я не поцеловала тебя в губы и еще в каждый глаз. Ты заявил, что если я все крупные проблемы вроде покупки мороженого, собираюсь решать при помощи поцелуев, то надолго меня не хватит. Я сначала решила воспринять это как оскорбление, но разве на тебя можно долго сердиться?
      А хочешь честно, Питер? Раньше я бы тебе ни за что не призналась, но мне страшно нравится, что ты меня ревнуешь. Оказывается, это так сладко! Я и представить себе не могла, как это чудесно, когда мужчина впадает из-за тебя в ярость. Наверное, я извращена? То есть я, безусловно, извращена, раз связалась с тобой. Можешь обижаться, так тебе и надо.
      Помнишь, мы сидели с тобой в парке и мечтали поехать в Чили, смотреть, как бьют горячие гейзеры, а еще я поклялась тебе, что вырасту, заработаю денег и свожу тебя на карнавал. Тебе в тот день исполнилось пятнадцать, санитары переодели тебя в белую рубашку с галстуком.
      Боже мой, я плачу, Питер! Ты был такой красивый, я держала зеркало, чтоб ты мог увидеть себя в галстуке, ты был как настоящий бакалавр, с ума сойти. Доктор Винченто даже разрешил, в честь Дня рождения, налить нам шампанского, а мне доверили ножницы, чтобы состричь твои завитушки на ушах. Мне очень нравится, Питер, что ты кудрявый, я не возражала бы, если бы ты отрастил настоящие длинные кудри, как у девчонок. Ничего в этом излишне женственного нет, уж поверь мне. Я знаю, ты немножко стесняешься своих локонов. Но я-то женщина, поверь мне, это очень красиво, гораздо приятнее, чем одинаковые стриженые затылки.
      Они переодели тебя в белую рубаху со стоячим воротничком и на галстук прицепили настоящую золотую заколку, подарок моей мамы. Охранники скинулись тебе на новый монитор, такого огромного нет даже у Сикорски. Утром приехали обе свободные смены и прятались, чтобы ты не заметил, чтобы выйти неожиданно. Ведь тебя все любят, Питер, ты даже сам не представляешь, насколько. Держу пари, ты и не подозревал, что столько людей захотят тебя поздравить. И совсем не потому, что ты помогаешь им решать задачи, или находишь нужные поправки в законах, хотя Франсуа всем подряд твердил о том, как ты решил за его сына какой-то там аналитический курс…
      А сам Сикорски подарил тебе новые колонки к компьютеру и пульт для спецэффектов. Можешь на меня обижаться, но я заметила, что ты чуть не заплакал в то утро, глаза у тебя были красные. Все-таки замечательно, когда тебя не забывают, правда? Я помню, ты рассказывал, как в России про тебя вечно забывали. Ты сидел среди разноцветной горы подарков, а потом Дэвид погасил свет, и мы хором запели. Наш повар принес из кухни торт со свечками, и я помогала тебе их задувать. Вот видишь, я все помню, не верь им, если они скажут, что я сошла с ума.
      Мне вот до ужаса любопытно, запомнил ли ты, какое я платье тогда надела, ради тебя? Если бы не твой праздник, я ни за что бы не отважилась нацепить розовое открытое платье и туфли, я бы умерла от стыда, это точно. Кто в наше время ходит в платьях? Только актрисы при вручении «Оскаров»!
      Милый Питер! Я опять несу всякую чушь вместо того, чтобы потратить время со смыслом. Но кто знает, что такое смысл? Может быть, то, что я пишу обо мне и о тебе, и есть самое важное?..
      Когда я перестала верить в папину смерть, мы переехали в Крепость. Здесь меня еще четырежды оперировали, последний раз за два месяца до нашего знакомства. Сикорски шел на оперативное вмешательство, когда не оставалось других средств. Так что я его не обвиняю в лишней кровожадности. Милый Питер, я так не хочу делать тебе больно, но ты должен это знать, иначе тебе не понять дальнейшего. Помнишь, когда мы с тобой были близки…
      Нет, нет, к черту! Когда мы с тобой занялись любовью, ведь это так называется, правильно? Нельзя сказать, как говорят во всех этих фильмах — «мы трахались», потому что ты у меня первый и, скорее всего, единственный мужчина, и все было по любви. Хочешь честно? У тебя было во время близости такое лицо, я испугалась, что ты сейчас потеряешь сознание. Или начнется припадок, и что я тогда скажу? Да, я улыбалась, мне почти не было больно, но стало совсем не смешно, когда я открыла глаза. Помнишь, ты спросил, как тот шут в кино: — У нас будет бэби, крошка? Я тогда шлепнула тебя по физиономии, легонько так, я ведь боялась сломать тебе шею, и сказала, что эти проблемы я беру на себя. На самом деле…
      На самом деле, когда я лежала после операции, я кое-что услышала. Они думали, я сплю, кроме того, они привыкли считать меня ребенком. Они изучали меня шестнадцать лет, и я ни разу не принесла им серьезных хлопот, вроде того парня, что цветастой мазней смог отправить человека в петлю.
      Я проснулась с этим поганым железным привкусом во рту, какой всегда бывает от полного наркоза. Гадкое ощущение, сутки после наркоза то забываешься, то очнешься ненадолго, начинаешь говорить и проваливаешься на полуслове. Я открыла глаза и поняла, что почти не могу дышать, так болело в груди, и так туго меня забинтовали. Обе руки лежали привязанные, и с двух сторон стояли капельницы. В остальном я чувствовала себя классно, намного лучше, ведь до этого у меня пульс скакал от сорока до полутора сотен. То начинались дикие приливы к голове, я хватала ртом воздух и походила на вареную свеклу, а минуту спустя Куколка уже напоминала белизной маринованную рыбу.
      Питер, помнишь, я показала тебе шрамики, я так хотела, чтобы ты меня пожалел, а ты вместо этого спросил, по поводу чего была операция. Я тогда точно лицом стукнулась о стеклянную дверь. Никогда мамочка не обсуждала со мной такие темы. Они говорили, что немножко надо подправить, и я не спорила. Потому что сама чувствовала — пора подправить, так было худо. Мамочка сказала, что не совсем в порядке аорта, что-то там внутри перекрутилось и препятствовало нормальной работе сердца.
      — Ты почти здорова, — успокаивал меня Сикорски. — Не сравнить с тем, что было раньше. Полчаса работы, и сможешь пробежать марафонскую дистанцию!
      Хорошо, что ты не видел меня до операции. Куколка хваталась за стены и замирала, словно девяностолетняя старуха… Я очнулась, сделала первый робкий вдох. Жутко стреляло в груди, но пульс не менялся. И я сказала себе: о'кей, Куколка, мы еще побегаем! И собралась уже открыть глаза, но тут за ширмой заговорили, и я прикусила язык.
      Им следовало быть осторожнее. Им следовало учитывать, с кем они имеют дело. Обычный человек должен был бы спать еще два часа, не меньше…
      Разговаривали Сикорски, Сью и двое чужих мужчин. Возможно, они принимали участие в операции. Я догадалась, что они разглядывают рентгеновский снимок. Один из чужих спросил, какие перспективы, другой чиркнул зажигалкой, затем раздался звук открываемой форточки.
      — С почкой проблем не возникло, — ответил Сикорски. — Обратный синтез прошел успешно.
      — Но почкой вы занимались в трехлетнем возрасте.
      — Однако маткой мы занимались лишь год назад! — возразила доктор Сью. — Легко проследить. Никаких следов регенерации.
      Доктор Сью заметно нервничала. Слава Богу, я знала их обоих достаточно хорошо, чтобы по голосу понять — что-то идет не так, как они хотят. Тут я прислушалась изо всех сил. Я почти ничего не понимала в их болтовне, но женскую анатомию уже представляла неплохо. Что они сделали с моей маткой? Почему мне об этом ничего не известно? Я стала вспоминать предыдущую операцию. Вроде бы, речь велась о камешках в желчной протоке… Почему-то меня здорово зацепило это небрежное упоминание о детородных органах. Я бы пропустила мимо ушей, если бы речь шла о легких или печени. Надо так надо, докторам виднее.
      Но матка… Что еще за регенерация? Я ведь еще не стала женщиной, а психанула так, будто мне сообщили о смерти ребенка. Если бы я не лежала, упакованная в бинты, то не удержалась бы, сорвалась бы с места и подняла бы крик…
      За ширмой пошелестели бумагой, затем скрипнул зажим, это перед светящимся окном меняли рентгеновские снимки. Наверное, доктора спровадили реанимационную сестру, которая всегда наблюдает за приборами после операций. Никому и в голову не могло прийти, что пациентка проснется. Им не терпелось обсудить достижения по вскрытию Дженны Элиссон. Кто-то из чужих сказал: — Следует признать, Пэн, кровеносная система нестабильна. Вы применяете модуляторы не реже раза в неделю, ведь так?
      — Мы уповаем на гормональную стабилизацию. — Сикорски произнес эти слова почти жалобно, будто провинился в чем-то.
      — Взгляните на клапан, — стук карандаша по стеклу. — Второе сердце почти сформировано, мы успели буквально в последнюю минуту. И это вы называете стабилизацией?
      От волнения я перестала дышать.
      — Возможно, Эллисон права, и следует назначить химиотерапию? — голос Сью.
      — Ваше мнение, Хэнк?
      — О каких гормонах тогда речь? Мы еще больше запутаемся…
      — Вот именно, — вздохнул Сикорски. — Я не стал бы столь драматизировать. Основная проблема: мы не представляем, что полезет в следующий раз.
      — По крайней мере, — сиплый голос Хэнка, — вы Разработали формулу для яичников?
      — Да. Потомства у нее не будет, это однозначно. Хотя вы знаете, что я против!
      — Пэн, этот вопрос мы уже обсуждали, — встрял второй мужчина. Я слышала, как он выпустил дым из легких и затушил сигарету. — Вы хотя бы приблизительно представляете, как выглядит на сегодняшний день ее ДНК?!
      Сикорски промолчал. Вступилась Сью:
      — Доктор Элиссон справедливо полагает, что при отсутствии поддержки картина схожа с лучевым поражением. В операции на половой сфере нет необходимости. Девочка, по сути дела, мутант, и детей не сможет иметь в любом случае. Может быть, подождем?
      — Чего вы подождете? Дождетесь, что она надумает завести дружка?
      — Она не так воспитана, чтобы кидаться на парней.
      — Но она не гермафродит. Если вы не намерены держать ее в клетке, то рано или поздно она залетит.
      — За пределами Крепости ее всюду сопровождает мать, а контакты с персоналом абсолютно исключены.
      — Относительно медиков я не сомневаюсь, но у вас свободно разгуливают половозрелые пациенты-мужчины.
      — Дженна контактирует только с двумя, из подразделения мистера Винченто. Оба психически нездоровы, но к сексу равнодушны. Кроме того, Хэнк, здесь им негде уединиться, территория под контролем…
      — Вернемся к вопросу через пару месяцев, — припечатал незнакомый мужчина, — когда пройдут последствия операции. Я лишь хочу вам напомнить, что пока не найден оптимальный режим модуляторов, даже незначительная опасность беременности может свести насмарку всю работу…
      — Зигфрид сейчас обкатывает новую формулу, — Сикорски откашлялся. — Через пару месяцев мы будем готовы опробовать шимпанзе.
      — Пэн, обезьяны не успевают размножаться, с такой скоростью вы их отстреливаете! Шучу, шучу…
      Они пошли по коридору и говорили еще долго, но я их уже не слышала. Пришла сестра, на пульте она заметила по приборам, что я проснулась, стала менять банки в капельницах. Я запомнила одно — детей не будет.
      У меня не будет детей. Как приговор, как взмах заточенной секирой.
      Странное дело. До того дня я особо о детях и не задумывалась, тут бы самой в живых остаться, когда вдруг темнеет в глазах, и валишься людям под ноги. Но теперь я задумалась, и чем дольше я анализировала, тем обиднее мне становилось. Я ведь читала, что в мире множество здоровых с виду женщин не способны рожать. Но в том-то и дело, что они здоровы, у них имеется куча других радостей. Питер, только ты не подумай, что я тебя использовала, я люблю тебя, ты такой замечательный!
      Не буду скрывать, я немножко перепугалась, когда тебя увидела. Не потому, что ты внешне страшный, совсем нет, а просто я не знала, о чем говорить с человеком, который… Который в таком состоянии. Я сначала просто жалела тебя, жалела, что тебя оставили в роддоме. Я тебя жалела до той поры, пока ты не решил мой кроссворд. Помнишь, я принесла тебе один, затем другой, затем всю пачку? Я читала вопросы, а ты сразу отвечал, и ошибся только один раз, ты не угадал какой-то приток Ганга. Господи, я про Ганг-то впервые в жизни услышала! И тогда я стала смотреть на тебя другими глазами. А потом ты решал по телевизору шахматные задачи, и Сью сказала, что Каспаров против тебя мальчишка, и санитар Дэвид подтвердил, он тогда еще был жив. Я, к стыду своему, не знаю, кто такой Каспаров. А ты улыбнулся и сказал, совсем как взрослый, что девушке совсем необязательно быть ходячим словарем.
      На кого-нибудь другого я бы обиделась, это точно. Ведь это дискриминация по половому признаку, Питер! Но на тебя я обидеться не смогла. Тем более, все знали, откуда ты приехал, там у женщин гораздо меньше прав, чем у мужчин. А потом они показывали тебе уравнения, на шестнадцати листах, и ты повторял по памяти. Мама мне рассказала. И про призы в лотереях, денежные переводы за интеллектуальные игры, и про то, как ты выиграл конкурс составителей обучающих программ для детей-инвалидов…
      Меня долгое время удивляло одно. Как же ты не обижаешься, что при всех талантах остаешься инкогнито для внешнего мира? Я теребила тебя бесконечно, а ты только усмехался. Ведь с тобой неоднократно хотели встретиться устроители шоу и те парни, из корпорации, для которых ты написал сразу три программы. Они перевели деньги и хотели пригласить тебя в постоянный штат, а вместо тебя поехали Сикорски и младшая сестра Сью. Я тогда только узнала, что эта тетка из административного корпуса считается твоей новой матерью. Они поехали и привезли тебе кучу подарков.
      Я знаю Пэна много лет и сразу заметила, что он недоволен. То есть он свое недовольство умело скрывал. Он раздражался, потому что допустил промах и позволил тебе водить дружбу в Сети и участвовать в соревнованиях. Он никак не ожидал такой популярности, но остановить тебя уже не мог, потому что иначе прервались бы ваши научные эксперименты. Вот и приходилось всячески оберегать тебя от контактов.
      Чтобы ты выполнял заказы Крепости.
      Помнишь, Питер, как ты верил, что участвуешь в программах психологической поддержки?
      Тогда я сказала себе — вот тот парень, что мог бы стать отцом моих детей. Наших детей.
      Я даже размечталась, что смогу тебя после совершеннолетия забрать из Крепости, и к тому времени изобретут какие-нибудь новые протезы, и мы сможем купить дом в Джексонвилле, по крайней мере, там я хоть кого-то знаю… Знала когда-то. Я ведь так немного успела повидать, даже по сравнению с тобой. Я люблю тебя, Питер.
      А потом мы полетели с мамой на курорт, к океану. Целый месяц! Господи, какая я была счастливая, я почти забыла о своем уродстве. Правда, мне никогда уже не суждено носить открытые купальники, и нельзя загорать, и ходить без солнцезащитных очков. А еще мне нельзя переохлаждаться, и глотать соленую воду, и ударяться, и еще много чего не положено… Они же никогда толком не представляли, что мне может навредить. Но все равно, несмотря на запреты, я чувствовала себя настоящей голливудской звездой: никаких душных палат, запертых дверей, и столько улыбающихся лиц вокруг! Когда вернулись, меня проверили. И сразу начали готовить к новой операции, все пошло по старому. Мамочка пришла ко мне и делала вид, что все в порядке. Это ерунда, это в последний раз, повторяла она, но я понимала, что она лжет, и мне это было больнее всего. Лучше бы они резали меня без наркоза.
      — Что у меня опять выросло? — спросила я. Она сделала вид, что не поняла вопроса, но вся побелела.
      — Мама, что у меня опять выросло лишнее? Еще одна почка, или желудок?
      — Откуда ты знаешь? — Она растерялась, но быстро взяла себя в руки.
      Мама у меня — настоящий профессионал, ее не так-то просто смутить. И у нее, в отличие от меня, никогда не дрожат руки. Может немножко дергаться глаз, или появляются капельки пота над верхней губой, но руки не дрожат. Сикорски, когда не в себе, он прячет руки в карманах, чтобы никто не видел, как он трет пальцы, словно сдирает старую ороговевшую кожу. Мамочка держит руки на коленях, ногти у нее всегда ровные, коротко подстриженные, а кожа на ладонях почти белая от специальных составов.
      Я старалась не глядеть на ее руки, чтобы не представлять, как она выглядит в шапочке и маске. Мама не участвует, когда оперируют меня, наверное, так положено по врачебной этике. А может быть, она боится, что случайно дернет рукой…
      Я представляю, как мамочка поднимает ладони, и ей надевают тонкие перчатки, а затем вспыхивает лампа, что не дает тени, и для того, кто привязан к столу, остаются только висящие в белизне глаза. Внимательные и холодные, как глаза боа, загнавшего в трясину дрожащего детеныша тапира. Змея неторопливо кружит возле увязшего в тине зверька, слушает заполошную трескотню маленького сердечка. Она не торопится, она получает удовольствие от охоты…
      Поверх розовых резиновых перчаток скатываются капельки крови. Кровь стекает, а промежутки между резиновыми пальцами становятся почти черными, но блестящее лезвие держится крепко и точно по нанесенному рисунку входит под кожу… Затем одни нависшие над разрезом глаза встречаются с другими, шапочки удовлетворенно кивают, а розовая перчатка опускается вниз. Две пары глаз пристально разглядывают трепещущий живой комок, что-то невероятно увлекательное, что-то лишнее, рудимент… Я слышала, как доктор Сью сказала, что мамочка прекрасно оперирует.
      Мама пообещала, что обо всем со мной поговорит. Раз уж я и так подслушала, то нет смысла скрывать, они просто хотели меня поберечь. Пока я стану взрослой.
      И она сдержала слово, Питер. Наполовину. Она не была моей настоящей матерью.
      Она была носителем.

26. САМЫЕ НЕЗАВИСИМЫЕ ЖУРНАЛИСТЫ

      — У тебя новости, — заявил Барков, едва я приехал в столовую. Я кивнул Марго и подвинул соседу тарелку с хлебом. Под тарелкой лежала магнитная карта.
      — Ты уверен, что сработает? — несмело спросил он.
      — Спрячь, — посоветовал я, вгрызаясь в персик. — Или забоялся?
      — Я свое отбоялся, — хмыкнул он, разглядывая заветный квадратик. — Это у тебя в башке сквозит, будто ты призрак встретил. Но нас засечет козел с четвертого поста!
      Я старательно изображал беззаботный ужин, нарочито долго смаковал фрукты, но внутри все кипело и булькало. Сначала мне почудилось, что повариха как-то не так на меня поглядывает, затем я стал вспоминать, не встретил ли кого в холле.
      — Не бзди, ничего не ожидается, — глядя в сторону, прошамкал Барков. Он, в задумчивости, набил полный рот салата, наверное, тоже не справлялся с тремором. — Никаких дополнительных мероприятий.
      — Ты проследил?
      — Да, как ты просил, нарочно ошивался в парке, пока не выгнали. Все уехали, осталась обычная смена дежурных. Тем более, что выходной.
      — Иногда в выходной они затевают… —Я прислушался к звукам из большой столовой. Свет там не горел, но мне показалось, что кто-то разговаривает.
      — Там пусто, — поймал мои мысли Барков, — Моют полы.
      — Кто из врачей?
      — Этот… — напрягся Барков. — Доктор Рамадан, или как его. Не из наших. Он тихий, до одиннадцати не вылезет из кабинета…
      — По этажу дневалит Томми, он уже спит, — сказал я. — А с охранником надо потолковать. Если даже засекут, пусть ищут неисправность в своей системе. Но если боишься, отложим.
      — А ты-то чего весь пузырями пошел, коли такой отважный? Ты погляди, чего в тарелке наворочал!
      — А черт его знает… — Похоже, у меня также развивался нешуточный невроз. Сам того не замечая, я замесил в кашу овощную котлетку, йогурт и желе из фруктов. — Ты достал?.. — не утерпел Владислав.
      — Тихо! — остановил я его порыв. — В лифте поедем вместе, а когда поднимемся на этаж…
      Пока мы поднимались, Барков изо всех сил сдерживал пляшущие конечности. Формально, на третьем этаже, делать нам было нечего, и любой встречный сотрудник мог бы резонно осведомиться, что мы вынюхиваем. Я молил Бога, чтобы нам не встретился никто из особо ярых сверхурочников. Иногда окна лабораторий третьего этажа светились до поздней ночи, но сегодня Влад поклялся, что ни одна лампа не горит. Мой четвертый уровень допуска, по крайней мере, позволял кататься вверх-вниз, а на Баркова, без ворованной карты, давно бы уже ополчилась сигнализация.
      Лифт плавно затормозил. Первое впечатление было такое, словно двери открылись в бездонный колодец. Автоматика экономила электричество, слегка подсвеченным оставался лишь дальний сегмент коридора, где голубыми искорками перемигивались мониторы и уже поднимался с кресла обеспокоенный охранник. Прямо напротив лифта располагался окуляр камеры, и дежурный прекрасно видел наши возбужденные рожи.
      Секундой позже у меня случился маленький припадок. Задергалась голова, изо рта посыпались остатки ужина, действующей ручонкой я хлестал себя по щеке. Барков озабоченно подпрыгивал рядом.
      Пытаясь развернуть кресло, он неловко зацепил пристенную декоративную решетку, из подвесных горшочков посыпались искусственные цветы, с моих колен раскатились по полу шахматы. Я продолжал хрипеть и заваливаться набок. Барков сопел, вращал глазами и матерился, достаточно правдоподобно изображая испуг.
      Долго нам ломать комедию не пришлось. Вдали щелкнул запор и подскочил обеспокоенный охранник. На посту вращалось покинутое кресло, сквозь двойную решетку я видел угол лестничной клетки и часть коридора, относящуюся к корпусу «В».
      Кого-то там везли на каталке, слышался далекий скрип и невнятные голоса. С нашей стороны все оставалось тихо. Лифт закрылся, но не двинулся с места.
      Инструкция дежурного предусматривала оставление поста только в крайних случаях, требующих немедленного вмешательства. Пока Курт, чертыхаясь, скользил к нам по натертому, как ледовая дорожка, покрытию, я успел подумать, что мы молодцы, поскольку не воспользовались нижней, подземной перемычкой. Я совершенно выпустил из виду, что пришлось бы пересекать холл, где слежение ведется тем постом, что в тоннеле. После того, как молодчик, опознанный Барковым, доверчиво подошел ко мне в парке, чтобы поднять упавший журнал, я узнал чрезвычайно много нового.
      Для начала электрик свел нас, сам того не желая, со своим шефом. Даже не так! Главный энергетик, действительно, крайне редко появлялся внутри Крепости, у него даже не было постоянного пропуска! Пришлось заставить нашего нового дружка сочинить для шефа легенду, будто он встретил искрящий конец провода. На глазах изумленного Баркова примчался главный, седой представительный дяденька, вежливо поздоровался за руку с Питером, после чего ушел и вернулся с диском. Я разбирался со схемами коммуникаций больше недели, затем плюнул и согласился с теорией Владислава. Если отключать, то отключать все разом! Мыне сумеем пробить двойную, а то и тройную защиту. Проще рубануть всю подстанцию…
      А подстанция, как выяснилось, оказалась в самом неприятном месте. На техническом этаже, под корпусом «В». И вот, тупой парализованный заморыш ,а с ним трясущийся метроном отправляются через запретную зону ловить сразу двух зайцев… Сколько раз, ненароком проезжая мимо постов на третьем и подземном этажах, где имелись сквозныеперемычки, я нарочно останавливался перекинуться любезностями с охраной, или меня останавливали, чтобы быстрее разгадать кроссворд. Они не имели права отвлекаться на треп во время несения службы, но для инвалида существовали негласные послабления. А я предсказывал им результаты дерби, положение на рынке акций, смеялся над анекдотами, а сам вглядывался и вслушивался. Судя по расположению зданий, за сумрачным поворотом должен был находиться такой же широкий проспект, отходящий под углом в шестьдесят градусов. С той стороны иногда долетали звуки, но никогда не появлялась ни одна живая душа. Из парка окна корпуса «В» выглядели такими же непроницаемыми, как наши, а следующее здание, под литерой «А», вообще обходилось без окон. Сотрудники там имелись, я встречал их на выходе из тоннеля, видел, как они доставали свои карты и исчезали за вращающейся дверью корпуса. Близко я подъезжать не решался, потому что в глубине холла угадывался дополнительный пропускной турникет. Я далее разглядел руки охранника. Своего рода крепость внутри крепости.
      Несколько раз, болтаясь в парке, я встречал маму Дженны, когда она выходила оттуда и шла к нам. Казалось бы, ей было удобнее пройти насквозь, но миссис Элиссон, как и другие, не пользовалась удобными путями. Возможно, перемычку сохраняли в качестве пожарного запасного выхода. Но если с нашей стороны коридора с охранниками здоровались или хотя бы махали им рукой, то соседи никогда не появлялись у решетки…
      — Что с Питером, подавился? — обеспокоенно спросил Курт. — Я вызову врача?
      Я ухватился за его мощное запястье, надавил нужную точку и слегка дернул вниз.
      — Спать! — приказал я. — Ты очень крепко спишь и не можешь проснуться. Вокруг хорошо, тепло и очень тихо, не надо ни о чем думать… Сейчас ты вернешься на пост и отключишь запись на второй и третьей камерах…
      Курт слегка покачивался, нависая надо мной внушительным корпусом тяжелоатлета. Его глаза оставались открыты, но подернулись пленкой, как у снулой рыбы. Барков тряс ногой, но не издавал ни звука. В животе у него урчало, точно в прохудившемся водопроводном смесителе.
      Затем я отослал Курта на пост, и мы потянулись следом. Барков смотрел Курту в спину, держась руками за живот, точно ждал, что охранник развернется и всадит нам по пуле. Дежурный шел очень твердыми шагами, аккуратно запер за собой решетку, проверил замок и опустился в кресло. Он перемещался слишком правильно, словно робот-сборщик на конвейере. Владислав начал икать, затем медленно повернулся, и я испугался, что спасать от приступа придется его.
      Дежурный отключил монитор. На экране, задом наперед, побежали кадры, где мы вываливаемся из лифта, а затем Барков моим креслом таранит полочку с цветами.
      — Курт, открой вторую решетку! Сейчас мы уйдем, ты закроешься изнутри и будешь нас ждать. Если кто-нибудь придет или позвонит тебе, ты ответишь, что все в порядке и нарушений не замечено. Ты не вспомнишь, что видел нас. Ты понял меня?
      — Да…
      — У тебя есть карты для лифта корпуса «В»?
      — Да
      — Дай мне их. В подвале, возле входа в энергоблок, есть охрана?
      — Дежурный техник…
      — Сейчас ты ему позвонишь и скажешь, чтобы он поднялся к тебе. Скажешь, что со стены упал огнетушитель, и на минутку нужна его помощь. Ты понял? Когда он приедет сюда, ты представишь меня. Скажешь, что Питер хочет с ним познакомиться. Звони! Барков икал. Курт механическим движением снял с пояса ключ, открыл окошко на пульте и вытащил оттуда другой ключ. Затем отпер карточкой и ключом вторую решетку, придержал ее, пропуская меня. Барков, протискиваясь мимо массивного крупа спящего дежурного, поскуливал от страха.
      Наконец решетка захлопнулась позади, и Курт снял трубку. Мы стояли в трех шагах от поворота, в сумрачной, прохладной нише. Прямо напротив сияла гигантская буква «В».
      — Барков, если ты не прекратишь стучать зубами, — прошипел я, — мы пропустим начало ядерной войны!
      — Куда теперь? — Владислав на цыпочках подкрался к повороту и заглянул за угол. — Петька, там темно…
      — А ты что хотел, оркестр?
      С большим трудом мне удалось его уговорить оставаться на месте, пока я вернулся к Курту и выяснял, какие камеры следят за этажом по эту сторону решетки. Даже на маленьком экране было заметно, как Баркова плющит и колбасит!
      Вдали зашелестел лифт, потом показалась коренастая фигура в каске с фонариком. Техник был, несомненно, раздосадован и крайне удивлен нелепой просьбой коллеги. Он подошел к Курту размашистой походкой и раздраженно спросил, где же тот гребаный огнетушитель…
      Он успел отшатнуться, когда заметил меня, но спустя минуту уже все забыл и катился с нами на лифте вниз. Барков почти не икал, ему были поручены тетрадка и карандаш. Техник оказался на редкость покладистым малым и гораздо более осведомленным, чем нелюбознательный Курт. Он выложил нам кучу полезных сведений обо всех инженерных службах и постах, о порядке смен на внутренних и внешних объектах Крепости.
      — Четырнадцать человек, если он не врет, — подвел итог Владислав, чиркая в блокноте. — Восемь человек вооруженной охраны, четверо медиков и два технаря остаются каждой ночью. Но фишка в том, что одни ходят по четырехсменке, а другие — по скользящему. Чтобы вырубить разом нужную смену, нам придется подсчитать. А если кто-то заболеет?
      — Никуда не денешься, будем считать. И начнем с нашего приятеля.
      Кругленький рыжий техник, похожий в каске на смешного шахтера, не моргая, смотрел в стенку лифта. Когда мы проезжали первый этаж, сквозь щели хлынул яркий свет и явственно послышались голоса. Выходит, далеко не все отправились по домам! Мне очень хотелось остановиться и на минуточку выглянуть наружу, но Барков, как всегда, угадал мои крамольные намерения раньше и умоляюще схватил меня за плечо.
      Мы спустились на второй подземный и с большим интересом осмотрели подстанцию. Наш рыжий проводник провел обстоятельную экскурсию, вот только каждый ответ из него приходилось тянуть щипцами. Барков чертил карандашиком, я сверялся с планом в ноутбуке.
      Умно мы поступили, что сюда заглянули. Никакой разводной ключ, брошенный на клеммы, не помог бы. Две линейки трансформаторов, каждая из которых обеспечивала автономный шлейф питания, с автоматическим переключателем на случай перепада мощности. Плюс к тому, зал с дизельными генераторами, способными восстановить аварийное питание за пару секунд…
      — А мне тут нравится, — заметил Барков. — Клевое местечко, я тут не потею. Сухо и не жарко… — Можно ли отключить на ночь всю Крепость? — спросил я у техника. — Так, чтобы погасло все, включая сигнализацию.
      — Можно отключить питание площадки, но снаружи сработает аварийный контур.
      — Что значит «площадка»?
      — Все сооружения внутри разделительного коридора.
      — Значит, здания снаружи Крепости не пострадают?
      — Да. Они обеспечиваются отдельной подстанцией, находящейся под гаражом.
      Секунду я размышлял. Возможно, так даже лучше. Пусть для стороннего наблюдателя с шоссе все выглядит как обычно…
      — А если отключить и аварийный?
      — Аварийный отключить невозможно. Сработает схема противопожарной разблокировки запоров…
      — Вот те раз! — присвистнул Барков.
      — Значит, если все-таки отключить, то в Крепости откроются все двери, запертые электронными замками?
      — Да…
      — А что еще произойдет? Существует ли система автоматического оповещения?
      — Да…
      — Ты сможешь ее отключить?
      Пока мы выясняли детали, Барков с раздражающим упорством носился по залу между стеллажами с предохранителями. Он просто изнемогал от двигательной активности, то выглядывал в неосвещенный тамбур, не едет ли лифт, то усаживался в кресло оператора и клал ладони на пульт. Я очень боялся, что мой нервный приятель что-нибудь нажмет на две недели раньше срока…
      — Две недели, — сказал я Баркову, когда мы ехали обратно. — Через две недели этот же парень заступит и обесточит Крепость. За это время ты поможешь мне вычислить всех остальных в смене.
      — Ты хочешь их?.. — Владислав кровожадно провел ребром по шее.
      — Ни в коем случае! — опешил я. — Они получат приказ уснуть в одинаковое время, скажем, в двадцать один тридцать. Для верности возьмем запас, чтобы уехали все дневные сотрудники…
      Меня так и подмывало прогуляться по запретной зоне, я был уверен, что второй такой возможности посетить корпус «В» не представится. Я просто не отважусь вторично рисковать.
      — Даже не думай! — простонал Барков. — Я сейчас в штаны наложу!
      И мы вернулись ко мне в палату. Сперва заглянули в соседнее помещение, проведать моего любимого помощника. Томми сидел ровно, положив обе ладони на пульт перед мониторами, и никто бы не догадался, что он крепко спит. Барков постоял на пороге, ожидая сирены, но чип Майлока был сработан на славу.
      — Твою мать! Выходит, они следят за мной и в сортире? Теперь я им жопу нарочно показывать буду! — вполголоса посулил Владислав, потыкав пальцами кнопки. — Тут Руди, Танька, а эти двое кто? Глянь, Петруха, тут двое лежат на матрасах, привязаны…
      — Не ори, Томми разбудишь, — перебил я.
      — А что, Петька, может, в натуре, заглянуть к соседям, пока он в отрубе? — Я тянул Баркова на выход, но он словно прирос к мониторам. — Глянь, твою комнату показывает. Он же меня снимет, как войду…
      — В палате запись отключена. Ну что, ты готов? Может, примешь таблетку, чтобы руки не дрожали?
      — Обойдусь. Давай, говори, что делать. Наконец мне удалось усмирить его пыл и загнать в палату. Никто не должен был в такое время заявиться, но нервничал я сильнее, чем перед операцией. Даже, пожалуй, сильнее, чем перед перелетом в Америку. Начало сказываться напряжение от нашей вылазки в стан врага.
      — Возьми у меня под матрасом. И поехали в студию.
      Барков откинул постель и достал винчестер.
      — Оба-на! Это откуда?!
      — Майлок свинтил с компьютера Винченто. Не с личного компьютера, из кабинета, а с той машины, что в нижнем конференц-зале. Завтра утром, в понедельник, надо прикрутить память на место.
      — Как он туда пролез? В конференц-зал входит только начальство.
      — Я дал ему машинку, электронный замок с подбором… Не спрашивай, крепче будешь спать. В административном крыле, где кабинеты, дежурит охрана. Туда Майлок бы не проник.
      — Обалдеть! — присвистнул Барков, глядя на меня как на восставшего мертвеца. — А почему нельзя было просто?..
      — Потому. Во-первых, я не мог объяснить ему, что именно мне нужно. В прошлый раз он принес записи, касающиеся только меня. Ты представляешь себе, сколько гигов там запрятано? А во-вторых, есть вероятность, что каждый вход в систему отслеживается. Пломбы с процессоров давно сорваны, проще взять целиком. Если стоит защита, я найду и сделаю так, чтобы было незаметно… Иначе Винченто придет в понедельник на работу и обнаружит, что в базу лазили. Они все на уши поднимут…
      — Это срать не ходи! — глубокомысленно изрек Владислав. — Думаешь, там есть и про нас?
      — Думаю, что если мы будем продолжать трепаться, то и ночи не хватит.
      — Ладно, не гундось. Что тут крутить?
      Мы отправились в студию. Перед этим Барков еще раз выглянул за дверь. В Крепости стояла обычная вечерняя тишина, нарушаемая лишь сиплым шелестом кондиционеров. Я не сомневался, что Томми спит в дежурной комнате, но на всякий случай отправил Баркова лично удостовериться.
      — Дрыхнет, как младенец! — Владислав пытался выглядеть бодрячком, но его лицевые нервы ходили ходуном. — А на экране видно, как ты лежишь.
      — Так и должно быть. Я запустил запись по циклу. А через двенадцать часов она вообще сотрется.
      — Петька, я одно не пойму, — орудуя отверткой, поделился Барков. — Если ты своего носильщика заговорил, так какого хера так усложнять? Заколдуй Винченто, пусть он сам расколется.
      — Не могу, — вздохнул я. — Ты меня шибко умным не считай, я гипнозу не учился. С Томми это проходит, с Куртом, еще кое с кем. А однажды я попробовал на Марго, нашей буфетчице, и ни фига не вышло.
      Я ждал этого вопроса и заранее сочинил правдоподобную отговорку. С Марго все получилось, и с другими получилось, но по-настоящему управлять я мог пока только своим любимым Томми. Я нуждался в длительных тренировках и дополнительных знаниях. Литературу в Сети отыскать было несложно, однако ни одна книга не выдавала готовых волшебных формул. Нигде не приводилась магическая тарабарщина, вроде «Эни, бени, раба, квинтер, жаба »… Учебники для медиков, но не для самоучек. Но сильнее меня пугало другое. Чудесная проницательность Баркова подсказывала ему, что дело нечисто, но не мог же я открыть ему смертельные последствия некоторых слов. Владислав и сам был не подарок, что касалось умения убеждать других… Я боялся ляпнуть лишнее. Даже с Томми, когда я внедрял ему мысли о покупках и о том, что наплести охране, если поймают с электронными деталями, я иногда терял контроль над речью. Ненароком я мог забыться и произнести что-то ненужное, и Томми, вместо краткого безвредного сна, бросился бы на рельсы… Как я мог объяснить Баркову, что прежде чем экспериментировать на каждом встречном, мне нужен доброволец, готовый на самоубийство?..
      — У Винченто мозг волевой, с ним не выйдет, — авторитетно пояснил я.
      — Да ну? А на мне можешь попробовать? — Владислав закрепил штеккера. — Как тут включать? Этот шлейф куда совать?
      — Вон там, слева нажми… —Я устроился на привычном «рабочем месте». — Тебя не хочу и пробовать.
      — Чего так? Брезгуешь?
      — Дурак ты. Взрослый, а не понимаешь, что нельзя все вопросы решать через внушение. Охрана поддается, и слава Богу. Люди все очень разные. Если бы меня этому специально учили, может, и поднатаскался бы, а так, за здорово живешь, не желаю эксперименты ставить. У Винченто медицинское образование! Если мне не удастся его «завалить», если он меня заподозрит, представляешь, что будет?..
      — Обидно! — приуныл Влад. — А я-то поверил, что ты их всех построить можешь!
      Что мне нравилось в Баркове, так это отсутствие зависти. Куколка права, при всех своих могучих недостатках бывший «нарком» оставался потрясающе незлобливым и независтливым человеком. Экран разгорелся. Барков задвинул дверь и придвинул себе табуретку монтажера. Я положил пальцы на джойстик и внезапно понял, что боюсь. Так глубоко я еще никогда не забирался.
      — Не дрейфь, Маруся! — шепнул Барков. Я проделал несколько стандартных манипуляций, которым научили меня хакеры. Простейшие контрольные проверки, на наличие защиты. Обнаружился пароль.
      — Твою мать! — выругался мой напарник. — Хоть на пароль раскрутить бы твоего шефа…
      — Нельзя. Достань у меня из кармана диск, и вставь в ту «писишку», что слева от тебя. Отлично…
      — Ах, блин! Гляди, еще один пароль… — Пришла твоя очередь гундосить?
      Таким образом, сгоняя панику, мы переругивались минут двадцать.
      — Петька, а если там нет ничего путного? Тогда придется пойти на штурм служебных кабинетов, подумал я. Но вслух ничего не сказал, иначе Барков начал бы спрашивать, как туда пробраться, сквозь два поста. Невозможно загипнотизировать охрану, которая сидит за закрытой дверью и наблюдает тебя за сотню метров. Я не хотел посвящать Баркова в детали, но у меня имелся другой план штурма, через окно. И самый надежный исполнитель ждал команды. Никак не тяжелый неповоротливый Майлок.
      Скорее девушка. Стройная, гибкая, везде примелькавшаяся. Ни у кого не вызывающая подозрений. У меня имелась на примете такая девушка, именно поэтому я промолчал…
      Экран погас, потом вспыхнул по новой, неярким серебряным светом. На соседней машине отобразилась длинная колонка цифр. От непрестанного стука по клавишам у меня начало сводить пальцы.
      — Это что за лабуда? — почесал в затылке сообщник.
      — Это не лабуда. Мы на месте! — От возбуждения у меня комок застрял в горле. — Следи за теми экранами, понял? Переписывать ничего пока не будем. Может включиться программа на уничтожение информации… Готов?
      — Яволь, мой генерал! — козырнул Барков. — Штепсель выдернуть — это мы завсегда!
      Я двинул курсором. На экране развернулась бесконечная лестница папок. Куда ткнуться? Я подвигал курсором, скользнул на один уровень вниз…
      — Наобум?
      — Нет, — сказал я. — Уже не наобум. Новое поколение выбирает «НРР»!

27. СТРАШНО БУДЕТ ПОЗЖЕ

      Милый Питер! Наконец-то я набралась мужества, чтобы рассказать тебе правду о себе. Ничего не попишешь, ты имеешь право знать, с кем целовался и занимался любовью.
      Когда Сикорски и Элиссон уже готовы были опубликовать результаты опытов, по сути дела, свое открытие, они несколько опередили время. Жил такой Фриденштейн в России, он копал в этом направлении аж тридцать лет назад, но тогда его никто не услышал. Так часто случается, ты сам мне говорил, когда речь идет о науках, связанных с человеком. Тем более в Советской России. Я еще с тобой поспорила, помнишь?
      Ты утверждал, что у нас, в Америке, тоже нет настоящей свободы, что миф о великой мечте сработан в качестве религиозного суррогата. Вот видишь, я даже запомнила твои слова! Питер, может я поумнела от общения с тобой, а? Ты ругал Штаты, а я сказала, что у нас, по крайней мере, существуют частные фонды. Если бы в России водились богачи, они дали бы вашему Фриденштейну денег, вот так. Ему не пришлось бы ждать подачек от государства. Ты же сам сказал, Питер, что все исследования, которые не интересовали военных, оплачивались в России очень плохо…
      Сикорски тоже не мог рассчитывать на дальнейшие сенатские ассигнования, такой поднялся бы шум. Тогда то, чем они занимались, больше походило на колдовство, а не на науку. Он нашел деньги, конечно нашел, именно там, где мы с тобой и подозревали. Иногда меня охватывает дрожь при мысли, что люди, перед которыми Сикорски отчитывается, могли бы внезапно, на полдороге, передумать. Свернуть проект. Тогда меня бы давно похоронили, я стою страшно много миллионов, Питер! Я гораздо дороже, чем ты. Вот так, чтобы нос не задирал, умник!
      Сегодня генетикой заняты десятки исследовательских центров, но особых прорывов не заметно.
      Кто-то оживил овцу, или корову, а совсем недавно разморозили пару человеческих эмбрионов, вот и весь успех. Еще посмотрим, сказала мама, что вырастет из этих детей. Самое непредсказуемое — это мозг. Почти все ткани возобновимы, но в голове человека творится нечто иррациональное, неподвластное пока скальпелю хирурга. Мама называет мозг главным аргументом церкви в пользу божественного происхождения. У нас есть обезьяны, сказала мама, но у нас есть и ты, а ты — это самый большой успех, ты единственная в мире. Но доложить о победе невозможно, Конгресс нас моментально закроет. Ведь никто не санкционировал опыты над человеком.
      Им негде было взять сумасшедшую мать, которая согласилась бы добровольно отдать им ребенка и при этом держала бы язык за зубами. Но им просто необходим был человеческий материал. И Барбара Элиссон взяла эту роль на себя. Здоровьем, к счастью, мамочка отличалась отменным. Они без труда нашли женщину, готовую пожертвовать яйцеклеткой. Тогда никто еще в мире о таких вещах и не задумывался! Потом мамочка съездила в банк спермы и подобрала подходящего жеребца. Тебя не шокирует, Питер, что я употребляю такие словечки? При тебе я бы постеснялась. Ты еще не знаешь, что со мной творится эти два месяца…
      Одним словом, они провели удачное оплодотворение, с седьмой или восьмой попытки. Плод произвел первые деления в специальной среде, это называется плазма, после чего его надлежало пересадить в матку моей будущей родительнице. Никто же пока не научился выращивать детей в торфяных горшочках! Ха-ха!
      До пересадки они сделали с эмбрионом то, что делали ранее с кроликами, мышами и обезьянами. Что именно, я понимаю лишь в общих чертах, это не разглашается, и мама неохотно говорит на такие темы. Не потому, что стесняется меня, но она давала подписку. Сикорски как-то выразился, что все открытия основаны на случайностях. Что столбовой дорогой двадцатого века стал пенициллин, а прочие антибиотики возникли как параллельные тропки. В лаборатории Пэна бомбардировали геном разными частицами, наобум подбирая плотность потока, и натолкнулись на участки, ответственные за регенерацию тканей. Больше ничего умного я не скажу. Мамочка и остальные, они обещали молчание тем людям, что финансируют и Крепость, и Клинику.
      Ты должен уразуметь, Питер, моя мать не садистка, у нее не было иного выбора, она умерла бы за науку, вколола бы себе чуму, как делал этот… Забыла, ты мне рассказывал! И она мне честно призналась еще в одной маленькой тайне. Дело в том, что обычная женщина, если у нее в порядке с головой, начинает любить своего ребенка, даже когда он еще в животе. Понимаешь? А мама реально отдавала себе отчет, что не имеет права привязываться ко мне. Это оказалось очень непросто. Сикорски даже разрабатывал для нее специальный курс психологического тренинга, но все равно не помогло. А после деваться уже было некуда, она любила меня и любит до сих пор. Да, Питер, можешь смеяться, но я уверена, что даже сегодня она меня любит. В последней серии опытов на обезьянах детеныши благополучно выросли. И кролики тоже. У начальства появились основания считать, что и со мной все пройдет успешно.
      Они ошиблись.
      Ты ведь знаешь, что такое «стволовые клетки»? На второй неделе развития зародыша ДНК включает программу дифференцирования, что-то из первичного сгустка станет мозгом, что-то глазами и так далее. Им нужен был зародыш, потому что у взрослого полипотентные стволовые клетки присутствуют, но способны продуцировать не более четырех видов тканей. Поэтому люди, с возрастом, погибают от тяжелых болезней все активнее. Органы требуют замещения, а заместить их нечем. Я выучила кучу умных слов, так что, Питер, не удивляйся! Но оказывается, в природе все разумно. Неважно, в природе, или у Бога все разумно, но это даже хорошо, что с возрастом в организме срабатывает «выключатель». Мамочке удалось его обнаружить и управлять им.
      Управлять научились не сразу.
      За три года до моего рождения обработанные шимпанзе появлялись на свет с одним легким, или двумя сердцами, или без передних лап. Они жили, но никогда не давали потомства. В структуре молекулы присутствует некий защитный механизм, ген, избавляющий наш мир от уродов, тот самый «выключатель». Мама говорит, если бы удалось опознать и удалить этот ген, то тебе бы попросту пришили новые ноги, или ввели бы универсальные «донорские» клетки, и твой организм не воспринял бы их как чужеродные. Извини, Питер, я опять произнесла это слово, урод, но к тебе оно не относится, у тебя с потомством полный порядок.
      Мамочка сказала, что их задачей было создать организм, способный на протяжении жизни к самовосстановлению. Ты бы видел ее глаза, Питер, когда она об этом говорила! Она становится одержимой, британские футбольные фаны против нее — инфантильные детки.
      Желудок, при первых симптомах рака, начнет выращивать рядом другой желудок. Люди забудут диабет, потеряют зависимость от инсулина и смогут жрать сладкое, сколько захотят. На месте выбитого глаза потихоньку вырастет новый, еще лучше прежнего, с идеальным зрением. Потерявшие почку не будут больше нуждаться в комплексах диализа. И так далее… А потом, возможно, мы перейдем к следующей части. От внутренних органов мы перейдем к внешним травмам! Представь себе, человеку на фабрике оторвало руку — не надо перетягивать плечо жгутами и пилить кости. Наоборот, достаточно усыпить на пару недель и подержать в ванне с раствором «прямого синтеза», и новая рука готова! Как лапка у паука! Мамочка говорила «Мы», словно меня уже приняли в штат. Собственно, так оно и было, Куколка шестнадцать лет как в штате. Будущую профессию мне выбрали задолго до рождения.
      Догадайся, о чем я ее спросила первым делом? Конечно, о тебе. Мамочка поцеловала меня и сказала, что Пэн об этом тоже думает, но подготовить персональную программу модуляторов очень непросто. Она взяла с меня слово, что я тебе ничего не скажу, чтобы ты не разволновался. Кроме того, проблема ведь не только в нервах. Тебя курирует доктор Винченто, а их отдел нервных болезней никак не связан с генетиками. Нужны дополнительные согласования. Ты официально числишься на лечении, и нельзя, чтобы с тобой произошел несчастный случай. Пусть у тебя нет нормальных, заботливых родителей, но органы опеки регулярно справляются о тебе. Кстати говоря, еще один довод против твоей дурацкой страны! Не хочу причинять тебе боль, любимый, но вспомни-ка, ты сам рассказывал, как некому было сводить тебя в туалет! Ладно, я отвлеклась…
      Я так поняла, что для каждого живого существа, для каждой обезьянки, они разрабатывали свой модулятор, точнее — два: «прямого» и «обратного» синтеза. Со мной им приходилось постоянно употреблять вторую группу, что-то пошло не так, как хотелось. В последние годы Крепость задействовала несколько десятков программистов, по всему миру, я слышала от доктора Сью. Одаренным ребятам платят, а они даже не знают, на кого работают. Лет пятнадцать назад, когда я была совсем крошкой, такое и представить было невозможно: Сью и Сикорски перебирали химические формулы чуть ли не наугад, а теперь все считает компьютер. Но никакие компьютеры не решили пока моих проблем.
      В моем костном мозге творится непонятное. У любого из нас там живут маленькие спасатели, стромальные стволовые клетки. Например, человека ранят, или внутренняя болезнь развивается, тогда эти клетки реагируют на аварию в теле, превращаются в проблемную ткань и замещают ее. Чем мы моложе, тем оперативнее они действуют, поэтому люди выздоравливают, а не умирают от каждой болячки. Ты в курсе насчет моих зубов, они никак не могут успокоиться, меняются без конца, во мне заклинил какой-то рычажок. Сикорски надеялся, что замещение будет происходить по команде. Я хорошо понимаю, о чем он мечтает: чтобы мы могли, как ящерицы, отбрасывать и снова выращивать куски тела…
      Ранки на коже заживают за несколько секунд. Ты не пугайся, я тебе сейчас кое-что расскажу. Например, совсем недавно, перед большой операцией, они втыкали мне в руку иголку — старая привычная процедура. Заморозили, рука стала, как деревянная. Воткнули три иголки — в разных местах, одну очень даже глубоко и прямо в вену. Те, что вне вены, сами вылезли за четырнадцать секунд, теперь догадайся, что было с третьей? Она тоже вышла. Через пять минут. Но перед этим в руке у меня образовалась другая вена, в обход прежней. Маленькая разница. В прошлый раз игла выходила шесть минут с лишним.
      Процесс ускорился. Раньше они мне не докладывали, когда проводили такие штуки, даже усыпляли. Мама не присутствовала, но я уверена, что она смотрит записи. Ведь все записывают и фотографируют. Сикорски сказал, что ничего страшного, но я видела, как он обеспокоен. Он назначил ряд дополнительных анализов. Без всяких иголок, но от этого не легче. Модуляторы обратного синтеза не справляются, Питер. Если ускорилось заживление, это плохо. Сикорски спросил меня насчет месячных, мне было очень стыдно, но пришлось признаться, что кровь идет все чаще.
      — Насколько чаще? — не отставал он. Я убежала и устроила истерику, но мамочка убедила меня, что нет ничего постыдного, она завела график, и получилось… Ах, Питер, до чего я дошла; разве можно делиться с мальчиками такими вещами? Получилось, что два года назад кровь шла раз в месяц, год назад — уже дважды, а теперь — иногда и три раза, только очень коротко. Всего один день. Я, конечно, понимала, что это неправильно, но прочла в журнале, что так бывает в раннем периоде.
      Значит, ускорилось все внутри меня…
      Мамочка сказала, что это не страшно, но плохо, что они упустили этот момент.
      Страшно, Питер, будет позже.
      Мало времени, милый, за окном совсем ночь. Завтра я соберусь с силами и напишу тебе про все остальное. А мне еще нужно выбраться отсюда, самой покушать и кое-кого покормить.

28. КОРПОРАЦИЯ «НРР»

      Барков оказался прав. Все равно мы тыкали наобум. Открывали папку за папкой и читали то, что могли прочесть. Графики и таблицы отбрасывали сразу…
      «…Из доклада четвертой группы. Личностными опросниками охвачены следующие города Южного Урала… Уровень достоверности результатов снижается, так как при вербальных контактах налицо склонность подростков приукрасить себя…
      …Из постоянных посетителей кафе отобраны тестовые группы 14-18 лет, с повышенным уровнем невротизации. Завязка доверительных отношений производилась по прежней корпоративной схеме, через рекламистов слабоалкогольных напитков. Шкала основных фобических нарушений выглядит следующим образом:
      — страх одиночества;
      — сомнения в своих интеллектуальных и физических силах;
      — сексуальная дезадаптация;
      — сепарация от родителей и чувство вины перед ними…»
      «…В широком смысле задачей службы является формирование коллективной психики, с устойчивыми нарушениями в сфере социальной адаптации…»
      — Чтоб я сдох! — сказал Барков. — Петька, ты что-нибудь понимаешь?..
      «…Следует учитывать, что в массе дети не интересуются непосредственным физическим эффектом от принятия наркотиков. Для них важнее группирование в компании более значимых сверстников или старших ребят с примитивной, доступной системой ценностей…
      …В процессе сепарации от родителей подросток идентифицирует себя с лидерами подростковой группы, избавляясь от враждебности и чувства вины перед старшими… Для закрепления деидеализации родителей и учителей группа Куина успешно применяла следующие методы:
      — внедрение коммуникативных хобби, то есть поощрение активного обмена малозначащей, не требующей интелектуальной обработки, информацией.
      Характерный пример: Город Р. Население 140 тысяч человек. Выделены поощрительные гранты на организацию сети компьютерных клубов. Зарегистрирован скачкообразный рост прогулов в учебные часы, нарастание девиантного, агрессивного поведения в общественных местах. Подробный графический анализ прилагается…
      — запущено три молодежных сериала категории «Д» на региональном телевидении города П. Последующие опросы показали устойчивое внедрение упрощенного арго в обиходной речи подростков… В контрольных эмансипированных группах процент потребления психоактивных веществ возрос вдвое… Смотри графики…
      — Твою мать! — прокомментировал Барков. Я нажал на следующий флажок. «…Предложения руководителя третьей группы
      „НРР" Пэна Сикорски за первую декаду 1996 года. В соответствии с результатами президентских выборов считаю целесообразным продлить проект „Восточный трилистник"…»
      — Какой такой трилистник? — озадачился Барков. — И при чем тут наш Пэн?
      — Ты можешь помолчать? — рассердился я. — Похоже, наш пострел везде успел…
      «…Организация еще трех представительств, дополнительно к существующим, идеально вписывается в официальные решения переизбранной российской элиты в области молодежной политики… Предлагаю распределить выделенные средства на шесть пакетов следующим образом:
      — четыре транша в 50 тыс. долл. — на финансирование телесериалов на региональных студиях. Наиболее востребованными, на сегодняшний день, представляются сюжеты, подчеркивающие негативный характер генитального периода…
      — семь траншей по 10 тыс. долл. — на запуск молодежных изданий порнографического характера…»
      — Вот сука! — бросил Владислав. — Поищи что-нибудь конкретное…
      «…Следует иметь в виду, что освещение проблем половой активности должно идти параллельно с пропагандой методов контрацепции. Хорошо зарекомендовала себя методика пошаговой телевизионной рекламы. В приложении рассматривается тестовая группа из сорока подростков. В контрольной группе, вовлеченной в ежедневный просмотр рекламы, наблюдалось возникновение устойчивого безусловного рефлекса по линии „деторождение— предохранение“, и одновременно, рост на 16 процентов употребления легких психоактивных средств…»
      «…Наиболее сложной задачей исследователи из группы Ольховец называют перенос вектора тревожности и неудовлетворенности собой на конкретные внешние объекты. Информационные акции по дискредитации авторитетов, в частности учителей, поддерживают эмоциональную неустойчивость, но не закладывают устойчивого отвращения к созидательному труду в будущем… Определенная противоречивость славянской натуры сказывается в архаичной системе табу…»
      — Удивили ежа голым тазом! — усмехнулся Барков. — Да, мы такие, противоречивые! Что там еще?
      Я пролистнул несколько файлов. Там шли одни таблицы, весьма интересные, но разбираться было некогда. Но на следующей папке я резко затормозил…
      «…Директива номер 16.б от 14.01.2001. Экземпляр для третьего отдела.
      Второй мобильной группе выехать в Дальневосточный регион, имея в виду учреждение Консультативного Совета по вопросам науки и техники. Организационная часть согласована с соответствующими ведомствами Владивостока и Хабаровска. В течение ближайших двух месяцев предоставить развернутую программу премирования молодых научных кадров в вузах региона, объемы и сроки выделения финансовых поощрений…
      Руководителю третьего отдела. До 01.05.2001 сформировать группу для детального изучения досье условных претендентов и личного контакта.
      Руководителю второго отдела. В целях нейтрализации возможной контрпропаганды выйти на немедленный персональный контакт с чиновниками соответствующих ведомств. Списки прилагаются. Обеспечить позитивное отражение деятельности Совета по науке в средствах массовой информации. Список высших менеджеров телевещания прилагается. В месячный срок направить предложения по премированию или включению заинтересованных лиц в патронаж наших коммерческих структур…»
      — Это как? — почесал в затылке Барков.
      — Это очень просто, называется «подкуп»…
      — А на хрена им бабками сорить?
      — А на хрена им вообще эмигранты?
      «…Отчет отдела психоанализа о завершении второго цикла подпрограммы „Рефлекс-2" по Ярославской области… Наблюдались три группы подростков. Группа А — условно здоровые дети из благополучных семей. Группа В — регулярно употребляющие психоактивные препараты. Группа С — подростки, периодически или постоянно посещающие собрания „Церкви сыновей"… В целевом секторе группы „С", возраста 14-18 лет отмечен значительный рост подражательной мотивации… Сексуальная активность девушек выше, чем в группах „А" и „В" на 1%… По результатам последнего анкетирования, подростки однозначно воспринимают свободное сексуальное поведение как культурную норму… Отрицательный ответ на вопрос о желании иметь собственную семью в группе „С" дали 6%, что втрое выше средних показателей…
      Второму отделу рекомендовано…»
      — Тебе ничего не напоминает? — спросил я и выкатился из-за стола.
      — Апостол?.. — несмело переспросил Барков. — Вот сукин сын! Ты чего, Петруха, нехорошо тебе? — Со мной порядок. Просто надоело. Хочешь, читай дальше… Мне действительно надоело.
      — Что будем делать? — Барков никак не мог прийти в себя. Пока я высматривал в холодильнике сок, он продолжал бесцельно щелкать мышью. — Я знаю, что я буду делать, Влад. — Ну на хера гундосить? — обиделся Барков. — Что мне, вену порезать, или смертью дедушки поклясться?
      — Не надо о венах! — Я протянул ему пакетик сока. — Просто если ты сейчас подтвердишь свое «да», то отступать будет некуда.
      — А мне и так некуда отступать. Петька, можно, я Леви шею сверну?
      — Вот этого не надо, — сказал я. — Напротив проследи, чтобы с ним ничего дурного не случилось, Леви — это наше доказательство!

29. ЦЕЛЬ ПОД ГРИФОМ «ИПСИЛОН»

      Здравствуй, любовь моя!
      Питер, я не обижаюсь, что ты не отвечаешь, я уверена, что ты все прочел. Но почему ты никогда не говоришь со мной ласково? Ты придумал «независимое расследование». Я не обвиняю тебя, так должно было случиться. Я верила тебе больше, чем себе самой, и когда ты попросил меня об участии, я ни минуты не сомневалась. Компьютер в кабинете дежурного врача. До кабинета Сикорски добраться невозможно, там третий пост, за решеткой. Ты просто гений, Питер, мы могли бы на пару взламывать банки, как те гангстеры, муж и жена, помнишь, ты мне рассказывал? Я снова забыла…
      Знаешь, как я пришла к выводу, что мамочка меня в чем-то снова обманывает? Я вспомнила слова этого Хэнка, когда проснулась после удаления второго сердца. Он проболтался насчет «стрельбы» по шимпанзе. Не убийства, а именно стрельбы. Их расстреливали. Я спросила маму, кто такой Хэнк.
      — Я не знаю, — соврала она. Но я успела заметить, как ее зрачки дернулись, самую малость. Ведь это ты научил меня, Питер, как определять, не врут ли собеседники. Если за взрослым человеком очень внимательно следить, всегда можно обнаружить ложь. Когда я освоила твой метод, честно сказать, была в шоке.
      Они врут нам постоянно! Я имею в виду не только маму и остальных докторов, а вообще, всех взрослых. Они врут, даже когда нет никаких поводов говорить неправду. Знаешь, любимый, сейчас у меня появился прямой повод поразмыслить об этом. Зачем они обманывают детей? Чтобы потом дети обманывали их? Так нелепо…
      Питер, я так и не поняла, каким образом ты ослабил запоры на окнах второго этажа. Это мистика, Питер, ты настоящий чародей! Когда-нибудь ты обязательно мне расскажешь. Ведь это невероятно! Чтобы не заметили наши отставные морские пехотинцы, был единственный путь — по стене и по карнизу, до окон. Но если этот путь могла пройти только я, то кто же мне открыл окно изнутри?
      Забираться было не тяжело, там снаружи кусты, не видно. Самое трудное заключалось в том, чтобы после ужина суметь выйти в сад, когда выходить уже не положено. Но ты у меня такой умный, ты и тут их перехитрил! Я все сделала, как ты сказал. Кушать я не могла, буквально кусок в горло не лез, но нельзя было дать им повод к подозрениям. Поэтому я давилась и ела. Даже вспомнить не могу, что давали на ужин, и слюны во рту не было, глотала через силу. В столовой и других местах, где разрешено гулять, висят камеры, ты же знаешь; мне пришлось весь вечер следить за лицом, чтобы себя не выдать. Отнесла тарелки, потом спряталась за мойкой и, когда уборщица выехала наружу со своим столиком, мыть полы, вышла через задний коридор кухни в тамбур. Через тамбур кухонные рабочие по транспортеру получают провизию. Двери, конечно, были все закрыты, но транспортер торчал в окошке, завешенном сеткой. Ты правильно подсчитал! Вот-вот должна была прийти машина с продуктами. Заступающие в ночь охранники с первого поста курили снаружи, я слышала за дверью их голоса. Они ждали пикапчик с эмблемой Крепости, чтобы быстрее перекидать на ленту заморозку и идти принимать смену. Если бы меня заметили, немедленно вернули бы в палату. Но меня не заметили, потому что ты очень умный и объяснил, как засунуть пинцет в розетку, и в какую именно. Пинцет я украла заранее.
      Я надела сухую рукавицу, обмотала руку полотенцем, зажмурилась и воткнула пинцет. Сперва мне показалось, что ничего не произошло, но тут за дверью кто-то, по-моему, Крис выругался:
      — Что за черт! Твою мать, свет вырубило!
      И они оба побежали проверять электрощит. А я выдернула пинцет, розетка наполовину обуглилась. Затем улеглась ногами вперед на транспортер и пролезла в окошко. Попа у меня чуть было не застряла, ну и натерпелась я страху! Никогда не подозревала, что я такая толстая! Снаружи транспортер висит в пяти футах над землей, прямо над бетонным крылечком, и я чуть не выбила зубы, пока слезала. Упала все равно неловко, разодрала до крови колено и каждую секунду ждала, что кто-нибудь окликнет. Никогда мое сердце не стучало с такой силой, Питер, точно долбился кто-то изнутри в ребра!
      Снаружи уже темнело, а свет погас только в столовой и в верхнем коридоре. Тут ты просчитался, очевидно, электроснабжение продумано более хитро. Над левым крылом, выходящим в парк, вовсю полыхали фонари, там стояла длинная машина, и четверо рабочих выгружали какие-то ящики. Помнишь, ты настаивал, что через тоннель машины не ездят? А вот мне, как назло, посчастливилось столкнуться с целым грузовичком.
      Слава Богу, что отключились оба фонаря над крылечком кухни, потому что едва свет погас, как рабочие прекратили грузить и уставились в мою сторону. Возможно, они услышали возглас охранника, или в щите что-то хлопнуло. Так они стояли, ярдах в семидесяти, и пялились на меня, а я — на них и не могла сделать ни шагу. Застыла с колотящимся сердцем, точно статуя. Напротив меня, за живой изгородью, мерцали окна лабораторного блока, но их я не опасалась, потому что стекла матовые и не открываются. Оттуда никто бы меня не заметил. А секунду спустя до меня дошло, что грузчики работают под фонарем, и меня им не разглядеть. И я начала потихоньку отступать назад,
      Потом побежала в обход здания, под окнами коридора, до кустов, и там отсчитала четвертое окно с краю. То окно, что ты мне указал. Оно действительно оказалось открыто, и я ума не приложу, как ты этого добился. Ты настоящий волшебник, Питер, иногда я даже тебя побаиваюсь. Окно приоткрылось на полдюйма, но сирена не сработала. Может быть, ты хоть теперь откроешь тайну, как тебе это удалось? Ведь не сам же ты днем приехал на коляске, прямо под дверь кабинета Сикорски, и отключил охранную цепь?
      Я вернула раму на место. Оказалось, что снаружи дотянуться очень непросто. Подпрыгивала трижды, пока сумела зацепиться руками, а затем повисла, обливаясь потом от ужаса… Мне вдруг показалось, что с той стороны окна уже поджидает этот жуткий санитар Томми со шприцем в руках и ухмылкой в половину рта.
      Питер, у меня опять провал в памяти. Кажется, я хотела тебе похвастать, как добралась до компьютера, но вместо этого вспомнила про ублюдка Томми… Я обнаружила себя сидящей с открытыми глазами напротив пустого экрана, а руки были сжаты в кулаки. Так сильно сжаты, что пальцы занемели. Очень плохой признак, могут начаться судороги…
      Так вот. Я очутилась в кустах возле административного крыла.
      В коридоре горел свет, я слышала, как за углом, между решеток, третий пост шелестит газетой. Наконец я подтянулась и забросила на подоконник головку камеры, спрятанную в ватном тампончике. Размотала проводок и открыла замочек на лямке моего девичьего дневника. Согласись, Питер, я ведь тоже сообразительная! Это я придумала, как спрятать портативный компьютер, который ты собрал. Мамочка ездила в город и спросила, что мне привезти, а я в числе прочей дребедени пожелала толстенький дневник с сердечками и маленьким замочком. Розовые странички, и на каждой маленькое сердечко. Забава для инфантильных идиоток, где они записывают впечатления дня, кто из мальчиков класса им больше нравится, и как они в первый раз целовались. Я вырезала в страницах глубокий прямоугольник, как это делают в кино шпионы, когда прячут пистолеты, и твой экранчик прекрасно там поместился. Осталось защелкнуть замок. С этим блокнотиком я удивителъно похожа на сентиментальную дуру. Я очень волновалась, но сумела сделать все правильно. Никто меня со шприцем не караулил. Я пошевелила проводком. На экране показался пустой коридор, охранник читал, усевшись ко мне спиной. Минут двадцать я ждала, пока ему приспичит в туалет. Наконец мужчина отбросил газету, потянулся и встал. Внутри меня все перевернулось, потому что он, вместо того чтобы идти в уборную, направился в мою сторону. Я чуть не выронила блокнот с монитором, когда его живот очутился прямо напротив камеры. Мне казалось, еще чуть-чуть, и он заметит подозрительный кусочек ваты, прилепившийся снаружи к окну.
      Но мужчина даже не взглянул на окна. Он совершил нечто вроде ритуала, обошел каждую из дверей коридора, подергал ручки, проверил, светятся ли лампочки на щитке сигнализации, и только после этого убрался. Решетку поста он закрыл на ключ, стало быть, действительно, покинул коридор надолго.
      В административном коридорчике камер нет, зато имеется пурпурная ковровая дорожка, с ответвлениями к каждому из четырех кабинетов. Руки у меня дрожали, но с ключом я тренировалась заранее, это ты меня научил. Какой ты молодец, Питер, без тебя я бы никогда не сумела выкрасть ключ, сделать дубль и вернуть оригинал на место. К счастью, наши доктора не ставили на двери кабинетов сложные замки.
      Когда я оказалась в кабинете Сикорски, то первую минуту опять не могла сдвинуться с места. Жалюзи были опущены, а из угла на меня смотрели два багровых глаза. Я чуть не заорала, но сумела как-то справиться с собой. Это были никакие не глаза, а индикаторы монитора и видео. Как ты и предсказывал, при входе в компьютер поджидал пароль. Но врачи не собирались сражаться с хакерами, внутренняя сеть не соприкасалась с внешним миром, поэтому мне оставалось развернуть бумажку и набрать пароль и логин, как ты сказал. Вентилятор загудел неожиданно громко, у меня закрутило в животе. Но тут с поста донеслись звуки спортивного репортажа, Орлеан играл против Айовы, и я успокоилась. Охранник ничего не слышал.
      Машина ответила, что логин неверный, так и должно было случиться. Потом я загрузила в свой компьютер диск с программкой, которую тебе переслал тот хакер из Петербурга, и уселась на паласе ждать. Время текло невыразимо медленно, компьютер попискивал, перебирая варианты кодов, или как там это правильно назвать. Пока он подыскивал пароль, мне пришло в голову, что голубой отсвет от монитора могут заметить с улицы. Ведь каждый час снаружи проходил патруль. Я сняла пижамную куртку и накинула на экран. Потом я стала думать, не оставила ли следов на дверной ручке и клавиатуре.
      Я прошлась босиком до двери и тщательно все протерла. Я попробовала выдвинуть несколько ящиков в столах, но все оказались запертыми. От долгой неподвижности, Питер, у меня началось настоящее сумасшествие. Я принялась ползать по полу и смотреть, не обронила ли нитку или комочек грязи с улицы. Айова вела в счете, в какой-то момент охранник приглушил звук и загремел решеткой. Я заметалась в ужасе, отвернула дисплей к окну, а сама забралась в шкаф, где висели в ряд белые халаты. Проклятый компьютер хрипел, но никак не хотел выдавать верный логин. Но все когда-то кончается, и хорошее, и плохое. Через два часа я вошла в систему.
      Они расстреливали шимпанзе, Питер. А также овечек и собак. И не только расстреливали, но пулевые ранения занимали начальство сильнее прочих повреждений. Пулевые ранения из пистолетов и револьверов, из автоматического оружия разного калибра. А еще осколочные ранения, в данной терминологии я запуталась. Судя по оглавлению, животные побывали или готовились побывать в настоящем бою.
      Не знаю, где именно проводились стрельбы, я почему-то сразу вспомнила о подземном переходе к закрытым корпусам. Все было идеально четко и внятно расписано, прямо как для университетских лекций, даты, характеристики объектов, повреждений и результаты, таблицы, рентгеновские снимки, и развертки УЗИ. К счастью, картинок там не было, я бы этого не перенесла. Мамочка сказала мне половину правды. Многое было непонятно, отдельные файлы защищались своими паролями, и как их открыть, я уже не представляла. Возможно, тебе бы удалось это легко…
      Встретилась мне одна неясность. Нет, я нигде не нашла и намека, что Куколке собираются прострелить левое легкое, как Игроку-11, или печень, как Маркизе-6… Ничего подобного. Но я встретила одно непонятное обозначение, закорючку. Видишь ли, значок «Альфа» обозначал обезьян, «Бета» — собак и так далее. Я так и не поняла, какое животное проходит у Сикорски под закорючкой «Ипсилон». Снимки внутренних органов, графики и зашифрованные сокращения. Ты бы разобрался, Питер, а я не сумела.
      Файл с надписью «Ипсилон» не только не раскрылся, но моментально запросил пароль. А когда я попыталась выйти на него второй раз, он исчез из меню. Сработала защита. Несколько секунд я обливалась потом, потому что охранник опять завозился на посту, но он всего лишь включил кофеварку. Неожиданно мне стукнуло в голову, что попытка взлома немедленно зафиксирована где-нибудь на домашнем компе Пэна, и он уже мчится сюда, с пистолетом или скальпелем в кулаке.
      Боже, какую панику я испытала, когда по стене, сквозь решетку жалюзи, мазнули огни фар, я чуть не описалась. Машина остановилась почти напротив окон, фары погасли, и хлопнули сразу две дверцы, а затем багажник. С перепугу я навалилась грудью на экран, вместо того чтобы убавить яркость. Я ничего не соображала. Со стола упала деревянная статуэтка и закатилась под диван. Позже я потратила полчаса, чтобы отыскать ее в темноте. Наконец мне хватило ума выглянуть в щелочку. Под фонарем на стоянке остывал джип с эмблемой больницы, и двое мужчин с сумками направлялись в сторону корпуса «А». Что они делают ночью, Питер? И какие объекты, под грифом «Ипсилон», подвергаются расстрелу, как ты думаешь?
      Я достала чистую дискету и попыталась переписать хоть что-нибудь, но ничего не вышло. Я клянусь, Питер, что сделала все правильно, все, как ты говорил. Кроме того, я же не дикарь, я умею управляться с техникой. Стоило мне кликнуть на запись, как меню свернулось, и пришлось вторично перезапускать компьютер.
      Я загнала все, что смогла, в архив, переписала на дискеты и сделала, как ты велел. Положила носители в мешочек, вылезла обратно и закопала их под третьей клумбой. Все, как ты сказал. Надеюсь, дождем не замочила, и жуки не погрызли.
      Я поняла, что Пэна не особо заботят диабет и прочие людские недуги. Он выполнял совсем другой заказ. Про мамочку плохо думать я не могла себя заставить. Я решила с ней еще раз поговорить. Какая я дура, Питер! Ты правильно заметил, что содержание Крепости стоит миллионы баксов, ты намекал мне, а я и не задумывалась, откуда берутся деньги…
      Но прежде, чем мы поговорили в последний раз, прежде, чем я ударила ее, произошло еще кое-что. Я забеременела.

30. АРМИЯ ЗАБЫТЫХ ИКРИНОК

      — Петька, это Крис, из второй смены… — Барков шмыгнул носом, не отваживаясь прикоснуться к лежащему ничком охраннику. — Петька, он дышит…
      Мне стало немного смешно. Готовый материал для психоаналитиков — самоубийца в тревоге за свою жизнь!
      — Он тебе ничего не сделает, — обнадежил я. — Переверни его и достань на поясе ключи. А затем сними с руки браслет.
      — Это глухой номер, — потерянно произнес Барков. — Да и куда мы пойдем, если выберемся отсюда?
      — Например, в российское посольство. — Я посветил сквозь дальнюю решетку поста. Двери на лестничную клетку были раздвинуты, очень хорошо, просто замечательно.
      — Вот еще! — усомнился Владислав. — Кто нас там будет слушать?
      — Им придется нас выслушать, — сказал я. — Потому что у нас есть дискеты!
      — И что потом? — уныло осведомился Владислав. В темноте я не видел его лица, один лишь смутный силуэт на фоне окна. Мне пришло в голову, что я первый раз побывал у него в гостях и даже не могу как следует оценить уют. — Это же одна мафия, неужто не просекаешь? Они замнут дело, будто ничего и не было, лишь бы не раздувать скандал…
      — Скажи мне, Владислав… — Кажется, мне кто-то говорил, что Барков не любит, когда его называют по имени, но как раз сейчас мне необходимо было его поддеть. — Скажи мне, а почему, по-твоему, российское посольство не захочет скандала?
      — Как «почему»? Ты, будто, первый день живешь. Да кто же захочет Штатам подлянку кинуть? Ведь если все, что ты надыбал, правдой окажется, надо рвать дипломатию к едрене фене, втыкаешься?
      — Ну, и?.. — весело поддакнул я.
      — Что «ну»?
      — Рвать дипломатию. И что тут такого страшного?
      — Как это, что страшного? — разволновался Барков. — Петя, мне на политику накласть и растереть, сам понимаешь, но они обосрутся перед Штатами понты кидать, я тебе зуб даю! Ты что, по телеку не смотришь, как наши им зад лижут?
      — Так почему бы не помочь нашим перестать лизать американский зад? — Внезапно мне почудилось какое-то движение в коридоре.
      Я подал назад, поводил лучом фонарика. Все двери по левую руку стояли открытыми. Лаборатории, две пустые палаты, комнаты Роби и Тани. В торце коридора, свернувшись калачиком, лежал кто-то в белом, один из дежурных врачей. С такого расстояния я не мог разобрать. Правое крыло тонуло в непроницаемом мраке. Если проехать метров десять к лифту, то путь преградит решетка. Возле нее, совсем недалеко, валялся охранник со спасительной магнитной картой и связкой ключей. Но чтобы открыть путь наружу, я нуждался в человеке с исправными ногами и руками. Я не продумал важный момент. Засовы постов не подчинялись общей схеме безопасности. В случае аварии они потребовали ручного управления.
      Косые прямоугольники вечернего света падали из открытых настежь дверей на отполированный пол коридора. Ни малыш, ни Таня не решились выбраться наружу. Вероятнее всего, они даже не проснулись.
      На случай, если тут кто-то остался невредим, у меня имелось последнее средство, хотя я его очень не хотел бы пускать в ход. Еще накануне Барков, под моим мудрым руководством, пропустил мне в рукаве провода и закрепил пластырем на ладони пластины самодельного шокера. Если мне встретится кто-то живой и злобный, достаточно протянуть слабую, трепещущую руку. Никто не откажет в помощи несчастному, заплаканному мальчишке-инвалиду.
      Я просто могу не успеть прочесть заклинания. Или могу нарваться на наркомана; достаточно даже пары затяжек марихуаны, чтобы действие моих слов резко снизилось. Но руку инвалиду подаст каждый.
      Вот только жаль заряда батарей. Мне ведь еще ехать надо.
      — Петька, ты это всерьез? А вдруг наши погонят из страны все иностранные фонды? Могут ведь и посольские отношения разорвать. Что тогда будет? Война начнется? Ты чего, Третью мировую затеять собрался?
      — А почему ты говоришь о Третьей мировой? — Я еще раз обвел фонариком коридор и двинулся в сторону поста. Барков нехотя поплелся следом. Парню очень не хотелось притрагиваться к телу парализованного Криса, но еще больше он стеснялся опозориться передо мной. Мне вдруг пришло в голову, что я не имею права больше думать только о себе. Я подговорил его на акцию и теперь, как командир, отвечал за подчиненного… — С чего ты взял, Барков, что начнется всеобщая бойня?
      — Так арабы, и вообще… — неуверенно протянул он. — Многим только повод дай, начнут линчевать американцев по всему миру. Тихо, слышишь?! Стреляли, вроде…
      Мне тоже послышалось несколько приглушенных щелчков, но я никогда не участвовал в военных стрельбах. Только не хватало, чтобы паника Баркова начала передаваться мне!
      — Но войны-то не будет, — успокоил я. Луч фонарика уперся в белое лицо Криса. Глаза бывшего морского пехотинца закатились, над впалыми щеками жутко поблескивали синие белки. — Кто попрет против ядерного оружия? Ты за Америку не беспокойся, лучше сними с него браслет и расстегни ремень. — Я не беспокоюсь… — Барков встал на колени и вдруг сделал удивительную вещь. Перекрестился. Я ему не мешал и не подсмеивался. Если у парня сдадут нервы, весь мой план провалится, мы останемся запертыми до подхода свежих сил «противника».
      Наконец, замок на решетке щелкнул, и осталось единственное препятствие. Последний непростой маневр — спуск по лестнице, и наружная, двойная дверь. Я уже продумал вариант на случай, если она окажется запертой. Последнюю неделю я тщательно, насколько позволяло присутствие камер слежения, изучил оба выхода и пришел к выводу, что парадный защищен хуже. Пара-тройка хороших ударов углом металлической кухонной вешалки, на которой обычно сохли поварешки и кастрюли… — Барков, кого ты называешь нашими? — Нашими? — удивился мой подельщик. — Ну, я под тебя подлаживаюсь. Ты здесь недавно, для тебя русские — пока что наши. А поживешь подольше, так американцы своими станут. И вообще! — обиделся он. — Чего ты к словам цепляешься?
      — Барков, ты ведь не подлаживался, не ври. — Я чувствовал, что первый шок у него проходит, и стремился закрепить моральную победу. Если он снова начнет колебаться в самый ответственный момент, мы погибли. Я понимал, что слишком многого добиваюсь от больного человека, но тупое зомбирование меня тоже не устраивало.
      — Ну, не подлаживался… — насупился он. — И что тут такого? Все равно мне наплевать.
      — А если наплевать, то чего бояться? Один я не смогу добраться до ближайшего консульства. Мы же договаривались, что пойдем вместе. Кроме того, перед консульством мы должны заскочить на почту и слить информацию хотя бы в парочку крупных газет.
      Барков колебался.
      — Так на фига в газеты, если можно через Интернет? И с консульством тоже…
      — Барков, в Крепости нет напряжения. И не будет, как минимум, до завтра. Я даже не успел подзарядить свои батареи.
      — А надолго тебе хватит? — почти в деловитом тоне осведомился он.
      — Часа на полтора. Так ты идешь со мной?
      — Ну… иду. А ты уверен, что там все… Ну, ты понял.
      — Да, все отключились, Кроме больных в палатах и охраны внешнего периметра. Так что, если мы проторчим тут еще час, они вызовут аварийную бригаду, и мы не вырвемся. А возможно, что уже вызвали. Надо торопиться.
      — А что делать-то? Как выходить?
      — Ты возьмешь меня на руки и отнесешь на крыльцо. Затем поднимешься за креслом. Придется ходить пешком, лифты стоят. После кресла вернешься в третий раз, за мешками. Там компьютер, еда и лекарства. Неизвестно, сколько времени уйдет на дорогу. После чего возьмешь у меня устройство для вскрытия электронных замков и проникнешь во внутреннюю караулку тоннеля. Изнутри отодвинешь ворота, чтобы я мог проехать.
      — А там, в караульной?..
      — Наверняка там кто-то есть. Но вреда не причинят.
      — Ты рехнулся, Петя! Ты хочешь пешком до Вашингтона струячить?
      — Есть консульства и поближе. Барков, ты же должен уметь водить машину?
      —Когда-то все умел… — пригорюнился он, но тут же ожил. — А чо? Классно. Стырим тачку, а если за нами припустят, разгонимся — и с обрыва…
      — С обрыва — ищи себе другого компаньона! — сухо оборвал я.
      — Погоди! — Он подошел ко мне вплотную. Я подумал, что если он споткнется и уронит меня на неосвещенной лестнице, не спасет никакой массаж. — Петька, а как же Леви? А в других корпусах?
      — Ничего с ними не случится. Утром, я уверен, прибудут люди из Клиники, это южный филиал «НРР», и все восстановят. Одну ночь перебьются без света. — А Таня? Нельзя ее здесь бросать! Представляешь, что будет, если она случайно выйдет в коридор и увидит Криса! Мрак и тишина. Посвист ветерка в отключенных кондерах. На границе восприятия пронесся какой-то неясный шум, словно упала большая корзина, заполненная яблоками. Яблоки раскатились, и снова все стихло… Владислав поставил меня в неловкое положение. Не то чтобы он оказался человечнее, или, там, милосерднее меня. Просто, я бы не отважился похищать невменяемых соседей. И куда мы их денем, когда выберемся на шоссе?
      Десять вечера. Корпус и парк непреодолимо заволакивал мрак. И снова непонятный звук, возможно, это мое перевозбужденное воображение. Мне почудилось, что кто-то вскрикнул. Но не за окнами барковской палаты, трехслойные стеклопакеты не пропускали шум. Крик донесся откуда-то снизу…
      — Ты слышал? — Владислав вздрогнул. — Это оттуда, из перехода в корпус «В», там, где дурики живут! Петька, ведь они же не пройдут сюда?
      С минуту я лихорадочно соображал. С одной стороны, лишние люди, абсолютно беспомощные во внешнем мире, превращаются в колоссальную обузу. И в то же время, если нам удастся захватить автомобиль, прорваться к русскому представительству и собрать пресс-конференцию, то шансы на успех резко возрастают. Я добьюсь независимой медицинской экспертизы, я знаю, откуда пригласить врачей, никаким боком не связанных с Пентагоном…
      — Буди ее! — скомандовал я и помчал назад. Левое колесо подпрыгнуло, в темноте я переехал запястье Курта. Барков, радуясь, что не придется делить опасность на двоих, трусил следом.
      — Буди Таню! — Я взглянул на подсвеченный циферблат часов. — Она тебя лучше знает, не испугается. Скажи ей, чтобы оделась потеплее, ночью прохладно. Тебе придется нести ее на руках и закрывать ей голову, чтобы она не видела небо…
      — Дотащу. Она весит, как воробей… — Барков храбрился, но я слышал, как стучат его зубы. Наверняка у него, вдобавок, дергались обе щеки и ходуном ходили конечности. К счастью, мрак избавлял меня от этого милого зрелища. — А Леви?
      — Я разбужу Руди. Думаю, он не откажется прокатиться…
      — Руди? — нервно хихикнул Барков. — Нет, этот с радостью пойдет, хоть куда. Скажи только слово, что идем гулять. Как быть с Леви?
      — Мы предложим ему. — Я разрубил узел одним махом. — Предложим и скажем обо всем честно. Либо он пойдет с нами добровольно, либо ты запрешь его в палате.
      — Честно?! — остолбенел Барков. — Ты хочешь его принудить к заявлению об участии в создании сект? Кто ему поверит? Да он и не согласится…
      — Здесь вся его история болезни. — Я постучал по нагрудному кармашку. — Нам останется представить живое доказательство.
      — Чем черт не шутит, — Барков отчаянно махнул рукой. — Леви самолюбив, ему доставит удовольствие поболтать с газетчиками. А на великого патриота он не шибко смахивает… Петька, слышь, а ты уверен, что на первом решетки не открылись?
      — Уверен! — твердо сказал я. — На решетках автономные замки. Никто из второго корпуса сюда не проникнет… Но уходить надо как можно быстрее! Я изо всех сил изображал внешнее спокойствие, втихую радуясь, что Барков не видит моего лица. Мне не хотелось верить в буйнопомешанных, но оставить беззащитного малыша и Таню теперь не представлялось возможным. Я не стал доводить Баркова до истерики, но из «В» и «А» непременно должны были существовать отдельные выходы.
      Вот только куда они выводят?
      Руди спал, как и бодрствовал, точь-в-точь, пятилетнее дитя. Подложив кулачок под щеку, пуская слюни и подтянув коленки к подбородку. Свободной рукой он обнимал плюшевого утенка. Хотя времени было в обрез, я не удержался и покрутился немножко по палате, высвечивая фонарем его развешенные на стенах поделки. Надо напомнить Баркову, чтобы забрал их с собой…
      — Малыш! — позвал я. — Руди едет с ребятами кататься на машине!
      Четверть часа спустя мы мерзли перед входом в подземный тоннель. Парадная дверь корпуса отворилась неожиданно легко. Нам не пришлось ничего крушить, оказалось достаточно сорвать кожухи с направляющих и отсоединить заклинивший моторчик. После этого Барков вытолкал дверь плечом. Руди капельку похныкал, отказываясь переодеваться в спортивный костюм. Он упорно хотел кататься в пижаме. Затем ему срочно понадобилось на горшок, а Барков наотрез отказался выполнять роль нянечки.
      Совершенно неожиданно на помощь пришла Таня. Вот от кого я не ожидал никаких активных действий, но маленькая девушка приняла живейшее участие в сборах малыша. Несмотря на полуметровую разницу в росте. Кое-как мы его собрали, и Барков отконвоировал сонного альбиноса в парк. Кроме катания, основным стимулом к ночной вылазке послужили кисточки и краски. Руди было обещано, что поедем рисовать настоящий город и настоящих дельфинов.
      К нашему появлению апостол еще не планировал отбой. Он успел выяснить, что сигнализация и дверной запор не действуют. Затем, в потемках, включил ноутбук, работающий от батарей, и, освещая себе путь светом с экрана, отважился на вылазку в коридор. Ни фонарика, ни свечки у Леви, понятное дело, не было.
      Через три метра Леви напоролся на разбитый нос доктора Сью. Видимо, падая, она расшибла свою квадратную физиономию. Вообще непонятно, какого черта ее понесло на наш этаж. Сидела бы себе в мед-блоке и разгадывала кроссворды. А может быть, она как раз направлялась вставить апостолу пистон, чтобы отключал игрушки и ложился спать? Все произошло точно по сценарию, в двадцать один тридцать.
      Если начальники не произвели замены среди дежурных, если никто не заболел и не ушел в отпуск! Короче, если все, с кем я пообщался надлежащим образом четыре дня назад и восемь дней назад, заступили сегодня в девять вечера, то ни одного бодрствующего сотрудника нам повстречаться не должно. За исключением тех, что патрулируют снаружи.
      За исключением неизвестных мне постов в корпусе «А», о которых могло быть неизвестно и санитару Томми.
      Наступив на спящую миссис Сью, Леви благоразумно отступил в палату, забаррикадировался и списал проблемы на происки бесов. В отличие от меня, его лишали самостоятельного виртуального общения по вечерам. Позже он нам сказал, что сразу кинулся в Интернет, но пока путался в клавишах, вспомнил, что даже не знает, где находится Крепость.
      После чего Леви начертил вокруг себя парочку пентаграмм, рассыпал чудодейственные порошки и принялся творить молитвы. Он не смог уверенно сказать, к каким божествам обращался, но поклоны возымели свое действие.
      Приперлись мы с Барковым и направили на философа прожектора. Отважный адепт буддизма слегка описался, но в целом встреча прошла в конструктивной обстановке.
      — Меня передадут русским? — Леви заранее настраивался на героическую смерть. — Меня будут пытать током и водой? Я знаю, в русских тюрьмах пытают…
      — Братан! — задушевно обратился Барков, — Если ты не заткнешься, я затолкаю тебе в задницу фонарик, так, чтобы светило через рот. Все равно у тебя пасть постоянно нараспашку…
      — Я никуда не пойду! — обиделся Леви и гордо отвернулся, сидя с мокрым задом в центре своей напольной каббалистики.
      — Как угодно! — сказал я. — Пошли, Барков. Пусть остается тут один.
      — Как один? — не выдержал Леви. — Почему один?
      — Потому что Таня и Руди идут с нами. А ты посторожишь корпус. Кстати, советую спрятаться. Если кто-нибудь из охраны очнется, всякое может быть…
      — Эй, постойте! — Леви догнал нас на площадке лестницы. — Не оставляйте меня! — Резонанс от его визга проскакал теннисным мячиком по перилам, отразился от стен и замер в глубине уснувшего здания.
      Мы предложили ему подождать восхода солнца в парке. Но Леви, когда хотел, был совсем не дурак.
      — Вы сбежите, — заявил он, — а мне за вас отдуваться. А если приедет посланник Папы, или Лама, что со мной сделает Сикорски? Меня задушат подушкой, вот и все… Не выйдет от меня отделаться!
      Самые интересные события поджидали меня с Таней. При всем своем аутизме девочка не страдала ранним маразмом и немедленно просекла ситуацию. Она поняла, что в Крепости произошло нечто неординарное, и начала нажимать все кнопки, встречавшиеся на пути. Хорошо, что Барков не успел унести меня вниз. Я дожидался его в кресле малыша и с каждой секундой все больше переживал, что пошел у Влада на поводу. С возрастающей тревогой я прикидывал, не взялся ли я за непосильную ношу… И, как ни странно, Таня беспокоила меня больше, чем все остальные.
      Потому что она несла реальную угрозу окружающим.
      Первым делом, пока Руди копался, выбирая в дорогу трех самых надежных плюшевых попутчиков, Владислав спустил в холл тяжелое кресло. Леви, пыхтя, при свете Таниного ночника сражался с компьютерами, соединяя между собой мой и свой ноутбуки. Напоследок я решил еще разок продублировать информацию. Шесть дискет, до предела забитых архивными данными. Таня уговаривала Руди ограничиться в пути одним слоном и оставить в больнице утиное семейство.
      Дальше произошло следующее. Барков отнес меня в холл. Почувствовав задом любимое сиденье, я воспрял, даже позволил себе конфетку. Леви за руку привел малыша и разрешил ему рисовать на мраморном полу. Это оказалось очень умным решением, Руди тотчас плюхнулся на пузо и, напевая детскую песенку, принялся водить мелком. Как ни парадоксально, ему хватило ума не использовать акварель по мрамору. Леви оставил малыша на мое попечение и вприпрыжку понесся за Барковым.
      Предстояло забрать сумку и помочь тому с Таней. Среди светлых мраморных колонн Леви издалека удивительно напоминал яйцеголового пришельца потерявшегося на нашей сумбурной планете.
      Я смотрел сквозь огромные окна нижнего холла на притихший ночной парк и гадал, что происходит в других корпусах. Я даже с Барковым не хотел делиться своими подозрениями относительно корпуса «А». Поскольку нас до сих пор не задержали, значит, офицер на подземной перемычке тоже получил «дозу». Хорошо, если решетки заперты.
      А если нет?
      Если все двери корпуса, как и здесь, сработали по противопожарной схеме, и палаты стоят открытые? Возможно, там нет палат, в обычном смысле. Судя по тому, что мне удалось выдавить из Томми, обитатели корпуса «А» не нуждались в журнальных столиках и торшерах.
      Кого я выпустил гулять?
      Как много непредвиденных сложностей возникает! Я так ловко обдумал стратегию, но споткнулся на первых же практических шагах.
      Где же Барков? Ему давно пора вернуться!
      Танино поведение меня серьезно беспокоило, но тут я впервые серьезно подумал об оружии. Я запретил Баркову прикасаться к пистолетам охранников. Защищаться мы все равно не умеем, а с оружием в руках Владислава пристрелит первый же коп и будет прав.
      Вероятно, следует изменить правилам.
      Я вглядывался во тьму. В этих краях солнечная погода стоит триста дней в году, но, как назло, сегодняшней ночью низкие дождевые тучи царапались о верхушки пальм. Наверху бушевал ветер, однако внутри крепостных стен царил полный покой. Ни единый огонек не прорывался сквозь кусты, отключение энергии прошло без задоринки, только на радиомачтах внешнего периметра перемигивались лампы, и на севере, над черной крышей административного корпуса, колыхалось неясное зарево. Это с той стороны спаренного здания, где со светом был полный порядок, за рукотворной пропастью, работал прожектор. Освещал автостоянку и вход в тоннель, где нам предстояло выйти.
      Там, как минимум, двое вооруженных мужчин. Хотя иногда заступает женщина. Я не был с ними знаком лично, но прекрасно знал их всех в лицо. Внешняя охрана Крепости не менялась годами. По поводу охраны гаража я разработал четыре варианта поведения.
      Не прошло и двадцати минут, как все мои прогнозы полетели к чертовой матери…
      По лестнице застучали шаги. Достаточно было услышать сорванное дыхание Леви, чтобы понять, как он боится передвигаться в темноте один. Даже Руди не трусит, вон, лежит себе и водит мелком, и я, беспомощный, по сравнению с ходячими. И с чего апостол такой паникер? Ему в любом случае не грозит ничего хуже, чем есть…
      — Таня… Таня боится! — прохрипел он. — Барков несет ее, но она не отвечает…
      Первым моим позывом было ответить, чтобы оставили ее в покое, пока девчонка не затянула нас всех в воронку безумия.
      — Барков сказал, что, может быть, ты попробуешь ее успокоить. Он сказал, что, коли ты успокоил санитаров…
      Владислав подбежал, шлепая по мрамору босыми пятками, прижимая к груди сверток из одеял. Из свертка снизу торчали Танины смуглые лодыжки.
      — Петька, она совсем расклеилась! Я слышу, какой у ней сквозняк в башке раздувается!
      — И что ты предлагаешь? Чтобы я за три минуты ее форточки заткнул?! Врачи с ней четырнадцать лет не могли справиться, а я кто такой, чтобы лезть в ее извилины?
      Привлеченный шумом, Роби оторвал глаза от пола. На нетренированных предплечьях Баркова вздулись вены, но он продолжал удерживать девушку. Леви трясся, обхватив себя руками. Я чувствовал, что сам нахожусь на грани истерики.
      Внезапно матовый диск луны выскользнул из дымной прорехи, и всю нашу могучую кучку словно окатило жидким серебром. С необычайной остротой я ощутил окружавшую нас бездну враждебности. Враждебностью проросла не только уснувшая Крепость, но и мир за ее пределами. Все трое смотрели на меня, свет луны отразил блеск зрачков. Слюнявый малыш Руди, бледный как смерть апостол и шатающийся от усталости Барков. Три забытых, никому не нужных выкидыша равнодушного спрута, три икринки, унесенные сквозняками. А спрут, шевеля асфальтовыми щупальцами, уплывает все дальше, он плевать хотел на детишек…
      Те пару секунд, пока ночное светило опять не спряталось за тучи, вестибюль просвечивал насквозь. На оба крыльца накатывались волны угрюмой тропической растительности, а далекая решетка спасительного тоннеля сверкнула сквозь кусты, как ухмылка кашалота. Нам предстояло выломать стекло и пройти, как минимум, тридцать метров по ночному лесу, а затем спуститься в безжизненный тоннель… — Посади ее ко мне на колени! — сказал я. — Сажай, не бойся. Леви, приоткрой ей лицо и подержи сзади, чтобы не упала. Барков, не стой, как жираф, посмотри, что с дверью. Если не сумеешь освободить ролики, отправляйся в кухню, за инструментом…
      Потом я постарался отключиться от всего и сосредоточился на Тане. Я не телепат, как Барков. Я не врач. Я добивался только одного: чтобы она уснула и позволила себя нести…
      Я говорил и говорил, не повышая голоса, поглаживая ее головку, уткнувшуюся мне в грудь. Я не делал попыток размотать одеяло, чтобы, не дай Бог, не усугубить наше, и без того шаткое, равновесие. Девочка дышала все ровнее, прекратила подергивать плечиками; у меня в глотке давно пересохло, и вообще, первый раз в жизни на меня столь надолго навалили порядочную тяжесть. Я намеревался подать знак Леви, чтобы он прекратил ее поддерживать и вместо этого потянул бы чуток на себя, чтобы освободить мою диафрагму, но…
      Оказалось, что мерзавец Леви уснул. Мои потуги, направленные на Танюху, усыпили неблагодарного апостола. А я-то психовал, от чего так тяжко дышится! Сидя у меня в ногах, Леви навалился плечами и своей баклажановой башкой на Танюху, и вместе они припечатали меня к спинке кресла.
      Танюхе было вообще не место в нашем корпусе. По всей логике, она не имела никакого отношения к «русскому отделу» и должна была, скорее, содержаться в корпусе «В», там же, где «прописана» Куколка. Ее лечащим врачом была мама Дженны.
      Очень может быть, что Танины родители, навещавшие девочку на белом лимузине, еще в южной Клинике, многого не знали о своем ребенке. Но, как и Куколку, ее жалели и перевели на этаж к Леви. Для укрепления коммуникаций…
      — Готово! — прохрипел из темноты Барков. — Как она?
      В вестибюль ворвались ночные заклинания ветра. Ветер говорил, что нам не следует никуда идти, что мы не прорвемся через парк, что нам никто не рад снаружи…
      — Она спит. — Я размотал одеяло, потрогал спутавшиеся, потные волосы японки. На меня дохнуло ее горячим, доверчивым запахом, и на мгновение вспомнилась Куколка, как она сидела на мне верхом…
      Нет, нет, только не сейчас!
      Я растолкал Леви, Барков поднял девчонку. Апостол запихал в сумку причиндалы малыша, недовольного тем, что его опять оторвали от творческого процесса.
      И наша армия выкатилась под дождь.
      Впереди блестели зубы кашалота.

31. ЛЮБИ МЕНЯ, МАМА!

      Вероятно, Сикорски был прав, когда говорил, что ждет гормональной стабилизации. Во мне многое начало меняться, и порой настолько быстро, что я едва успевала отследить. Отследить и сделать так, чтобы они не заметили. Помнишь, ты дулся на меня, что я меньше с тобой бываю? Я не забывала тебя, я ощущала ответственность за наших детей. Они бы не дали мне рожать, ни в семнадцать, ни позже. Либо отняли бы у меня детей, это точно.
      Я ненавижу их.
      Питер, помнишь, ты спросил меня, почему в северных широтах нельзя встретить больную полярную сову? Потому что больные животные там не выживают, улыбнулся ты. Слабые погибают сразу, срабатывает закон Дарвина. Питер, милый, а почему мы с тобой должны быть слабыми? Я очень много читала последние месяцы по этой теме. Скажи мне, почему уродливый Сикорски имеет право на двух детей, а мы — нет? Я видела их семейное фото в кабинете, его жена неважно выглядит, у нее явно не в порядке со здоровьем. А мальчишки маленькие, но уже заплыли жиром, как мамаша.
      Они больны, Питер, они вырастут, но не смогут улучшить генотип, о котором так печется моя мамочка, в лучшем случае нарожают таких же астматичных близоруких уродцев и сдохнут в пятьдесят от инсульта или гипертонии. При этом они будут кричать — ах, нам необходимы бассейны и тренажеры, чтоб не сойти в могилу раньше времени! А твои предки, Питер? Наркоманы или алкоголики, и таких миллионы.
      Вот что я тебе скажу…
      Я немножко пьяная, но это не страшно. Всякие там звери весной дерутся за самку, и не от избытка свободного времени, а потому, что хотят иметь самых крепких и здоровых зверенышей. А люди так не поступают, о нет! Люди давно так не поступают, они говорят — у каждого должно быть право на счастье, в этом фундамент нашей демократии, мы не будем возражать, чтобы спаривались наркоманы и заполняли больницы ублюдками с врожденным гепатитом. Мы будем их кормить и растить, и не дай Бог заметить жестокое обращение с этими слюнявыми дебилами вроде Роби! Что вы, демократия на страже!
      Пусть растут, пусть писаются в штаны, а захотят, так пусть вступают в брак! Мы же живем в свободном мире, каждый имеет право спариться с кем угодно! Плевать, что они мрут тысячами в Индии или в Африке, мы кинем еще пару миллиардов на прививки, мы пошлем им одеяла и сигарет! Человечество обезумело, Питер! На всякого здорового приходится пара-тройка калек или моральных уродов, которых не спасут никакие модуляторы! Чем это отребье лучше меня, Питер? Они не лучше меня. Я в этом убедилась, когда первый раз покрасила волосы. Я стояла в душевой, разглядывала следы от шрамов и вдруг увидела ошибку доктора Сикорски. Они воздействовали химией, облучением, еще Бог знает чем. Они упустили мозг, человеческий мозг. Обезьяны — не люди, даже достигнув половой зрелости, они не становятся разумными. Обезьяны не способны контролировать организм.
      Я поняла там немало страшного, в душевой. Благодаря модуляторам «прямого синтеза» они вырастили мне вторую селезенку, желчный пузырь, еще кое-что. Все новые органы впоследствии рассосались, просто в них не было нужды. Им хватило ума не трогать мозг, они испугались, когда пришлось переходить на «обратный синтез». Теперь я намеревалась испугать их еще сильнее. Я увидела, что беременна, и поняла, что в ближайший понедельник, во время штатного просвечивания, это увидят все. И тогда я сделала так, чтобы они ничего не увидели. Но этого мне показалось мало, я решила подстраховаться и сделала еще кое-что… Но об этом после.
      Затем я покрасила волосы. Без всякой краски и без воды. Это так забавно и так волнующе, Питер! Жаль, что тебя нет рядом! За месяцы, что я в бегах, я перекрашивалась трижды и всякий раз просто балдела от удовольствия. Ведь я же женщина все-таки! А вчера я научилась менять цвет глаз, и немножко форму губ, но это больно и долго.
      Они меня просветили, как обычно, и ничего не нашли. Потом я вызвала мамочку и сказала ей все. Сказала, что знаю про шимпанзе, что мне про них рассказал Дэвид, все равно он уже умер. Ты бы видел, что с ней творилось! Когда стало ясно, что она не желает каяться, я ударила ее. И в тот момент я об этом не жалела. Потом я сказала:
      — Я ухожу.
      — Ты не уйдешь, ты погибнешь! — завопила она и встала поперек двери. Потом до нее дошло, что дальше третьего поста мне не проскочить, и даже если я выпрыгну из окна, то в саду стена почти сорок футов. И она засмеялась, зубы у нее острые, как у лисицы.
      — Ты не проживешь одна и месяца! — кричала она. — Я вложила в тебя всю жизнь и всю душу!
      — Выстрели мне в сердце, — предложила я. — А потом понаблюдай, удастся ли мне справиться. Это же так интересно! Напишешь еще парочку статей!
      Она заткнулась, просто стояла и смотрела на меня. Я сделала последнюю попытку.
      — Мама, — сказала я, — мне хочется иметь ребенка.
      — Это невозможно!
      — Дай мне шанс попробовать!
      — С кем ты собралась пробовать?! Ты… Ты рехнулась, тебе лишь семнадцать лет!
      — Откуда ты знаешь, — спросила я, — доживу ли я до двадцати?
      Она вызвала охрану. Это было забавно, Питер! Меня привязали к койке, хотя я и не сопротивлялась. В тот вечер я все обдумала до конца и не нашла иного выхода. Я не стала искать с тобой встречи, это дело я должна была довести до конца сама. Ты и так, любимый, слишком нежно меня опекал!
      Они укололи мне какую-то дрянь, я притворилась, будто сплю. Мамочка подходила, гладила по волосам, слышно было, как она плачет. Но жалость во мне кончилась. Я лежала и занималась весьма важными вещами. Половинкой сознания я удерживала кровоток в левом локте, чтобы снотворное не разошлось по организму, а второй половинкой…
      Но об этом позже.
      Около двенадцати ночи я начала хрипеть, а когда вбежала сестра, я остановила дыхание. Они вынуждены были меня отвязать, покатили по коридору в малую процедурную. Как я ненавижу эту комнату, Питер! Я скорее умру, чем вернусь туда! Дежурил доктор Винченто, твой любимый куратор. Сестра понеслась звонить Пэну, охранник рвал на мне пижаму, а доктор наклонился ко мне…
      Я ничего не имела против доктора Винченто. И ты мне говорил, что ведет он себя всегда очень сдержанно и корректно. Вот словечко забавное — «корректно», никогда не понимала, что оно означает. Пауки тоже ведут себя сдержанно, сидят в уголке паутины и не мешают мухам умирать. Всегда такой вежливый, прилизанный, черноволосый. Я плюнула ему в глаз.
      Слюну я готовила четыре часа, Питер, это оказалось чертовски сложно. Я плевала на одеяло раз восемь, отвернувшись, потому что в углу висит камера, и на посту все видно. Я плевала до тех пор, пока слюна не прожгла одеяло и матрас насквозь.
      Охранником на третьем дежурил Курт. Он рвал на мне пижаму, чтобы затеять массаж, оглянулся на катающегося по полу доктора, так ничего и не понял, растопырил руки.
      Тут я плюнула второй раз. Я молила Бога, чтобы не промахнуться, и не промахнулась. Курт, тем не менее, побежал за мной. Правый глаз у него сгорел, он зажимал лицо ладонью, из-под руки хлестала кровь, и орал, как безумный. Но бежал и расстегивал кобуру. Ему следовало немедленно промыть рану водой, но в том состоянии он не сообразил…
      Так мы пронеслись сквозь третий пост, открытый настежь, экраны моргали, сигарета еще дымилась в пепельнице, и свернули к вестибюлю.
      Насчет вестибюля у меня был план. Спускаться по лестнице я не стала, а вскочила на перила второго этажа и прыгнула головой вниз в окно. Ты же помнишь, какие там окна, тебя там вывозили гулять. До середины решетка, а выше, на уровне трех метров, откидная форточка, стекло просто прошито проволокой, чтобы можно было проветрить. Туда я и прицелилась темечком. Это оказалось дьявольски больно, уж поверь мне!
      Пока я проделала себе достаточную дыру в стекле, Курт подскочил сзади, но дотянуться не мог. По коридору топало множество ног, и кто-то кричал: «Не стрелять!» Зажегся свет, и внутри, и снаружи в саду, у меня все лицо и руки были в крови, прямо-таки заливало. Но я успела вывалиться на траву, прежде чем Курт выстрелил. Кровь шла еще с минуту, пока я неслась вдоль стены, ко входу в хозблок. Спасибо, Питер, ведь это ты показал мне пожарную лестницу! Мне пришлось прыгнуть на двухметровую высоту, чтобы дотянуться до нижней перекладины, а затем, когда я добежала до края крыши, то чуть не подыхала от недостатка кислорода.
      Без тебя, Питер, я ни за что бы не выбралась. Там же пропасть, ни за что не перепрыгнуть на вторую половинку здания. Но ты показал мне на плане черточку. На поверку, это такая железная штанга, толщиной в полтора дюйма, и к ней, на петлях, подвешен кабель. Нормальный человек ни за что бы не рискнул прошагать по такой проволочке над обрывом. Но я ничего не соображала, метнулась, как макака, цепляясь всеми конечностями. Штанга завибрировала, начала прогибаться, но я успела перелезть…
      С другой стороны пришлось прыгать с третьего этажа на ветки деревьев. Но к тому моменту я в полтора раза нарастила объем легких и сердца, так что все прошло неплохо. Я вывернула лодыжку, сломала два пальца на руке, однако эти мелочи тогда меня не занимали.
      Гораздо хуже то, что никто не предупредил внешнюю охрану. Я бежала прямо на них, прямо на ворота, прямо на стеклянную будку, потому что я не умею перелезать через колючую проволоку, а иной дороги просто не было. Они выскочили вдвоем и заметались с пистолетами, приказывали остановиться и лечь, а я все бежала, и тогда толстый не выдержал и принялся палить. Он попал в меня дважды, я продолжала бежать прямо в проход между ними и думала только о том, что у меня внутри…
      Я вырвалась. Очень больно передвигаться с пулей в ноге, Питер, но ты не волнуйся, все позади! Я отлежалась минут десять в канаве, пока раны не затянулись, затем махала руками на дороге, какая-то машина остановилась. Я сказала, что за мной гонятся грабители, он поверил и спросил, куда меня отвезти. Это было забавно, я ведь понятия не имела, где нахожусь. Забавно… Питер, он привез меня в полицейский участок, там в машине сидели двое копов, жевали гамбургеры, они уставились на мою больничную пижаму, всю в крови, и хотели меня задержать. Мне пришлось выскочить и снова улепетывать. Мне надо было спасать их. Милый Питер, сейчас я расскажу тебе главное. Ох, как это не просто. Меня подобрал на шоссе какой-то лысый похотливый мерзавец, он так и щупал меня глазами, и еще при этом сморкался, а все дно у него было в кожурках от орехов. Он принялся меня обнимать, и я сказала: пусть, лишь бы убраться подальше. — Я хочу есть и одежду! — заявила я. Он послушался, этот слащавый кобель, заехал на заправку, купил мне какой-то идиотский мужской комбинезон и две пиццы. Боже, как я хотела есть! Когда я покончила с пиццей, я попросила еще, и он снова запер меня в машине, и побежал за второй порцией, оглядываясь, все боялся пропустить, как я останусь без пижамы.
      Мы съехали с шоссе. Когда он дотронулся до меня, я убила его.
      Мир полон мерзавцев, Питер, которым незачем жить и производить новых маленьких мерзавцев. Я подождала, пока он присосется к моей груди, взяла его за оба уха и пропустила через его гадкую башку ток. Всего лишь разность потенциалов, эти говнюки такие слабые.
      Жаль, я не умею водить машину, но его бумажник мне очень пригодился. Мимо пронеслись две машины полиции, затем одна с эмблемой Крепости. Я видела у них собаку. Потом я трижды пересаживалась с одного автобуса на другой, и люди глазели на мой комбинезон и голову в крови. Потом я нашла место, где умыться, а утром купила нормальную одежду. Вот и все.
      Почти все.

32. ПО СЛЕДУ КРОВИ

      Подкатившись к спуску в тоннель, я обернулся назад. Наш корпус походил на заколдованный восточный дворец, сквозь стрельчатые окна отсвечивали слабые, багровые огоньки пожарных щитов и поблескивали иглы громоотводов на башенках. И впервые за два с лишним года меня разозлило, что в парке так нечасто вырубают кусты.
      Ни зги не видно по сторонам, если на нас захотят напасть, то это самая выгодная точка для засады. Зараза, вот я и поддался общему настроению! Больничный лесок являлся, наверное, самым безопасным местом во вселенной. Единственное, чего следовало тут бояться, так это падения метеорита…
      Отчего же так неспокойно?
      Ночное насекомое чиркнуло меня по щеке и унеслось, с сухим стрекотом, в сторону.
      — Роби холодно, — пожаловался художник.
      — 3-заткнись! — стуча зубами, огрызнулся Леви.
      — Роби холодно!!
      — Леви, у меня за спиной, в сумке, одеяла, — напомнил я. — Отдай одно малышу. Барков, положи девочку на траву и займись решеткой. Не бойся, Таня не проснется, пока я не скажу нужное слово. И не шумите…
      — Там… — сказал Барков.
      Я не узнал его голос. Невротик ломал на груди руки и вздергивал головой, как лошадь, отгоняющая слепней.
      — Боже, Боже, Боже… — тоненько запричитал апостол. Роби кутался в одеяло и ворчал, как довольный мишка. Если эта гора мяса решит улечься спать прямо на дороге, мы его нипочем не растолкаем. Моя коляска остановилась задом наперед, я выворачивал шею и все никак не мог взять в толк, что происходит за спиной.
      — Он без головы… — Барков икнул, затем сделал два шага в сторону и выблевал на траву ужин.
      — Нехорошо! — рассудительно заметил Руди, — Так хорошие мальчики не делают.
      Я развернулся, шины скрипнули на цветастой каменной мозаике. Луна выкатилась, на сей раз надолго, и потуги ландшафтных дизайнеров принялись задорно переливаться в голубом сиянии. Я и не знал, что ночами в парке так красиво… Изящные многолепестковые цветы и не думали закрываться, над дорожкой плыли чудесные, завораживающие запахи. Лиловые, нежно-розовые, охряные колокольчики, размером с бутылку от шампанского, склонялись над нами в беззвучном танце парфюмов. Светящиеся точки метались во тьме, собирались в диковинные узоры, водили хороводы в таинственном сумраке крон…
      Вплотную к вертикальным прутьям раздвижных ворот лежал обезглавленный труп в зеленом комбинезоне. Голова трупа находилась на рабочем месте и кокетливо поглядывала на нас сквозь стекло вахты. Дверца караульного помещения, которую я собирался штурмовать с помощью электронных отмычек, стояла нараспашку.
      — Барков, возьми у него на поясе пистолет.
      — Чего? — Мой ближайший помощник не мог подняться с колен.
      — Защити нас, магистр духа… — залопотал Леви, усиленно вгоняя себя в транс.
      — Петька, это ведь ты… — От несчастного Владислава несло рвотой.
      — Возьми оружие и ступай внутрь!
      Господи, ну почему бы тебе, хоть на минуту, не подарить мне ноги! Я бы все сделал сам, сам бы проник в караулку и отворил ворота. И почему мне вечно приходится иметь дело с безвольными тряпками? Один не способен даже грамотно выпасть из окна, а другой… — Взываю к тебе, столикий демиург тьмы!.. — Роби пойдет домой. Дядя упал. Роби страшно … — Барков, там никого нет, разве не видишь? В тоннеле, действительно, никого не было. Через равные промежутки, на кафельной стене, тускло светили аварийные лампы.
      — Роби хочет спать!
      — Нет, малыш! — шепотом рявкнул я. — Роби не будет спать. Здесь нельзя спать! Роби едет кататься на лодке. Леви, прекрати молоть чушь и займись ребенком, иначе он уляжется!
      Я уже почти разуверился в благополучном исходе, как вдруг пришла помощь, совершенно с неожиданной стороны. Темный кокон на дорожке зашевелился, и высунулась взъерошенная Танина голова. Она не должна была очухаться, это казалось немыслимым! Никто из тех, на ком я тренировался последние месяцы, не просыпался раньше времени. Я успел позлорадствовать, что Сикорски многое потерял, проводя эту ночь в собственной постели. И его, и мадам Элиссон ждали бы сразу несколько открытий…
      — Питер, я не боюсь! — Звонкий голосок остановил словесный понос Леви и безудержную икоту Баркова.
      — Это великолепно, — как можно безмятежнее произнес я и с ужасом ощутил, как совсем некстати задергалось нижнее веко. Хорошо, что в темноте девочка не видела наших перекошенных рож. — Таня, помоги Баркову, он боится мертвеца. Ты же ничего не боишься, правильно?
      Зачем я ее провоцировал? Наверное, если бы она струсила и начала верещать, я бы немедля повернул назад. Побег провалился, и оставалось бы уповать на разосланные мной по сети копии компромата. Я не посмел отсылать друзьям материалы до последнего, до момента, когда вырубился свет. Ведь никто не представляет технических возможностей перехвата. Даже сейчас я не был вполне уверен, что мои голубки долетели до получателей.
      Но что они могут значить без меня? Их воспримут как очередную информационную утку, не более того. Уж кто-кто, а я совсем неплохо разбирался в том, как делаются новости. Я насмотрелся и наслушался десятков тысяч сообщений о таких чудесах, что наши с Барковым откровения выглядели просто смешно…
      — Я не боюсь мертвецов, — сказала Таня. — Я боюсь, когда никого нет рядом. Но вы же не бросите меня?
      — Мы не бросим тебя! — Я не знал, плакать мне или хохотать. Голова убитого охранника скалилась из-за стекла. Как назло, луна снова выползла и засияла еще ярче, чем прежде. — Таня, у этого парня на поясе кобура с пистолетом, а сбоку — маленький кармашек, там патроны…
      Свершилось немыслимое. Под впечатлением чуда, или из чувства естественного мужского стыда перед женской храбростью, Леви захлопнул рот и сам отправился в караулку. Секунду спустя он уже стоял внутри и пытался тщедушными ручонками оживить уснувший электропривод.
      — Не надо! — сказал я. — Мы пролезем через пропускную калитку. Барков пусть перенесет меня, а затем вы вдвоем перевалите кресло через турникет.
      У нас получилось. Чтобы не испугать Руди, Таня отважно набросила на оторванную голову покрывало. Когда все собрались внутри, Владислав осмелился вернуться в туалет вахты и там помылся.
      — Надо позвонить, — предложил Леви, указывая на пульт дежурного. Там, утопленные в панель, торчали три телефонные трубки. — Мы не можем просто так уйти… — Звони, — предложил я. Меня порадовало, что философ не впадает в кому. — Оставайся и звони, куда хочешь.
      Леви затоптался на месте, но к телефонам не притронулся.
      — Барков, переверни его.
      Владислав сглотнул. С его мокрых волос капала вода.
      — Выйди наружу и переверни! — настаивал я. — Мы не двинемся с места, пока я не пойму, что тут случилось.
      — Я вернусь, — вызвалась Таня. Эта рыжая не переставала меня изумлять.
      — Там кто-то ходит… — прильнув к решетке, Леви расширенными зрачками следил за парком.
      — Я сам! — решился Барков. — Леви, убери малыша.
      — Оторвали… — Таня вцепилась в спинку кресла.
      Барков показался снаружи, несколько секунд он покрутился, не поднимая на меня глаз, затем, отвернув лицо, нагнулся над телом.
      — Посвети.
      — Это же Франсуа… — Таня ухитрилась прочитать фамилию на кармашке. Грудь и живот трупа густо пропитались кровью, но повреждений на комбинезоне я не заметил. — Разве Франсуа дежурит снаружи?
      — Посвети на рану! — приказал я, приблизившись к воротам вплотную. Сомнений не оставалось: здоровяку Франсуа оторвали голову, а точнее, скрутили, как лампочку из патрона. Позвоночный столб был вывернут на сторону, вокруг него намотались обрывки пищевода и трахеи. Версии о марсианских захватчиках, сбежавшей из зоопарка горилле и крокодилах в канализации я, к огромному сожалению, был вынужден отложить.
      Лучше бы это оказалась горилла.
      — Питер, там, смотри! — севшим голосом выкрикнул Леви. Мы с Таней вздрогнули одновременно. Среди деревьев скользнул белесый силуэт и снова исчез. Мне показалось, что это был человек с очень длинными руками.
      — Барков, назад! И запри дверь!
      Два раза нашему другу повторять не пришлось.
      Малыш, не обращая ни на кого внимания, раскачивал в глубине тоннеля декоративную пальму. Он что-то бормотал себе под нос и отходил все дальше. Аварийные лампы светили слишком тускло, и мне это совсем не нравилось. Коридор был низкий, прямоугольный в сечении, и в нем свободно разъехались бы два автомобиля. Но обзору препятствовали пальмы и ползучие растения, непонятно за каким хреном расставленные по стенкам.
      — Ты запер?
      — Ага… Матерь Божья, Питер, там голый человек. Откуда он взялся?!
      — Питер, он не доберется до нас? — теребил меня Леви.
      Все они требовали от меня ясности и утешения. Машинально я погладил ледяную Танину руку у себя на плече. Наверное, я стал придатком механизма, который возит меня по земле. Я не могу как следует испугаться, бесстрастно разглядываю оторванные головы и готов выстрелить в того, кто встанет на пути. Пистолет лежал у меня на коленях.
      Венец человеческих талантов, квинтэссенция устремлений тысяч поколений мужчин.
      Теперь я примерно представлял, что случилось.
      Франсуа не полагалось сегодня заступать в смену.
      Он кого-то подменил и не уснул вместе с остальными. Когда погас свет и отказали телефоны, парень читал журнал… Затем он увидел что-то снаружи, в парке, что-то неопасное. И вышел посмотреть, не доставая оружие. Скорее всего, он увидел нагого, беспомощного человека, возможно, женщину, и не успел задать себе вопрос, кого же могли отпустить так поздно на прогулку.
      А потом на него набросились и открутили голову.
      Замечательный сценарий.
      Я в последний раз оглянулся на родимый корпус. За воротами царила прежняя умиротворенная тишина. Чарующий океанский бриз почти не достигал ароматных клумб, мириады светляков выстраивали воздушные замки, тарахтели цикады. И над всем этим великолепием размахнуло крылья бескрайнее южное небо. Где-то там, в пушистой траве, бродил рассерженный обитатель блока «А». Совершенно невменяемый, судя по тому, что он натворил. А ежели натворил не он, выходит, еще одно чудо науки поджидало нас в гараже.
      Мы загнали себя в западню.
      Я оглядел свою армию и скомандовал подъем. По подземному переходу двигались в следующем порядке: впереди крался Барков с садовой тяпкой наперевес. Оказалось, что в клетушке обезглавленного дежурного полно инструментов. Барков то и дело оглядывался, словно боялся, что мы повернем назад, и указывал под ноги.
      Он шел по следу из кровавых капель. В полумраке можно было принять эти черные кляксы за краску, если не знать, что это такое. Либо тот, кто оторвал голову вахтеру, сам был ранен, либо…
      Либо он что-то жевал на ходу.
      Мое кресло подталкивала Таня, для храбрости периодически клала мне тоненькую ладошку на плечо. Таня сама предложила услуги санитара, чтобы мотор не создавал лишних звуков. Ни одна из тысяч прочитанных мною книг не могла дать подсказку, что же произошло с нашей маленькой рыжеволосой подружкой. Неужели тарабарщина, сочиненная мной на ходу, затронула в девушке скрытый нервный узел, ответственный за комплексы и страхи? А я, дурак, который записывает прорву малозначащей информации, не удосужился нажать кнопку плеера, когда сочинял для нее снотворную басню…
      Я напрягал зрение и слух, раздувал ноздри, пытаясь определить, что же нас ждет за вторыми воротами, но упрямая интуиция молчала. Обидно, чертовски обидно попасть под пулю или столкнуться с маньяком именно тогда, когда я сумел сделать что-то по-настоящему хорошее.
      А ведь и правда! Если Танина отвага не пройдет до утра, то я смогу записать в актив пусть маленький, но плюсик…
      Барков проявил навыки потомственного индейца и семенил от пальмы к пальме почти беззвучно. Наверное, ему не терпелось продемонстрировать отвагу после проявленной слабости. Пальмы торчали из приземистых кадок, расставленных в шахматном порядке, а между ними змеились лианы. На колени мне набросили плед и с правого бока подперли деревянным ящиком с красками Руди. Таким образом, моя правая рука, державшая пистолет, практически не напрягалась. Локоть упирался в спинку сиденья, а палец лежал на крючке. Я не надеялся, что при сильной отдаче сумею удержать оружие в пальцах, и попросил Таню примотать мою ладонь обрывком тряпки к рифленой пластмассовой ручке. Леви трясся, как банный лист, и отставал, потому что любознательный художник поминутно тащил его из стороны в сторону. Вот кто топал громче всех, несмотря на мягкие тапочки. Иногда Руди порывался во весь голос что-нибудь сообщить, но апостол ловко затыкал ему рот очередным леденцом. Конфеты и шоколад предоставила Таня. Мы шли по следу крови. Вначале я планировал отдать пистолет Баркову, но оценив его нервный тик, понял, что первые же пули достанутся нам. А затем он застрелится и обретет покой. Мы договорились с Таней, как она поступит в случае опасности. Ее задача включала мгновенный разворот кресла в сторону вероятного противника, после чего девушке надлежало присесть за моей спиной и не высовываться.
      Я подумал о Куколке. Вот кто прекрасно годился для боевых действий. О тех существах, которых она называла моими детьми, я трезво размышлять не мог. Что-то во мне противилось, словно врубалась на полную мощность сирена, заглушая остатки логики. Проще всего было бы успокоить себя тем, что меня использовали.
      Такая фраза часто произносится в кино.
      Мне очень хотелось посоветоваться с Барковым: несмотря на его выкрутасы, больше поделиться было не с кем. Но в свете последних событий я решил поберечь психику соседа от таких новостей. Вряд ли он поздравит меня со счастливым прибавлением семейства. Кроме того, мне надлежало определиться в главном вопросе.
      Я ни минуты не сомневался, что рано утром получу сообщение от Сикорски. Он же не идиот и обнаружит отсутствие компьютера. Наверняка, старый аллигатор предложит сделку. То есть сначала начальники будут в панике, захотят поставить на уши полицию и все такое, но Сикорски умеет смотреть вперед. Он начнет гадать, насколько я осведомлен, а когда убедится во взломе файлов «НРР», привлечет к поиску не копов, а совсем иные службы.
      Мне давно хотелось оборвать Куколкины сопливые излияния. Не потому, что я к ней плохо отношусь, напротив, мне больно вместе с ней, просто последние дни со мной на связь выходил совершенно иной человек, совсем не та лучезарная девочка с наивными серыми глазами…
      Следующую мысль я гнал от себя, но она настойчиво терлась и скреблась, точно кошка, случайно оказавшаяся за захлопнувшейся дверью.
      Я боялся, что мне придется пожертвовать Куколкой ради спасения нашей экспедиции.
      Крадущийся впереди Барков резко затормозил. Таня охнула и рванула кресло в сторону, разворачиваясь за ближайшей кадкой. Молодчина, не пустилась наутек, а все сделала верно! Мы находились перед плавным поворотом к пропускному пункту в тоннель. Выезд из внутренней Крепости прятался в недрах гаража и заслонялся дополнительной раздвижной секцией. Слева от решетки светились два окошка; мы видели ряд включенных экранов и угол стола с блестящим кофейником. Большая решетка тоннеля, предназначенная для габаритных грузов, была, как и внутренняя, задвинута, но рядом зиял сквозной проход с турникетом.
      Я приподнял под одеялом пистолет. Все планы летели к черту. Я готовил пламенную речь, рассчитанную на мгновенный победоносный эффект. Дежурные должны были выскочить — и тут же заснуть. Но дежурные выскочили несколько раньше, не дождавшись нас.
      Мужчина в белой рубашке и черных отутюженных брюках лежал лицом вниз. На его поясе тихо шипела рация, а в идеально отполированных ботинках отражались настенные светильники. Я не сразу сообразил, что так шокировало Баркова. У дежурного по плечо отсутствовала правая рука; скорее всего, он скончался от болевого шока. Минутой позже мы обнаружили и руку, и пистолет.
      Мужчина успел выстрелить дважды, и обе пули попали в цель. Эхо этих выстрелов мы и слышали с Владиславом у него в палате. Но существо, в которое он стрелял, не угомонилось сразу, оно успело убить его и второго вахтера. Назвать того, кто это совершил, человеком у меня не поворачивается язык. Второй патрульный, такой же аккуратный и подтянутый, сидел за столом внутри дежурки. Слева от него стояла неостывшая чашка кофе, а в правой руке охранник сжимал трубку телефона. Но позвонить никому не успел, поскольку в глаз ему вогнали металлическую ножку от стула. Ударили с такой силой, что тупая ножка пробила кость и торчала у бедняги из затылка.
      Все затаили дыхание. Я держал Таню за руку и вдруг решил для себя головоломку, не дававшую мне спать последнюю неделю. Я читал электронные послания Дженны и никак не мог поймать ускользающий обломок паззла. Теперь все собралось воедино. Как выразился позже Леви, мы узрели лик дьявола. На самом деле, все гораздо проще. Мы встретились с соплеменниками Дженны.
      Куколка не напрасно не доверяла матушке. Девчонка была отнюдь не первым ребенком, зачатым в дебрях корпуса «А», и, возможно, не последним. Но, без сомнения, она стала самой большой удачей фирмы «Сикорски и К°», она могла существовать среди людей, лишь периодически подправляя аномальные всплески ДНК. Судя по событиям последнего месяца, Сикорски сделал огромную глупость. Дженна находилась на пороге самоконтроля. Если бы мамочка позволила ей родить ребенка, все могло пойти иначе.
      Она родила бы мне единственного сына.
      Она почти научилась управлять своим невероятным организмом. Но мамочка не дала дочери такого шанса стать человеком. Сумасшедшие беременности Куколки взорвали все неокрепшие связи, сорвали гайки с болтов, превратили ее тело в котел неуправляемых реакций…
      Существо из пробирки умирало. Оно забилось в самый угол тоннеля, за короб с пожарным гидрантом, и скорчилось в позе эмбриона. Обнаженная спина мужчины представляла из себя сплошной синяк, на боках вспухли рваные ссадины, точно он продирался сквозь заросли колючей проволоки. Неестественно большие ступни с загнутыми вниз острыми ногтями периодически вздрагивали. Из пораненных пяток сочилась кровь. На серой, лишенной ультрафиолета коже вздувались комки вен. От того места, где в него попали, до гидранта протянулась, по светлым плиткам пола, широкая бурая полоса. Одна пуля охранника попала бедолаге в грудь, вторая угодила в переносицу, превратив низ лица в сплошную кровавую корку. С синего шишковатого черепа свисали обрывки проводов, сгибы обоих локтей почернели от уколов. Я не назвал бы убитого здоровяком, но в скрюченных пальцах он держал оторванную руку дежурного. Одетая в белый рукав, рука сжимала пистолет, точно такой же, как был у меня. На крепком запястье продолжали идти плоские элегантные часы.
      — Должен быть еще один… — Барков ткнул дрожащим пальцем в окно пропускного пункта, где виднелась запрокинутая физиономия, с ножкой от стула в левом глазу. — Что это такое, Питер? Что это такое?! Гляди, у него все суставы вздулись!
      — Думаю, это старший брат Дженны… — Я старался говорить медленно и рассудительно. — Некоторые из них в полдесятого, видимо, проходили процедуры и не были как следует привязаны. Врачи одновременно уснули, а… больные разбежались.
      — Руди хочет домой! Домой! Домой!! Ах, черт. Мы совсем потеряли из виду малыша, он воспользовался замешательством Леви и неловко убегал в обратном направлении, растирая на ходу слезы. Его жирные бока тряслись под пижамой при каждом шаге.
      — Питер, он шевелится… — прошептала Таня. — Он не умер! Господи, он не умер, надо ему помочь…
      — Нет! — опомнился я. — Через сорок минут придет с обхода смена. Мы должны успеть добраться до машины.
      — Ты не понял, Питер? — нехорошо осклабился Барков. Его влажные волосы вздыбились, как щетина от швабры, а мокрая насквозь рубаха прилипла к телу. — Этот чудик вырвал парню плечо из сустава! Может, их там с десяток! Ты предлагаешь отогнать их лопаткой? — Он помахал своим нелепым оружием. Таня тоже не отводила взгляда от бетонных внутренностей гаража. Руди, ковыряя в носу, застрял на полдороге. Без сопровождающего он совершенно не ориентировался, топтался на месте и тихонько скулил.
      — Его напугали, — предположил я. — Он всего лишь защищался. Настоящий убийца действовал бы иначе…
      — Я туда не пойду! — взвизгнул Леви.
      — Защищался? — передразнил Барков. — Покажи мне человека, который способен оторвать другому руку! Какая сила нужна!
      — Он не сильнее нас с тобой, — сказал я. — Он быстрее. Быстрее живет и быстрее передвигается. Ладно, Бог с тобой, оставайся, я пойду один… Таня, тебя не затруднит зайти в проходную? Нет, сначала подкати меня, чтобы я мог прикрыть тебя с пистолетом, Нажми белую клавишу, только недолго!
      Девушка отважно перелезла через пластину турникета и приблизилась к мертвому караульному.
      К счастью, на внешнем посту питание присутствовало. Ворота лязгнули, и решетчатая секция неторопливо поползла в сторону.
      — Достаточно! — Я поднял пистолет, стараясь держать в поле зрения открывшуюся брешь и узкий ствол проходной. — Как только я проеду, нажми красную клавишу. Затем заприте двери проходной, привалите чем-нибудь, да вот, хотя бы, цветочными горшками, и ждите. Таня, посмотри там, под мониторами. Должна быть кнопка управления внешними воротами…
      — Да, тут три. Написано «Север», «Запад»…
      — Северный выезд, Таня. Нажми. Когда увидишь на экране, что я проехал, сразу же закрывай, понятно? Сами из тоннеля никуда! Появится смена с обхода, и вас вытащат. Барков, не трясись! Если оно еще в гараже, то боится не меньше нашего. Никто вас не съест!
      Прожектор за турникетом освещал солидный кусок гаража. У дальней стенки стояли три легковых автомобиля, а за поворотом, ближе к выезду, должны ночевать пикап и микроавтобус с эмблемами Крепости. Точнее, с эмблемами той невинной конторы, что окружает Крепость. Я знал наверняка, что они там стоят, я неоднократно их видел, когда Дэвид и Томми возили меня в другие больницы. Микроавтобус бы сейчас подошел нам лучше всего. Но один — я обречен катиться по пустому шоссе, пока не закончится заряд батарей.
      Свободным пальцем я нажал кнопку, и послушный двигатель потянул кресло на подъем. Под темными сводами гаража жужжание мотора забивало остальные звуки. Я преодолел пологую аппарель и обнаружил, что до боли в пальцах сжимаю рукоять пистолета. Таня еще не закрыла за мной ворота, я видел ее напряженное лицо через стекло, рядом с задравшимся кадыком мертвого охранника.
      Я приостановил кресло и попытался изобразить улыбку. Никто на меня не нападал. Гараж был совершенно пуст, если не считать машин. Зато дверца, врезанная в наружную раздвижную створку, открываемая вручную, слабо качалась на ветру. Кто-то совсем недавно покинул стоянку.
      В эту секунду из глубины тоннеля донесся рык и металлический стук. Еще одно несчастное создание пыталось штурмовать внутренние ворота. На какой-то момент мне представилась кошмарная картина: безголовый Франсуа медленно поднимается, цепляясь ободранными пальцами, и так же медленно, но уверенно разгибает двухдюймовые прутья, пропихивает ставшее гуттаперчевым тело в щель и, роняя лохмотья мяса, идет к нам.
      У дураков мысли сходятся. Дремавший Барков стремглав заскочил в караулку и вынул с пояса убитого охранника пистолет. После чего он подхватил в охапку Таню и промчался сквозь щель в воротах. Леви сграбастал малыша за локоть и, невзирая на сопротивления, тоже потащил вслед за мной.
      — Я там не останусь! — вопил храбрый самоубийца.
      — Заводи мотор! — спорить или смеяться у меня не было сил. — Шевелись, Барков! Разбей стекло в автобусе! Нет, не это, лучше заднее, не так заметно! Отлично! Теперь ищи зажигание! Леви, усади малыша и отопри ворота, там снизу и сверху задвижки.
      Таня, в машину! Там есть застежки, чтобы складывались спинки. Иначе не войдет кресло… Ага, отлично! Кое-как меня запихнули внутрь. Дизель «Форда» взревел — и заглох. Барков соединил проводки, но слишком нервно обошелся со сцеплением. Руди увлеченно раскачивал машину своим весом. Леви повис на верхнем шпингалете. Наконец тяжелая створка подалась, и перед нами показалась последняя преграда — опущенный полосатый шлагбаум со светоотражателями. Мощные фонари освещали широкую асфальтовую дорожку к самой последней стене. Северный выезд был свободен, Танечка нажала верную кнопку.
      За ажурными створками сияли далекие огоньки федерального шоссе.
      — Давай же! — прикрикнул я на водителя. Барков зажмурился и втопил педаль в пол. Руди и Таня от неожиданности слетели на пол, Леви очутился у меня на коленях.
      Шлагбаум разлетелся на части. Заднюю дверь позабыли закрыть, она зацепилась за что-то наверху, нас обдало остатками стекла. Левые колеса машины заскочили на поребрик, Владислав что-то орал и суматошно крутил руль.
      Руди заплакал. Из его разбитого носа пошла кровь. Таня пыталась вернуть тушу малыша на сиденье. Леви молился, совершая движения руками, будто отгонял ос. Коляска завалилась на бок, в проход, привалив малышу ноги, а два ремня безопасности, которыми меня крест-накрест зафиксировала Таня, затянулись намертво на животе и горле, лишив меня воздуха.
      Когда Баркову удалось выровнять «Форд» и до спасительных ворот оставалось не более десяти метров, нас настигла голая женщина. Первой ее заметил Леви и поднял такой крик, что наш водитель едва не врезался в бетонный столб.
      Задняя дверца так и оставалась открытой, как задравшийся хвост скунса. Б ярком свете прожектора возникли две синие руки: одна ухватилась за фаркоп, другая мертвой хваткой вцепилась в голую пятку малыша. Его жалобный плач сменился диким воплем, от звериных когтей на нежной коже брызнула кровь. Краем глаза я видел эту мускулистую пятерню, больше похожую на лапу гиббона. Женщина засадила когти глубоко в кожу Рудиной ноги, а животом и ногами волочилась по дороге. Над полом поднялась лысая голова негроидного типа, со сплющенным носом и морщинистыми щеками. Глаз в темноте я не видел, но зато заметил обвислую женскую грудь, исцарапанную, с оторванным левым соском.
      От удара о столб машину швырнуло вправо, вылетело одно из боковых стекол, Таня упала на малыша, придавив его окончательно. Голая женщина попыталась закинуть ногу в салон, но тут положение спас Леви. Инерцией его оторвало от меня и швырнуло уродице в лицо. Апостол вопил не переставая.
      Женщина невероятным образом изогнула ногу и схватилась ею за подголовник заднего сиденья. Схватилась именно ногой, потому что вместо нормальной ступни у нее там имелась вытянутая обезьянья ладонь и когти такой длины, что велюровая обшивка кресла мигом разошлась.
      — Барков, гони! — отчаянно орал я, пытаясь развернуть правую руку с пистолетом навстречу опасности. Мое бесполезное, никчемное туловище, крест-накрест опутанное ремнями, не могло даже стать точкой опоры для единственной здоровой конечности. При каждом толчке я скатывался все ниже и вбок. И этот мешок с костями Куколка называла мужчиной!
      Возможно, от обилия химии подопытная тварь почти превратилась в зверя, но ей хватило разума отыскать верный путь наружу, и она всеми силами цеплялась за наш ковчег. Апостол, со всего маху, воткнулся вытянутым черепом женщине в лицо. От неожиданной боли она разомкнула хватку на Рудиной лодыжке и отшвырнула Леви в сторону. Малыш тут же подтянул пораненную конечность к животу. Леви чудом не вывалился наружу и задницей высадил одно из окон по правому борту.
      Мы проскочили внешний периметр, Барков обернулся и сделал резкий маневр, одновременно нажав на газ и тормоз. Автобус повело боком, слава Богу, здесь дорога становилась достаточно широкой, и мы не сверзились в кювет. Таню, вверх ногами, кинуло на переднее сиденье. От удара у нее с ног сорвало кроссовки. Леви умудрился зацепиться за мое кресло и благодаря своей массе остался внутри салона. Синяя женщина продолжала подтягиваться на ноге, демонстрируя немыслимую подвижность бедренного сустава, и вдруг закричала низким, вибрирующим голосом. Вторую ее ногу при развороте затянуло под заднее, спаренное колесо.
      Тем не менее, она не разжала хватку! Спинка сиденья прогнулась, что-то хрустнуло внутри, Барков оскалился, как первобытный дикарь, и дал задний ход. Автобус сшиб два или три столбика со светоотражателями, монстра протащило позвоночником по декоративным камням бордюра. Женщина голосила, как раненый слон, лохмотья волосатой кожи с ее спины разлетались во все стороны.
      В тот момент, когда она выпустила фаркоп и воткнула когти в войлочное покрытие пола, на манер абордажных крюков, я выстрелил. Так получилось, что затянутый до предела ремень сдвинулся на плечо, освободив правую руку. Пистолет был по-прежнему привязан к ней, и оставалось только развернуть ствол. На это моих заячьих силенок хватило.
      Я выстрелил трижды. Не знаю, и не хочу знать, попал или нет, но голенастое синюшнее чудовище оторвалось и в позе раздавленного паука осталось лежать на дороге. Я увидел, как она корчится на асфальте, шевеля всеми четырьмя конечностями, и последовал примеру Баркова. Меня рвало кислой желчью, пустой желудок содрогался и не мог успокоиться.
      Гораздо позже Леви, цыкая дыркой от выбитого зуба, убеждал всех, что подействовали его молитвы. Никто с ним не спорил. Таня промокала ссадины малышу. Барков хлестал воду из канистры и по очереди поливал всех нас. Когда у него перестали дрожать руки, мы закрыли заднюю дверь и выехали на шоссе.
      Пистолеты выкинули в канаву. Разделили по справедливости оставшийся Танин шоколад. Три четверти досталось малышу, чтобы успокоился. Пришлось вручить ему краски и позволить разрисовать машину изнутри. За этим занятием он и уснул. Леви творил намазы на африканский манер, взывая к синтоистскому демиургу и периодически упоминая великую богиню Кали. По крайней мере, не мешал мне прокладывать маршрут.
      До недавнего времени я представлял себе местоположение Крепости в общих чертах. Санитары возили меня в зашторенной машине в город, но всякий раз очень далеко. Только на прошлой неделе сетевые приятели вычислили меня через спутник и прислали подробную карту штата.
      Я позволил Баркову гнать по шоссе ровно семь минут, после чего мы, в полной темноте, свернули в кукурузу.
      Искореженный «Форд», заглатывая разбитыми окнами ночную прохладу, несся посреди узкого кукурузного коридора. Таня вздрагивала во сне, свернувшись калачиком на переднем сиденье. Руди, откинувшись, храпел на полу, в проходе. Леви клевал носом, порываясь дочитать индийскую мантру. Барков отыскал в бардачке сигареты и закурил. Я сидел у него за спиной и не видел выражения его лица.
      — Что дальше, Петя? — по-русски, глухо спросил Владислав.
      — Через четыре мили развилка, уйдем влево. Там должно быть ранчо и асфальтовая дорога… — Я подвигал курсором. Компьютер лежал на соседнем кресле. Такие подробные карты, как эта, предназначались для военных и сотрудников различных спецслужб. При клике на соответствующий квадрат масштаб изменялся в разы, можно было разглядеть даже мельчайшие тропки и отдельно стоящие амбары. Наша Крепость обозначалась значком принадлежности к Пентагону и пунктирной линией, запрещающей полеты.
      — Как думаешь, нас убьют, если поймают? — покосившись на Таню, со странной интонацией спросил Барков.
      — Ты передумал умирать?
      Это было что-то новое. Сегодняшняя ночь продолжала приносить сюрпризы. Но на свой счет поведение Баркова я отнести никак не мог. Он пристально вглядывался в изгибы дороги, старательно избегая рытвин.
      Круги желтого света плясали в переплетении стеблей, навстречу нам вспархивали птицы, сотни проснувшихся насекомых бились о лобовое стекло. Со всех сторон смыкался непроходимый, двухметровый океан кукурузы.
      — Я так прикинул… — Барков окутался вонючим облаком, закашлялся, отгоняя рукой дым. — Раз уж я влез в такую кутерьму, надо пожить немножко. Короче, это… Я просто хотел тебе сказать… — Он выплюнул сигарету. — Ну, чтобы ты не думал, что я деревянный, или тебе не поверил тогда…
      — Я не считаю тебя деревянным.
      — Нет, погоди! — сердито перебил он. — Я не о том. Я насчет фильмов, и сайтов, и вообще… Я пораскинул: они ведь всех нас натянули, да? Вот я и думаю: перед тем, как подохнуть, нехило бы этим мудакам натянуть глаз на жопу. Как считаешь, Петруха?
      — Натянем, Владислав. — У меня опять некстати задергался глаз и разболелся живот. — Мы их обязательно натянем!

33. НАША СЕМЬЯ

      Питер, я родила тебе восьмерых, получилось пять девочек и три мальчика. Они такие замечательные и очень похожи на тебя. Ты должен меня понять, я ни за что не скажу, где наши детки находятся. Скоро, через пару недель, они станут вполне самостоятельными, и тогда можно будет за них не бояться, а пока мне, конечно, нелегко. Они очень много едят и очень быстро растут. Я правильно сделала, что родила только восьмерых, с большим числом было бы не управиться.
      Я оставила их в тихом надежном месте, ежедневно приходится закупать кучу еды, но это ненадолго. Позавчера трое начали уже есть мясо. Я не успевала сварить, и они начали есть сырое.
      И к лучшему, ни к чему баловать, верно? И они обходятся, в отличие от меня, без одеял. Ведь это будут новые люди, не то что сегодняшние вонючие неженки, наводнившие больницы. С деньгами туговато, но я нашла выход, я ведь у тебя тоже умная, правда?
      Мне понравилось, как я прикончила того говнюка, что рвал на мне пижаму. С той поры я нашла еще четверых, это несложно. Мужчины такие идиоты, и в подметки тебе не годятся, любимый! Но ты не переживай! Я знаю, эти псы из Крепости рыщут по всем дорогам, меня им не найти, я совсем иначе выгляжу и иначе пахну. Ха-ха! Не бойся, тебе понравится! А если они случайно найдут наших деток, то и это не беда.
      Питер, помнишь, я тебе написала, что провернула в палате еще кое-какое дельце? Так вот, я заставила делиться оплодотворенную тобой яйцеклетку так, как мне нужно! Я впустила в себя не один сперматозоид, а чуть больше! Неделю назад, когда детки начали говорить, я отъехала за границу штата, в другое тихое местечко, и родила тебе еще дюжину. Я себя неважно чувствую, Питер, но надеюсь еще повторить. Главное — не упасть, часто кружится голова. Детки растут во сне и кушают раз в сутки. Надеюсь, денег того вчерашнего козла хватит. Ты не бойся, мы себя в обиду не дадим! И оставлять одних их совсем не страшно, царапины заживают на них вдвое быстрее, чем на мне. Старшего я назвала в честь тебя, Питером. Он такой славный, все понимает и уже защищает младших сестренок. Вчера к нам забрела уличная попрошайка, и Питер прикончил ее ладошками, хотя я его не учила. Когда я вернулась, от этой наркоманки мало что осталось… А девчонки, доченьки твои, смеялись.
      Их не надо учить, милый.
      Они ненавидят людей.

34. МЫ ПОСТРОИМ ДОБРЫЙ ХРАМ

      Второе утро встретило нас изумрудным светом. Второе, потому что первые сутки мы прятались. Я связался с приятелем, имевшим доступ к полиции. Копы получили приказ обложить все дороги. К счастью, им никто не позволил бы поджечь поля. Мы немножко покумекали и решили применить план «Б». План «Б» отличался изысканной простотой и включал два пункта. Пункт первый: копы сутки торчат на жаре, проклиная начальство и лощеных представителей военной власти, которые страдают не меньше. Пункт второй: мы запускаем утку, свидетельство очевидца, что наши с Барковым хари засветились на сотню миль западнее. Сутки мы провели, как кабан, загнанный охотниками в камыши. С той разницей, что кабан мог вдоволь купаться и пить. Первые часы мы играли в слова, затем перекидывались бессмысленными репликами. Затем забились под машину. Даже Руди сообразил, что под колесами «Форда» единственное место, где можно отыскать тень. Мы доели почти все печенье и на вторые сутки вышли с одной маленькой бутылкой воды. Барков проявил недюжинные способности к маскировке и так задрапировал крышу, что нас не засек бы ни один вертолет…
      На второй день копы сняли заслоны, но мы ре шили, что ночью поедем по деревенским тропам. От постоянного тревожного ожидания и жары настроение моих соратников резко пошло на убыль…
      Но худшее ожидало впереди. Рано утром у нас кончился бензин.
      Сочно-зеленым паласом расстилались недозревшие поля злаков; дальше дорога ныряла в салатную шахматную доску, разграниченную деревянными и проволочными изгородями, и снова появлялась, как шустрая змейка, на самой вершине пологого холма, откуда распахивался умопомрачительный вид на зеленый городок. Сказочные белые и розовые домики почти полностью скрывались в зарослях, и сквозь первое дыхание зноя уже подмигивали десятки малюсеньких радуг. Это вовсю работали фонтанчики в садах, отважно сражаясь с жарой.
      В предрассветном тумане я позволил Баркову часок вздремнуть и заставил запить сон сразу тремя таблетками. Ему нельзя без таблеток, иначе начнут дергаться не только щеки, мышечный тонус приведет его конечности к судорогам. Владислав меня слушался, как старшего брата, несмотря на то, что прожил почти вдвое больше. Я иногда думаю, — ведь это не всегда важно, сколько лет бродил человек по земле? Наверное, важнее другое — как именно он бродил и что успел для себя решить за это время…
      Я вот вообще не помню, когда самостоятельно перебирал ногами, а забил свою память так плотно, что оттуда скоро все посыплется, как из опрокинутого буфета с крупами.
      Например, я уверен, что никому в Крепости не давал свои электронные адреса. Однако Пэн Сикорски отправил сообщения на все три. Кроме того, секретного способа связи, которым мы пользовались с Дженной.
      Рано утром у нас кончился бензин, но аккумулятор «Форда» находился в полном порядке. На последнем издыхании Владислав загнал машину в поле. Мы помяли немного посевов, но это было лучше, чем перегородить проселок. Я подключил компьютер, чтобы поберечь батареи, и мы, вчетвером, прочли проникновенные послания нашего любимого шефа. Я решил не таиться от ребят. Все, кроме малыша, умели читать и прочли.
      Я почти точно угадал ход мыслей Пэна, во всяком случае, верхнюю, наглядную часть его рассуждений. Он писал, что ни в чем меня не обвиняет, что произошла досадная ошибка, что следовало быть со мной гораздо откровеннее. Они, видите ли, берегли мою неокрепшую психику и очень переживали за нас с Куколкой. Интересно, что о Баркове и остальных моих попутчиках Пэн не распространялся. Своей хитрой дипломатией он давал понять, что только во мне видит адекватного собеседника.
      Он напоминал о том, как много было сделано для моего здоровья, и тонко намекал, что без медицинской помощи мне не протянуть и недели. Он обещал, если я вернусь, резко поменять стратегию и тактику работ, предоставить мне жилье вне Крепости, и если я пожелаю, свозить меня к матери. Аллигатор ни словом не упомянул о наших незаконченных проектах.
      Наша скромная компания выглядела ужасно. Выспался один Роби, но, едва очнувшись, начал непрерывно скулить, требуя завтрак. У Тани и Леви физиономии почернели и осунулись, накатывала реакция после ночных передряг. Апостол пугал меня даже сильнее, чем девчонка, у него безостановочно дрожали руки, кроме того, парень забился в машину, замотался в плед и упрямо глядел в одну точку. Барков крепился, но я видел, что даже таблетки не снимают напряжения.
      Я начал понимать, какую глупость мы совершили с Владом, что взяли их с собой. Жилья вблизи нет, это слышно: слышно, как посвистывают тягачи на шоссе, но звук обманчив, до большой дороги идти и идти. А скоро поднимется солнце и зажарит наши и без того сдвинутые мозги…
      И я опять заговорил. Я не представлял, как именно составлю свой спич, но сразу же отказался от внутреннего контроля. Я попросил Таню, чтобы она помассировала мне руку, затекшую после бессонной ночи и пистолета, а Леви, коли он не желал сходить с места, подсунул компьютер и поручил искать какую-то чушь. Мне нужно было их как-то отвлечь, занять, и Барков мигом подхватил идею. Он принялся собирать сухие стебли для костра. Лишь бы что-то делать и не стоять…
      Горло саднило, ныли пальцы на руке, и нешуточно разболелась спина. Вероятно, я что-то сдвинул, пока болтался на ремнях безопасности…
      Я говорил им о том, какие они все хорошие, и как мы сможем теперь путешествовать вместе. Как мы сообща поедем через всю страну, с Востока на Запад, по пути великих первопроходцев, а если захотим, то купим настоящий фургон и лошадей. И купим себе настоящие ковбойские штаны, с бахромой и кожаными вставками, купим револьверы и широкие сомбреро. Днем будем ехать, а ночью останавливаться и жарить на костре мясо. И выучимся играть на банджо, чтобы исполнять настоящее кантри. А для Тани купим самое красивое платье и по очереди будем с ней танцевать под луной…
      Крупные города мы минуем стороной, там грязно и негде покормить лошадей. Мы будем останавливаться в местечках, купать коней, покупать для них зерно. Руди будет рисовать, и от выручки с его замечательных работ мы купим парню настоящий мольберт и масляные краски. А Леви будет собирать в кружок местных жителей и рассказывать им истории о богах и демонах, и слушатели будут ахать и вздрагивать от страха и восторга. Я научусь глотать огонь и вытаскивать кролика из шапки, а Таню мы нарядим цыганкой и купим для нее черную палатку со свечками. Она научится гадать по картам, и от желающих узнать судьбу не будет отбоя. А Барков, как самый опытный, выучится всяким трюкам с лошадьми, лошади будут угадывать нужную карту, танцевать и кланяться публике…
      И нам никто не будет нужен, нас все будут любить, на великом пути пионеров нас будут ждать и помнить, давать в дорогу пироги и просить, чтобы мы непременно завернули на обратном пути и поведали о том, что творится в далеких землях…
      Вскоре я поймал верное звучание, словно недалеко, слева, справа, вокруг меня зазвучал невидимый камертон, на который мы все настраивались, только малыш звучал иначе… И тогда я осмелился и повел речь о главном. Я не сгущал краски, я терпеливо и внятно пересказывал им историю маленького парализованного мальчика, который мечтал вырасти и стать ученым, сочинять стихи и песни… А затем я рассказал им о другом мальчике, который так мечтал о внимании, мечтал соорудить для всех несчастных людей Храм, от которого бы шло сияние, и люди выходили бы из него чистыми и добрыми… Я рассказал им о девочке, которая была настолько неудобной родителям, что никто не желал замечать ее великого волшебства, ее шапки-невидимки… Я вспомнил и о парне, который всю жизнь чувствовал себя никому не нужным, которого бросили в чужой стране, потому что он не хотел жить, как все, и тогда он внушил себе, что хочет уйти навсегда… Бог мой, как я устал!!! Когда я закончил, коварное рыжее солнце уже подминало изумрудный туман рассвета, уже напилось росы, и миллионы осатаневших кузнецов заколотили в свои барабаны. Но на щеках Леви появился румянец, а Таня впервые мне улыбнулась. Барков курил, понурившись на подножке, и незаметно показал мне большой палец.
      Наверняка, я произнес много лишнего, много слов, которые пробегают сквозь мои губы незамеченными, как шустрые полевки в подполе… Но я соблюдал главный принцип, говорил только о хорошем. И неважно, что молол чушь, я вселял в них надежду. Возможно, позже гипнотическая составляющая рассеется, и эффект от моих бравурных посулов аукнется самым неожиданным образом, но другого выхода я не видел. Или бросить их троих посреди кипящей жары, или мы вместе.
      Ведь еще с вечера все пошло наперекосяк. Я планировал, что мы вдвоем с Барковым доберемся до внешнего поста в гараже, там я загипнотизирую дежурного, и он самолично отвезет нас в Хьюстон. С комфортом и ветерком.
      Вот он, комфорт, и ветерок…
      Ребята прочитали письмо Сикорски, но не промолвили ни слова. Таня погладила меня по щеке, Леви набил рот жевачкой.
      Тут все было ясно. Сикорски гадал, как много мне известно, и не хотел открывать карты. На момент его второго послания, к десяти часам утра, он обнаружил пропажу винчестеров, и тон резко поменялся.
      Пэн сообщил, что Дженну они поймают в ближайшие сутки. Что ей будет очень грустно и одиноко без меня. Что если я не вернусь, то она, почти наверняка, погибнет. Он писал, что два из трех ее «тайников» уже раскрыты, и содержимое не представляет ни для кого опасности.
      — О чем тут речь? — спросил Леви. — Какие тайники?
      Но я не стал ему рассказывать о своем потомстве. Ни к чему. Хватит апостолу и того, что я дал ему изучить его собственное досье. Реакция оказалась самой неожиданной. Первые несколько минут Леви раздувался от гордости, затем громогласно поведал, что он и есть великий Мессия, и теперь в этом больше не сомневается. После чего получил увесистую оплеуху от Баркова, надулся, заплакал и ушел в поле. Там яйцеголовый пропадал минут сорок, мы слышали, как он хрустит стеблями, вынашивая планы немедленной мести человечеству. Я предложил его найти, пока он не потерялся и не получил тепловой удар, но Барков и Таня, которые его знали лучше, отсоветовали. Они были правы. Зареванный философ вернулся, бормоча проклятия, поерзал, а затем снова углубился в свою «историю болезни». Сикорски меня опередил, в этом смысле дела складывались неважно. Я надеялся, что Куколка станет нашим отвлекающим козырем, и не он, а я ему доложу об опасности. Теперь же выходило, что они с миссис Элиссон следили за Дженной с самого начала и включили ее побег в часть масштабного эксперимента.
      Даже из поражения Сикорски сумел извлечь победу. В самом крайнем случае, находись Куколка при смерти, они пришли бы ей на помощь. Но пока она продолжала жить, им было интересно. Я все больше склонялся к мысли, что наш неловкий интим тоже был частью программы исследований…
      — Теперь сукин сын нас прикончит! — выразил общее мнение Барков. И никто ему не возразил.
      Руди, практически без присмотра, шнырял вокруг автобуса, покрывая его желто-оранжевой каббалистикой. Ему нравилось созерцать зеленые незрелые волны кукурузы над головой и суету мелких грызунов возле норок, и пляску солнечных бликов на остывающем капоте. Леви, зажав руками уши, второй час пялился в экран. Таня пыталась поджарить на костре незрелый початок.
      Пожалуй, ее поведение было единственным позитивным фактором. Рыжая девчонка вела себя как самый обычный человек, не забивалась в угол и не каменела от чужого голоса. И это после того, что ей вчера довелось пережить…
      — Пошли! — сказал я. — Нам предстоит долгий путь…
      — Роби хочет рисовать! — недовольно проворчал малыш, когда у него отняли кисточку.
      — Роби будет много рисовать, — машинально пообещал я. За ночь, следуя по карте, мы ухитрились крайне извилистым путем преодолеть почти две сотни миль. Мы пересекали шоссе, но большую часть времени молотили по проселкам и только дважды встретились со встречными машинами. Оба раза у меня екало сердце, но нам попадались местные фермеры.
      — Леви, ты идешь? — спросил Барков, берясь за мое кресло. Апостол посидел, ковыряясь в носу, затем захлопнул ноутбук и молча взялся за второе колесо.
      — Леви, ты можешь остаться, — сказал я. — Вон там, впереди, поворот к шоссе. Мы пойдем направо, в город, а ты можешь дойти до заправки и оттуда позвонить Пэну. Телефон я тебе дам. Если хочешь, оставайся. Тебя заберут назад, никаких проблем. Скажешь, что мы выкрали тебя насильно…
      — Я не уйду! — вместо Леви ответила Таня.
      — А что там, в городе? — опустив взгляд, мрачно спросил Мессия.
      — Ничего особенного, — сказал я. — Небольшой городок, я даже не припомню его название. Но оттуда рукой подать до Хьюстона, мы сядем в автобус, или возьмем такси.
      — Такси?! У тебя есть деньги на такси?
      — Есть немного, — смутился я. Не буду же я делиться с Леви, что на биржах крутятся несколько десятков тысяч моих долларов… — Сядем в такси и поедем в Хьюстон, сразу на телевидение. У меня с собой три трубки, все работают, и я знаю телефоны русских консульств.
      — Так позвони им сейчас…
      — Эй, Леви, разве ты не хочешь выступить перед журналистами? — Барков незаметно мне подмигнул. — У тебя появится верный шанс основать свою церковь!
      — Кончай издеваться! — насупился Леви, но глазки его разгорелись. А еще он принялся чесать макушку, что всегда выдавало в нем радостное нетерпение.
      — Никто не издевается! — поддержала Владислава Таня. — Я первая приду помолиться к тебе в храм. И Питер придет, и Барков.
      — Ты не врешь? — Леви вконец разволновался. — Вы поможете мне основать Храм?
      Я почувствовал холод под ложечкой. Никто из ребят не вспомнил мою лекцию на темы Дикого Запада, словно я не изощрялся добрых двадцать минут, не ломал перед ними язык. Очевидно, я, сам того не замечая, произнес какую-то запирающую формулу. Текст полностью стерся в их головах, да и в моей осталась лишь эмоциональная составляющая…
      Страшно, страшно… До чего я докачусь? А вдруг мне понравится вести себя подобным макаром?
      — Ну, конечно, — успокоил я. — Ведь мы же друзья. Мы непременно придем сами и приведем знакомых. Только с одним условием, Леви. У тебя в храме никто не будет говорить о смерти.
      — Верно сказано, — подхватил Барков. — Ты будешь проповедовать только о жизни. Тогда мы будем ходить к тебе хоть каждый день! Но для этого надо поехать в Хьюстон и все рассказать. Про Сикорски, и Сью, и про всех остальных. Ну как, по рукам? — Бывший самоубийца протянул раскрытую ладонь.
      — А я о чем расскажу? — спросила Таня. — Можно, я расскажу про Константина? Вы не знаете про Константина, а я знаю. Только я забыла, а сейчас вспомнила… — И она накрыла крохотной ладошкой корявую пятерню Баркова.
      — Обязательно! — Я все никак не мог опомниться. Похоже, девушка не только избавилась от детских фобий, но стремительно восстанавливала разрушенные нити памяти. — Пожалуйста, Таня, расскажи обо всем! — Я протянул свою бледную руку и положил сверху.
      Все это походило на дурацкий подростковый ритуал, но никто не смеялся. И мне было совсем не смешно. Кучка полоумных дерзнула замахнуться на асфальтового монстра.
      — Идет! — решился Леви и опустил сверху розовую ладонь с обкусанными грязными ногтями. — Мы построим добрый Храм!

35. МИЛЫЙ ПИТЕР

      ….А знаешь, милый, я сегодня проснулась рано-рано, в необычном настроении. Я проснулась, долго смотрела в небо, не шевелясь, и поняла одну очень важную вещь. Я поняла, о чем тот японский фильм, что ты мне давал смотреть. Помнишь, ты еще говорил, что его смотреть нежелательно, потому что он специально одобрен и профинансирован в целях дезадаптации российских подростков, и все такое…
      Но ты все равно выбрал его для меня, пусть и в урезанном виде, пусть и без некоторых реплик. Ты был прав: вначале мне ничуть не пришлась по душе стрельба и кокаин, и бездарное существование героев. Но сегодня я словно очнулась от сна. Я смотрела в небо и задавала себе вопрос: а сумел бы Питер меня застрелить, если бы мы попали вместе в такую передрягу? И я… Смогла бы я нажать курок, чтобы защитить от осьминога своего любимого человека?..
      Я сегодня ночевала в поле, в огромном таком сарае без стен, где высокими рядами сложено прессованное сено. Я забралась на самую верхотуру, откуда так хорошо видно вокруг, и так прелестно пахнет, и хочется жить…
      Боже мой, любимый, как хочется жить, сказала я себе и немножко поплакала. Но плакала недолго, потому что вопрос очень важный, и мне непременно надо было на него ответить, прежде чем спуститься и пойти в полицию. Да, я решила сдаться, хотя теперь и не уверена, что быстро попаду к мамочке…
      Я решила сдаться не потому, что испугалась или устала. Бояться мне нечего, потому что страшнее им меня ничем не напугать, а уничтожить себя я могу в любой момент, без посторонней помощи. Мне крайне важно ответить на вопрос, и после него я перестану сомневаться.
      Мы так много спорили с тобой, ты говорил, что Америка — это страна зажравшихся, чванливых людей, которые никого не уважают, кроме себя, которые помешаны на ток-шоу, бургерах и газонокосилках. А я обижалась, я и сейчас считаю, что моя страна, она самая лучшая. Но сегодня утром я открыла глаза, когда еще не погасли звезды, и догадалась, в чем тут дело. Я поняла, почему Яманэ и его подружка совершали все те дикие поступки, и почему они так хотели услышать песни рыб. Ведь песни рыб — это то, что осталось от любви.
      Я слишком сильно думала и переживала только о себе. А когда переживаешь за себя, перестаешь слышать и видеть все вокруг. Так и остальные люди. Они шуршат в своих норках, таскают в них бумажки, кусочки тряпок, зернышки и не слышат, как сзади на них наступает асфальтовый спрут. Он ползет и ползет, выкидывая впереди себя железные дороги, провода и бетонные плеши аэродромов. Он заставляет нас бегать все быстрее и быстрее, потому что, если заснуть, то тобой позавтракают.
      А когда зверюга настигает нас, становится слишком поздно, рыбы уходят или ложатся навсегда на дно, и песню их уже не услышать. Я правильно поняла, Питер?
      Ты говорил, что корпус «С» занят «Русским проектом», что все изыскания в области психопатологий производятся по заказу спецслужб. А кто тогда я? Из меня-то какой проект против России? Какой вред я могу принести, разве что укусить пару человек или шарахнуть током. Так любой фундаменталист в сто раз опаснее…
      Вчера я прочла то, что ты мне отправил. Я прочла о себе, Питер. Это было… Это было, как будто потрогать себя со спины. Ничего нового, как ты верно заметил, кроме порта приписки. Я приписана к корпусу «А», но семнадцать лет не догадывалась о такой радости, потому что никогда там не была. Это еще полбеды, гораздо хуже другое, то, что ты отметил галочкой. Ты даже не стал комментировать, Питер, а это плохой знак, верно? Это значит, что тебе известно больше, но ты, милый, не хочешь меня расстраивать.
      Я прохожу под номером «5», а сколько нас всего? У меня, оказывается, есть соседи, а я и не подозревала об их существовании…
      Ты убеждал меня, Питер, что «русский отдел», он сам по себе, а моя генетика никак не связана. Кого ты хотел обмануть, себя или меня? Или ты тоже считаешь, что Дженна дурочка, и с ней нельзя серьезно разговаривать? Сегодня утром, валяясь на сеновале, я поняла твою хитрую стратегию.
      Ты хитрый, Питер, ты пытаешься отмежеваться от меня, ты намерен мне внушить, что я должна любить свою мамочку. Потому что она искренне верит в будущее своего проекта, в клонов, регенерацию и счастливый переворот в медицине. И ты знаешь, наверное, так и есть. В этом вся загвоздка, Питер. Потому я, наверное, вернусь, а совсем не из страха за собственную жизнь.
      Они совмещают несовместимое, Питер. Это они построили спрута, такие, как моя мамочка и сладенький доктор Пэн. Они намерены осчастливить миллионы страждущих, подарить несчастным запасные части, клапана и шестеренки. Тем, кто поселился внутри спрута и покорно снабжает его своей кровью. И это весьма благородно, я так думаю.
      А как же тогда быть с тобой, с Леви и другими?
      Почему они так ненавидят другую жизнь, что осмеливается расцветать за пределами их асфальтовых щупалец?
      Я вернусь в Крепость, милый, чтобы спросить их об этом. И если они не найдут для меня вразумительного ответа, я подумаю, что с ними делать.

36. ВОЛШЕБНИКИ ИЗУМРУДНОГО ГОРОДА

      Мы забрали из автобуса самое необходимое и привесили к багажнику на моем кресле. Судя по амперметру, я мог еще больше часа рулить своим ходом, но первая же попытка тронуться с места едва не увенчалась позорным падением. Колеса застревали в пыли. Ребята настояли, что будут толкать меня поочередно. Мы последний раз сверились с картой. Таня предложила намочить тряпки и обмотать головы, чтобы не перегреться.
      Солнце потихоньку поднималось над зеленым горизонтом, потягивалось и зевало, точно ленивый пушистый кот с ослепительно рыжей шерстью. Спустя пять минут стало очевидно, что толкать меня один Барков не сможет. Парни разорвали одеяло и соорудили постромки. Теперь Танюша направляла меня сзади, Барков выступал коренным, а Леви — вроде пристяжной. Дело пошло ловчее, но их спины моментально промокли от пота. Мы все не привыкли к физическому труду. Первый привал пришлось назначить метров через триста. Я посмотрел на их лица и ужаснулся.
      Ребята не просто выдыхались, еще немного, и оба заработают ожоги. Вытянутая физиономия Леви, обычно нездорово-желтая, цвета жирной сметаны, приобрела пунцовый оттенок. Он беспрестанно смаргивал и стирал со щек слезы. Ко всему прочему, у парня, похоже, начиналась аллергия. В глазах Баркова раздулись толстые красные сосуды, как у закоренелого пьяницы. Несмотря на мои протесты, он расстегнул рубаху и подставил синие плечи ультрафиолету. Солнце немедленно вцепилось в него тысячами огненных жал, и часом позже у Влада нешуточно поднялась температура.
      — Ты не молчи, Петька! — попросил Барков. — Ты же кучу веселых историй знаешь. Расскажи нам…
      Я собрался с духом и снова принялся балаболить. Возможно, так им было легче. Иногда я видел краем глаза изможденное лицо Танюхи, все покрытое капельками пота. Она отобрала у Руди спортивную куртку, оставив его в одной пижаме, и соорудила из нее что-то вроде тюрбанов для нас троих.
      — Мы сядем на автобус и уедем к океану, — сочинял я. — Да, да, я уверен, что там нам всем понравится. Мы выберем маленький городок у самого океана, и чтобы на площади был большущий, подсвеченный фонтан… И мы будем вместе путешествовать, как эти… как волшебники Изумрудного города… — похоже, мой язык окончательно вышел из-под контроля. Следовало позволить себе хоть немного поспать… — Да, мы будем как волшебники Изумрудного… Таня будет, как девочка Элли, а я, в железе, значит, буду этот… дровосек… Вон, видите, какой он зеленый? У нас будет самый красивый, самый зеленый город на свете, и туда смогут приезжать все-все…
      — Волшебник был один, — строго прервала Таня. — Ты говоришь о стране Оз?
      — Да хрен меня поймет! — чистосердечно признался я. — Просто хочу всех развеселить…
      — А Сикорски… — натужно хихикнул Барков. — Сикорски будет Урфином Джюсом… Слышь, Петька, может, бросить, на хер, твой броневик? Я тебя на руках донесу…
      — Лучше брось меня вместе с броневиком, — отшутился я, на секунду представив себя без кресла.
      — Да шучу я, — отозвался Влад. — Да где же это сраное шоссе? Мы же его видели, и опять пропало…
      — Волшебник один, — очень кстати сообщил Леви. В его нелепой голове любая идея рождала соответствующие аллюзии. Апостол запнулся и шмякнулся носом в пыль, но нить рассуждений не потерял. — Я могу быть волшебником, потому что лучше вас разбираюсь в волшебстве…
      — Нет, я тоже хочу быть доброй волшебницей, — уперлась Таня. — Я даже знаю несколько заклятий, а Питер обещал научить меня гадать на Таро…
      — Не спорьте! — урезонил я. Мне еще не хватало, чтобы они дополнительно сдвинулись на почве канзасской сказки. — Мы все можем быть волшебниками, и вместе построим изумрудный город…
      Под толстой синтетикой моя макушка моментально взмокла, иногда я встряхивал головой, чтобы смахнуть пот. А еще — жутко начали досаждать насекомые. Роби плелся позади, но почти не плакал. Бедный малыш походил на пьяного арабского шейха в белых кальсонах и тюрбане. Проклятые твари искусали его сильнее всех. Руди приседал, до крови расчесывал лодыжки. Таня кричала на него, чтобы он не смел чесаться, но все было без толку. Я молил только об одном: чтобы мы поскорее достигли спасительного асфальта. Там я смогу передвигаться самостоятельно. Когда я оглядывался назад, мне казалось, что мы похожи на мух, попавших в зеленый мед. Блестящая нитка шоссе не приближалась ни на сантиметр, а коварное, безжалостное светило уверенно карабкалось в зенит. Полный позор! В стране лучших в мире автострад мы ухитрились застрять на глухой деревенской тропе…
      Второй привал мы сделали, когда закончилась кукуруза. Точнее, когда меня уронили. Барков упал вместе со мной, а секунду спустя рухнул и Леви. Так они и лежали, словно два загнанных жеребца, запутавшихся в клетчатом одеяле. Леви хрипло дышал разинутым ртом, его губы потрескались, а незащищенная кожа шеи над воротом блейзера готовилась вспухнуть сплошным пузырем.
      Таня сделала попытку в одиночку приподнять кресло, но не удержала и шлепнулась рядом со мной, на пожухлую солому. Я почти не пострадал, только правым ухом приложился к потрескавшейся земле. Сплюнул и смотрел, как почти мгновенно исчезает след от плевка. Правое колесо коляски глубоко застряло в колее; в десяти сантиметрах от глаз я различал окаменевшие следы от тракторного протектора и ватагу рыжих муравьев, сосредоточенно таскавших в нору мелкие соломинки. Шаркающей походкой нас догнал Роби и замер, ковыряясь в носу. У него даже не осталось сил жаловаться.
      Я подумал, что при желании малыш мог бы легко вытянуть меня без посторонней помощи. А еще я подумал, что если мы подохнем тут, в паре миль от человеческого жилья, это будет самым логичным завершением пути. Наверное, я потихоньку заразился оптимизмом от Баркова.
      — Роби хочет пить… — проскрипел малыш.
      — Я вижу дорогу! — сказала Таня и подняла мне голову, чтобы я тоже полюбовался. Раскаленный асфальт блестел, как запекшаяся лава. В ушах у меня, заглушая звонкую песню полей, нарастал тяжелый набат. Пока еще болело не сильно, но я знал, чем это может закончиться.
      Потом Барков выпутался из одеяла и вернул мои перепутавшиеся ноги на подножку. Мы долго смотрели друг на друга и внезапно начали хохотать. На громкий хохот нас не хватило, скорее это напоминало визгливое карканье. Но уж очень потешно он выглядел, а я, наверное, точно так же. Половина его головы и лица, промокшие от пота, собрали на себя всю дорожную грязь, и Барков стал похож на маску домино, или на монстра, вылезшего из кукурузных зарослей полакомиться человечиной. Он смеялся и ронял изо рта черные сгустки слюны.
      Но все когда-то кончается. Отряд несостоявшихся волшебников достиг вершины холма. Мы разделили печенье. У Тани оставалась еще одна шоколадка, превратившаяся в кашу. Ее мы тоже скушали, хотя я полагал, что никто не притронется к сладкому.
      Над ослепительным пунктиром разделительной полосы воздух непрерывно перемещался; казалось, что исполинские треноги высоковольтных передач плывут, как жирафы, над клетчатым океаном посевов. Плывут, задрав величавые рогатые головы, и неторопливо перебирают ногами…
      Чтобы малыш не скучал в дороге, Барков соорудил ему из проволоки и обрывка марли сачок и научил, как с ним обращаться. Теперь Руди ежеминутно развлекал нас. Он носился по обочине, как взбесившийся мамонт, а изловив очередное насекомое, бежал к нам с победными воплями. Сначала мы шли кучно, но в горку растянулись. Я испытывал истинное счастье, что, хотя бы на время, перестал быть обузой.
      И в результате наша нелепая компания в пижамах заняла всю проезжую часть, и когда навстречу проехала первая машина, мужик за рулем покачал головой и погрозил нам пальцем. Наверное, решил, что мы какие-нибудь панки, возвращающиеся с попойки в соседнем городе.
      На холме стало нестерпимо жарко, воздух словно замер, и я подумал, что отвык от жизни без кондиционера. А вскоре я уже ни о чем не мог думать, все мои желания сосредоточились на одном — найти тень. Мне казалось, что в тени перестанет так гулко стучать в висках, и я обрету возможность соображать. Я смутно помнил, что надо куда-то звонить и что-то сделать с компьютером, но пересохшие извилины никак не хотели подчиняться…
      Дорога слепила. Трижды, или четырежды, Таня спасла меня от падения. Наконец, видя, что я не в состоянии управлять креслом и в любую секунду могу навернуться в кювет, девушка заставила меня отключить мотор.
      Я смутно припоминаю, что Барков заспорил с Таней, кто будет меня толкать. Леви тоже вызывался принести посильную лепту, и, вроде бы, они сговорились катить коляску поочередно.
      Город плавал в изумрудном киселе, то приближаясь, словно дразнясь, то отодвигался, ехидно помахивая верхушками деревьев. В какой-то момент чуть не произошла беда: нас обогнал блестящий рейсовый автобус, а дурачок Руди ковылял по центру и едва не угодил под колеса. Серебряный бронтозавр огласил долину громоподобным ревом, Барков успел метнуться и толкнул малыша в сторону. Руди упал и заплакал.
      А впрочем, может, мне это только показалось. Мне было не до него, я слишком заботился, чтобы не тряхнуть головой. Боль была невыносимая. Кажется, Барков сказал мне, что боится за малыша, что, будто бы, тот постоянно что-то бубнит, а на него это не похоже…
      Самое обидное, что рейсовый автобус запарковался в паре сотен метров впереди нас. Выпорхнули две девушки, спустился водитель и достал из чрева бронтозавра их велосипеды. Оказалось, что мы совсем чуть-чуть не дошли до остановки. Девушки уселись на велики и умчались по тропинке, а водитель пристально посмотрел в нашу сторону, сделав ладонь козырьком. Затем поднялся в машину и отчалил.
      Я едва не заревел с досады.
      Мы не слишком заботились о сохранности единственной бутылки воды, и вот она кончилась, а до городка еще оставалось порядочно ходу. Таня предложила голосовать, но как назло, нас не догнала ни одна большая машина, в которой мы смогли бы поместиться. Промчались, сигналя, несколько мотоциклистов, затем бабулька проволокла на тракторе длинный прицеп с ящиками. Она, впрочем, остановилась и угостила нас минералкой. Выскочила, вся такая шустрая, в джинсах, красной рубахе и косынке, и сразу напустилась на Баркова, как самого старшего. Что да как, и не нужна ли помощь?
      Владислав еле отбился. Проблеял что-то невразумительное насчет скаутских учений и захворавшего родственника… Старушка поглядела на нас, как на законченных олигофренов, оценила запал Руди, он как раз преследовал стрекозу, перебегал дорогу в желтой пижаме. Поразмыслив, бабушка оставила нам бутылку воды и укатила.
      — Спорим, старая калоша нас вложит, — занервничал Барков. — Петруха, не пора звонить?
      У меня так болела голова, что я не сразу понял, о чем он меня просит.
      Куда звонить? Зачем звонить? Я только хотел, чтобы меня оставили в покое. Я отчетливо помнил одно: звонить нельзя, пока нас могут перехватить. Пока мы не можем надеяться на защиту…
      Однако холодная водичка помогла моему воспаленному сознанию. Таня влила в меня так много, что я закашлялся и едва не задохнулся.
      — Теперь можно, — сказал я. — Дай мне компьютер и телефоны.
      И это было правдой. Радуги от фонтанов и садовых брызгалок искрили совсем близко. Я посмотрел налево. До самого горизонта истекали слезой вереницы парников. А справа, на краю земли, раскинув многометровые усики дождевальной установки, ползал по грядкам ярко-красный комбайн. С такого расстояния он походил на удивленное космическое насекомое…
      Леви улегся ничком на щебенку обочины и не подавал признаков разумной жизни. Барков и Таня примостились с двух сторон от меня, вытянули ноги и облокотились на колеса. Владислав открыл ноутбук, и мы вместе присвистнули. От момента последнего выхода в эфир прошло три часа. Мы шли без остановки почти семь часов.
      — Почему нас до сих пор не зацапали? — как пьяный, тщательно выговаривая слова, осведомился Барков.
      — Потому… — Я вошел в «почту» и скинул заранее заготовленное обращение сразу на двенадцать адресов. — Потому что… Таня, где малыш?
      Я хотел сам посмотреть, но в затылок точно воткнули дрель на малых оборотах.
      — Он тут… — Таня уронила рыжие волосы ко мне на колено. — Он описался и плачет…
      — Плакать полезно, — рассудительно заметил Барков.
      — Нас не поймали, потому что ищут в обратном направлении… Я попросил знакомых ребят в Сети, они еще вчера позвонили в полицию, будто бы очевидцы… Будто видели инвалида на коляске, и тебя, Влад, в автобусе на Эль-Пасо…
      — Круто, — одобрил Барков. — Это совсем в другую сторону…
      — Вот… пусть и ловят. Телефон включи! — Я продиктовал Баркову номер, Один, второй, третий. Сам я внятно говорить почти не мог. Точно в глотку напихали песку…
      — Питер, мы умрем? — простонал апостол.
      — Ты же волшебник, а волшебники не умирают. — Я изо всех сил сосредоточился на экране.
      Время тянулось невыразимо долго. Серый пластик ноутбука раскалился в руках. Прошла минута,
      Ничего не происходило. Я не получил ответа в «аське», и почтовый конвертик упрямо оставался пустым.
      Мимо, обдав нас волной жара, пронеслась, по направлению к городку, приземистая открытая машина. Позади казалось, что колеса провалились в серую плескучую ртуть и расплавились. Машина превратилась в голубую лодку, плывущую к изумрудным башенкам города…
      — Как это понимать, кто-то дурью мается? — Барков очнулся, и тыкал пальцем в монитор. — Петька, что за фигня?
      Я опустил взгляд и засмеялся. Впервые за двое суток мои губы растянулись в улыбке. Это простое мышечное усилие далось мне с невероятным трудом.
      — Это не фигня, — успокоил я. — Это наши друзья шлют «о'кей». Первый «о'кей» от парнишки из Хьюстона. Он получил мои деньги и оплатил вызов целой бригады журналистов. И вдобавок нанял автобус с местной телестудии. Я так подумал, Владислав, только раньше не хотел тебя смущать… Я так подумал: если всякие говнюки оплачивают телесюжеты, то почему бы мне не потратиться на доброе дело?.. Не очень красиво, согласен, но стоило подстраховаться. Зато теперь они прибудут наверняка…
      — Круто! — с жидковатым энтузиазмом отозвался Барков. — А это кто отозвался?
      — Номер два — это мой приятель из Вашингтона. Замечательный парень, я тебя с ним обязательно познакомлю. Русское посольство поставлено в известность. Я не доверял Интернету. Теперь все материалы им передали лично. Но самое главное — это наш третий друг. Впрочем, не исключаю, что это не друг, а подруга. Благодаря ему очень скоро здесь окажутся большие шишки из полиции штата. Это парни, которым не терпится утереть нос федералам…
      — Ты сказал, что Пэн перехватывает сигнал?..
      — Сикорски ничего не успеет сделать. Мой приятель, хакер, сообщает, что нас ловят на мексиканской границе… Он опять заслал в полицию ложную инфу, даже состряпал наше с тобой фото, будто мы сидим в машине, на заправке, в окрестностях Эль-Пасо. Он пишет… ха! Почитай! Он пишет, что там высадился целый десант федералов и окружают дом, где мы якобы прячемся.
      — Ловко… Питер, как это тебе удалось? Ну, всех их сгоношить в свою пользу?
      — Да ничего особенного, — отмахнулся я и тут же пожалел, что дернул шеей. Дрель впилась в затылок со свежими силами, кроме того, начала пульсировать вся левая половина головы. — Ох… Ничего особенного. Просто надо верить, что есть люди, которые тоже любят жизнь… Такие люди есть везде, Влад, надо только позвать, понимаешь?
      Барков не ответил. Он спал.
      Он спал, прислонившись виском к подлокотнику кресла, а с другой стороны в такой же позе, приоткрыв рот, спала рыжеволосая японка Таня.
      Ребята уснули, несмотря на жару. Просто выключились, будто из них вынули батарейки.
      Леви валялся, уткнувшись носом в щебень, и по меньшей мере, был жив. Заляпанный до невозможности блейзер задрался у него на спине, и я видел, как вздымаются ребра нашего великого Мессии.
      Руди играл с камешками в кювете и что-то напевал под нос. Он здорово обгорел, хромал на обе ноги и до крови расчесал себе физиономию.
      Но одеяло с головы не снял.
      Нервная система малыша позволит ему пережить всех нас.
      Убедившись, что все волшебники живы, я позволил себе разжать ладонь, и включенный ноутбук соскользнул на дорогу. Никто не пошевелился. Я видел, что по почте пришло очередное сообщение от Сикорски и письмо от Дженны. Аллигатор ответил мне на адрес, который он не знал раньше. Значит, Крепость нас вычислила, и теперь сладенький Пэн кусает собственный хвост. Наверняка, ему уже позвонили сверху и вставили пистон в сморщенную задницу. Наплевать…
      Зато Куколка жива, и ничего они теперь ей не сделают. Побоятся, сволочи… А я все успел и могу капельку расслабиться. Совсем ненадолго прикрою глаза, но не усну…
      Нет, нет, мне спать никак нельзя, можно перегреться… Мне надо охранять волшебников, кто-то ведь должен дежурить… Кто-то ведь должен оставаться дежурным по изумрудному городу, иначе подкрадется монстр, что не спит никогда…
      Он никогда не спит, этот мерзкий спрут, он вечно голодный и становится толще всякий раз, стоит заснуть нам… Но ему нужна не мясная пища, он неистово рвется порвать нас на части, чтобы заглянуть внутрь. Он никак не может успокоиться, рассматривая наши внутренности, он стонет и хнычет, потому что не может разгадать тайну волшебников. Он не может научиться любить жизнь.
      Но тех, кто уснул, он проглатывает.
      И большей частью, в раннем детстве…
      Мне показалось, что город стал ближе. Так и должно быть, вполне серьезно рассудил я. Мы же почти дошли, почему бы городу не сделать малюсенький шаг навстречу тем, кто любит жизнь?..
      Но это двигался не город.
      Самым первым летел длинный синий автобус с эмблемой телевидения. За ним, впритирку, поспешал второй, утыканный антеннами, как механический дикобраз. Наверное, они жутко гордились, что на два корпуса обошли вереницу полицейских машин с мигалками на крышах…
      Но я смотрел не на них. Я смотрел на тех, кто ехал за ними. Сначала я боялся сглазить и отводил глаза, но потом почувствовал дикую резь от солнечных зайчиков, и что-то мокрое покатилось по щекам.
      Потому что за санитарным фургоном и за раскрашенным микроавтобусом прессы, занимая обе полосы, катились в три ряда те, кому не платили денег. Кого не заставляли и не уговаривали…
      Ехали те, кто мог бы спокойно отдыхать от службы, и те, кто оставил свое дело посреди рабочего дня…
      Ехали те самые, зажравшиеся, чванливые америкосы, погрязшие в ток-шоу, гамбургерах и газонокосилках… Спешили, чтобы не дать нас сожрать. И в эту секунду у меня шевельнулась левая рука. Впервые, за шестнадцать лет, я сжал и распустил левый кулак. Я поднял свою новую руку, прицелился и погладил Баркова по голове. А после этого улыбнулся, закрыл глаза и сдал дежурство.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21