Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дальний умысел

ModernLib.Net / Современная проза / Шарп Том / Дальний умысел - Чтение (стр. 4)
Автор: Шарп Том
Жанр: Современная проза

 

 


По соседству Френсик занимался обычными делами. Он позвонил Джефри Коркадилу, договорился, что Пипер подъедет во второй половине дня, рассеянно выслушал скулеж двух авторов, бившихся над сюжетом, постарался их убедить, что все образуется, и отмахивался от своей интуиции, которая подсказывала ему, что с Пипером фирма «Френсик и Футл» зарвалась, Наконец, когда Пипер пошел в уборную, Френсик перехватил Соню.

– Чего это? – по-заокеански лаконично спросил он, выдавая тем самым свое смятение.

– «Гардиан» согласилась взять у него интервью завтра, а из «Телеграфа» говорят…

– Я про Пипера. Чего это он ухмыляется и глаза пучит?

Соня улыбнулась.

– А тебе в голову не приходило, что он, может быть, ко мне неравнодушен?

– Нет, – сказал Френсик. – Что другое, а это, упаси бог, не приходило.

– Тогда исчезни, – сказала Соня, перестав улыбаться. Френсик исчез и поразмыслил над этой нежданной и ошеломительной новостью. Он привык твердо полагать, что для нормальных мужчин Соня интереса не представляет, неравнодушен к ней один Хатчмейер, а Хатчмейер разбирался в книгах и женщинах, как свинья в апельсинах. Если Пипер в нее скоропалительно влюбился, то это совсем запутывало ситуацию, и без того, на взгляд Френсика, достаточно запутанную. Он сел за стол, соображая, что ему сулит влюбленность Пипера.

– Зато теперь мое дело сторона, – проворчал он и снова сунул нос в соседний кабинет. Но Пипер был уже там и глядел на Соню обожающим взором. Френсик вернулся к себе и позвонил ей. – Попался голубок, – сказал он. – Корми его с рук, ставь корытце и укладывай, если угодно, к себе в постельку. Человек одурел.

– Хочешь – ревнуй, не хочешь – не ревнуй, – отозвалась Соня, улыбаясь при этом Пиперу.

– Просто умываю руки, – возразил Френсик. – Не желаю участвовать в растлении невинности.

– Претит? – поддразнила Соня.

– Чрезвычайно, – ответил Френсик и положил трубку.

– Кто это звонил? – спросил Пипер.

– Так, один редактор издательства «Хейнеманн». У него ко мне слабость.

– Хм, – буркнул Пипер.

И пока Френсик обедал у себя в клубе, что бывало лишь, когда ущемляли его личность, тщеславие или остаток мужского достоинства, Соня потащила одурелого Пипера в «Уилерз» и пичкала его мартини, рейнским, лососиной и своим объемистым обаянием. За обедом он успел на разные лады сообщить ей, что она – первая женщина в его жизни, чья неотразимая физическая привлекательность равна духовной, женщина, созданная для него и к тому же сознающая истинную природу творческого акта. Соня отнюдь не привыкла к таким пылким изъяснениям. Дотоле редкие попытки соблазнить ее были немногословны и обычно ограничивались вопросом, даст она или не даст, так что методика Пипера, почти целиком заимствованная у Ганса Касторпа из «Волшебной горы» и для пущей живости сдобренная Лоуренсом, показалась ей обворожительной. Есть в нем что-то старомодное, решила она, и так это мило, так непривычно. К тому же Пипер, изнуренный писательскими трудами, был все же представителен и не лишен угловатого шарма, а Соне с ее комплекцией угловатый шарм требовался в самом неограниченном количестве. Словом, такси до Коркадилов ловила вконец раскрасневшаяся и разомлевшая Соня.

– Только язык там не слишком распускай, – предупредила она, когда машина колесила по лондонским улицам. – Джефри Коркадил – важная шишка, он привык сам разговаривать. Верно, он закидает комплиментами «Девства ради помедлите о мужчины», а ты знай себе кивай.

Пипер кивнул. В обновленном, радостном мире все было возможно и все позволено. Ему же, как признанному автору, кстати и подобала скромность. У Коркадилов он показал себя с наилучшей стороны. Вдохновившись видом чернильницы Троллопа под стеклом, он пустился описывать свою писательскую технологию, особо подчеркнул значение полуиспарившихся чернил, обменялся договорами на «Поиски» и ответил на похвалы «Девству», которое Джефри назвал первоклассным романом, очень уместной иронической улыбкой.

– Поразительно, как только он ухитрился написать эту похабную книжонку, – прошептал Джефри Соне на прощанье. – Я, знаете, ожидал увидеть какого-нибудь патлатого хиппи, а тут – милочка, да он же прямиком с Ноева ковчега!

– Не надо судить по наружности, – заметила Соня. – Дивная будет реклама для «Девства»! Я ему устроила выступление в программе «Книги, которые вы прочтете».

– Ой, какая вы умничка, – сказал Джефри. – А как американская сделка – это уже точно?

– Точнее некуда, – заверила Соня.

Они опять взяли такси и поехали на Ланьярд-Лейн.

– Бесподобно, – сказала она Пиперу. – Давай и впредь говори про ручки и чернила, рассказывай, как пишешь свои книги, и помалкивай об их содержании – тогда все будет в лучшем виде.

– О содержании, по-моему, и речи не было, – отозвался Пипер. – Я думал, что разговор пойдет совсем иначе, что мы больше коснемся литературы.

Он высадился на Чаринг-Кросс-Роуд и остаток дня листал книги в магазине «Фойлз», а Соня вернулась в контору – доложиться Френсику.

– Как по маслу, – сказала она. – Джефри он оставил в дураках.

– Ничего удивительного, – проворчал Френсик. – Дурацкое дело нехитрое. А вот погоди, как начнет его допрашивать Элеонора Бизли про изображение сексуального «я» восьмидесятилетней женщины… тогда все и ухнет.

– Она не начнет. Я сказала ей, что он избегает разговоров о завершенных вещах: пусть, мол, выспрашивает биографию и как он работает. А про перья и чернила у него выходит очень убедительно. Ты, кстати, знал, что он употребляет полуиспарившиеся чернила и гроссбухи в кожаных переплетах? Правда, странно?

– Скорее странно, что он не пишет гусиными перьями, – сказал Френсик. – Одно бы уж к одному.

– Вот-вот. Завтра утром – интервью Джиму Флосси для «Гардиан»; а «Телеграф» хочет дать очерк о нем в цветном приложении к вечернему выпуску. Я тебе говорю – телега покатилась.

Вечером, по пути к себе на квартиру, Френсик мог воочию убедиться, что телега и в самом деле покатилась. Газетные киоски оповещали: СДЕЛКА ВЕКА: ДВА МИЛЛИОНА БРИТАНСКОМУ РОМАНИСТУ.

– Какие сети мы сплетаем, когда обманывать решаем, – вздохнул Френсик и купил газету. Рядом с ним Пипер любовно поглаживал новоприобретенное увесистое издание «Доктора Фаустуса» в зеленой обложке и соображал, как использовать манновский симфонизм в своем третьем романе.

Глава 6

На следующее утро телега разогналась не на шутку. Навидавшись Сони во сне, готовый к дальнейшим испытаниям, Пипер явился в контору обсуждать свою жизнь, литературные мнения и творческие установки с Джимом Флосси из «Гардиан». Френсик и Соня были начеку, опасаясь какого-нибудь срыва, но опасались они напрасно. Может, романы Пипера и оставляли желать лучшего, но как мнимый романист он был на высоте. Он поговорил о Литературе вообще, язвительно упомянул двух-трех нынешних корифеев, но большей частью превозносил полуиспарившиеся чернила и обличал вечные перья, препятствующие литературному творчеству.

– Мое писательское кредо – мастеровитость, – объявил он, – я верю в уменья былых времен, в ясность и отчетливость письма.

Он рассказал, как Пальмерстон требовал от служащих по международной части прежде всего хорошего почерка, и заклеймил презрением шариковые авторучки. Его пристрастие к каллиграфии так подавляло, что мистер Флосси скоренько закруглился, на удивление себе ни словом не обмолвившись о книге – виновнице интервью.

– Да, таких авторов мне пока что встречать не доводилось, – признался он провожавшей его Соне. – Насчет киплинговской-то бумаги, бог ты мой, а?

– Чего же вы хотите от гения? – спросила в ответ Соня. – Чтоб он рекламировал свой собственный блистательный роман?

– А что, этот гений в самом деле написал блистательный роман?

– Купленный за два миллиона долларов. Вот как нынче ценятся откровения.

– Да еще невесть чьи, – сказал мистер Флосси, нечаянно угодив в самую точку.

Даже Френсик, предвидевший неминуемую катастрофу, несколько успокоился.

– Если он дальше так будет держаться, то мы, пожалуй, выйдем сухими из воды, – сказал он.

– Пройдем яко по суху, – подхватила Соня. После обеда поехали в Гринвич-Парк: Пипер мимоходом обронил, что некогда проживал близ места взрыва в «Тайном агенте» Конрада, и фотограф из «Дейли телеграф» хотел непременно заснять его, так сказать, на месте происшествия.

– Это будет драматичнее, – сказал он, явно полагая, будто взрыв произошел в действительности. Они сели на речной трамвай у моста Чаринг-Кросс, и Пипер сообщил очередному интервьюеру, мисс Памеле Теннистон, что Конрад очень сильно повлиял на него. Мисс Теннистон занесла этот факт к себе в блокнотик. Пипер сказал, что Диккенс на него тоже повлиял. Мисс Теннистон и это записала. По пути от Лондона до Гринвича она исписала влияниями весь блокнот; собственно же о творчестве Пипера было едва упомянуто.

– Насколько мне известно, роман «Девства ради помедлите о мужчины» представляет собой историю любви семнадцатилетнего юноши… – начала было она, но Соня тут же вмешалась.

– Мистер Пипер не намерен обсуждать содержание романа, отрезала она. – Мы его держим в некотором секрете.

– Но он же может сказать…

– Скажем просто, что это книга первостепенной важности, открывающая новые перспективы преодоления возрастных барьеров, – предложила Соня и увлекла Пипера фотографироваться – почему-то на борту «Катти Сарка» у Музея мореходства и возле Обсерватории. Мисс Теннистон уныло плелась за ними.

– На обратном пути только про чернила и гроссбухи, – шепнула Соня Пиперу, и тот внял ее совету. В конце концов мисс Теннистон вернулась к себе в редакцию и сочинила очерк с корабельно-мореходным оттенком, а Соня тем временем отконвоировала поднадзорного в свою контору.

– Превосходно, – сказала она.

– Да, но не лучше ли мне все-таки прочесть книгу, раз уж я будто бы ее написал? Ведь я даже не знаю, о чем она.

– Прочтешь на пароходе, по пути в Штаты.

– На пароходе? – удивился Пипер.

– Плыть куда приятнее, чем лететь, – сказала Соня. – И Хатчмейер готовит тебе в Нью-Йорке гала-прием, а в гавани легче собрать толпы. Ладно, с интервью покончено, а телепрограмма в будущую среду. Поезжай-ка ты в свой Эксфорт, соберись в дорогу. Возвращайся к вечеру во вторник, я тебя проинструктирую накануне выступления. Отплываем в четверг из Саутгемптона.

– Ты изумительная, – пылко сказал Пипер. – Ты сама не понимаешь, какая ты.

Он успел на вечерний эксфортский поезд. Соня засиделась в конторе: она сладко грустила. Ей еще никогда не говорили, что она изумительная.

* * *

Френсик на следующее утро ей тоже этого не сказал. Он ворвался в белой ярости, размахивая свежим номером «Гардиан».

– Ты, кажется, уверяла, что разговор без меня шел только о чернилах и перьях! – заорал он на изумленную Соню.

– Ну да. И он вел себя просто ангелом.

– Тогда будь добра, объясни мне, откуда взялось вот это про Грэма Грина! – вопил Френсик, тыча ей под нос статью. – Да-да, именно здесь: второсортный писака. Грэм Грин – второсортный писака! Все слышали? Да он у тебя полоумный!

Соня прочла статью и нехотя признала, что это, пожалуй, слишком.

– Зато неплохая реклама, – добавила она. – Такие высказывания сделают ему имя у читателя.

– Скорее составят материал для судебного процесса, – огрызнулся Френсик. – Ты почитай, почитай вот про «Подругу французского лейтенанта»… Да Пипер в жизни слова не написал, достойного публикации, а тут он, изволите видеть, мигом раздраконил с полдюжины первейших романистов! Слушай, что он говорит про Во, цитирую: «…крайне примитивное воображение и низкопробный стиль». Да было б ему известно, что Ивлин Во-один из лучших стилистов нашего времени! Или «примитивное воображение» – сам-то он, идиот собачий, хоть бы что-нибудь мог вообразить! Нет, скажу я тебе, по сравнению с разгулявшимся Пипером ящик Пандоры – это просто зефиры и амуры!

– Он имеет право на свои мнения, – упрямо сказала Соня.

– На такие мнения никто права не имеет, – отрезал Френсик. – Одному богу известно, что скажет клиент Кэдволладайна, когда прочтет приписанные ему изречения, и вряд ли Джефри Коркадилу будет приятно узнать, что он публикует автора, для которого Грэм Грин – второсортный писака!

Он удалился к себе и мрачно размышлял о том, откуда и что громыхнет теперь. Чутье безобразно подводило его.

Гром грянул незамедлительно, однако с самой неожиданной стороны. Громыхнул сам Пипер. Он вернулся в эксфортский пансион Гленигл, переполненный любовью к Соне, к жизни, к своей новообретенной репутации романиста и предчувствиями будущего счастья, – вернулся и нашел на почтовом столике бандероль. В ней была верстка «Девства ради помедлите о мужчины» и письмо от Джефри Коркадила с нижайшей просьбой не задерживать ее. Пипер поднялся с бандеролью к себе и сел за чтение. Это было в девять вечера. К полуночи он дочитал до половины широко раскрытыми глазами. В два он кончил читать роман и начал писать письмо Джефри Коркадилу, где постарался недвусмысленно выразить свое отношение к «Девству» как роману, как порнографии и как надругательству над человеческим достоинством и интимными переживаниями. Письмо получилось длинное. В шесть утра он опустил его в почтовый ящик и лишь после этого улегся в постель, измученный многочасовым омерзением и терзаемый совсем иными, прямо противоположными вечерним, чувствами к мисс Футл. Пролежав без сна несколько часов, он наконец задремал, очнулся после полудня и неверным шагом побрел гулять по берегу – а может быть, и покончить с собой. Женщина, которую он любил и которой доверял, провела, оплела, обманула его. Хитрыми уловками она вынудила его принять на себя авторство гнусной, тошнотворной, порнографической… нет, слов тут не хватало. Никогда он ей этого не простит. Примерно час он тусклым взором созерцал океанскую гладь; потом вернулся в пансион полон решимости и сочинил немногословную телеграмму-оповещение, что он не намерен далее участвовать в комедии и не желает более никогда в жизни видеть мисс Футл. Отправив ее, он поведал дневнику самые свои черные мысли, поужинал и лег спать.

Утром гроза разразилась над Лондоном. Френсик благодушествовал. Пипер убрался из его квартиры, и тем самым отпала необходимость разыгрывать гостеприимство перед типом, чья речь состояла из требований относиться к литературе серьезно и перечисления женских достоинств Сони Футл. И требования и перечисления были Френсику очень не по вкусу, а когда Пипер стал читать за завтраком вслух пассажи из «Доктора Фауста», Френсик убежал из собственного дома даже раньше обычного. Теперь Пипер был в Эксфорте, утро прошло без истязаний; но в конторе его ждали иные ужасы, Бледная как смерть Соня чуть не в слезах комкала какую-то телеграмму, и только он было собрался спросить ее, в чем дело, как зазвонил телефон. Френсик снял трубку: Джефри Коркадил.

– Вероятно, это у вас такая манера шутить? – грозно полюбопытствовал он.

– То есть какая? – спросил Френсик, думая о статье в «Гардиан» насчет Грэма Грина.

– Да письмо же! – заорал Джефри.

– Какое письмо?

– Да от Пипера! Вероятно, это очень смешно, что он поливает грязью собственную книжонку?!

– Что там такое с его книгой? – заорал Френсик в свой черед.

– Как, то есть, «что там такое»? Прекрасно вы знаете, о чем я!

– Понятия не имею! – крикнул Френсик.

– Он тут пишет, что это мерзейшая писанина, которую ему выпало несчастье читать…

– Вот дерьмо, – сказал Френсик, лихорадочно соображая, где же это Пипер раздобыл экземпляр «Девства».

– И про это есть, – сказал Джефри. – Где же там у него? Ага, вот: «Если вы хоть на миг предполагаете, что я готов по коммерческим мотивам проституировать свой пока что неведомый, но, полагаю, отнюдь не ничтожный талант, приняв самую отдаленную, как бы вчуже, ответственность за то, что по моему и всякому нормальному разумению можно определить лишь как порнографические извержения словесных экскрементов…» Вот оно! Я же помнил, что где-то будет про дерьмо. Ну, и что скажете?

Френсик ядовито поглядел на Соню и подумал, что бы ему такое сказать.

– Н-не знаю, – промямлил он, – в самом деле странно. Откуда он взял эту чертову книгу?

– Как, то есть, «откуда он взял»? – возопил Джефри. – Он же ее написал, нет, что ли?

– Видимо, да, – сказал Френсик, соображая, не безопасней ли заявить, что он не знает, кто ее написал, а Пипер – мошенник. Не слишком безопасная, впрочем, позиция.

– Что значит «видимо, да»? Я послал ему верстку собственной его книги и получил в ответ дикое письмо. Можно подумать, что он впервые читает эту гадость. Он у вас сумасшедший или как?

– Да, – согласился Френсик, приняв это предположение как ниспосланное с небес, – да, напряжение последних недель… нервозность и все прочее. Очень, знаете ли, перенапряжен. С ним бывает.

Ярость Джефри Коркадила немного улеглась.

– Не то чтобы я особенно удивился, – признал он. – Если уж кто спит с восьмидесятилетней старухой, он, конечно, должен быть слегка не в себе. Ну, и что мне теперь делать с версткой?

– Пришлите ее мне, я с ним разберусь, – сказал Френсик. – И на будущее: не адресуйтесь вы к Пиперу без меня, ладно? Я, кажется, его понимаю.

– Рад, что хоть кто-то его понимает, – сказал Джефри. – Лично я больше таких писем получать не хочу.

Френсик положил трубку и обернулся к Соне.

– Ну, – закричал он, – ну, я так и знал! Так и знал, что это случится! Слышала, что он сказал? Соня печально кивнула.

– Это наша ошибка, – сказала она. – Нужно было предупредить, чтобы верстку прислали нам.

– Черт с ней, с версткой, – скрипнул зубами Френсик, – ошиблись мы раньше, когда вообще связались с Пипером. Ну что нам дался Пипер? На свете сколько угодно нормальных, небрезгливых, по-хорошему озабоченных деньгами авторов, готовых подписаться под любой дребеденью, а ты подсунула мне своего Пипера.

– Уж поздно разговаривать, – сказала Соня, – ты лучше посмотри, какая от него телеграмма.

Френсик посмотрел и рухнул в кресло.

– «Неизбывно твой Пипер»? В телеграмме? Никогда бы не поверил… Ну, что ж, по крайней мере конец нашим скорбям, хотя один дьявол знает, как мы объясним Джефри, что с Хатчмейером все пошло насмарку…

– Не пошло, – сказала Соня.

– Но Пипер же пишет…

– Плевать, что он пишет. Я его хоть на себе повезу в Штаты. Он получил хорошие деньги, мы запродали его паршивую книжонку, и он обязан ехать. Поздно уже расторгать договоры. Еду в Эксфорт, разберусь на месте.

– Послушайся ты меня, оставь его в покое, – сказал Френсик. – С этим молодым гением… – Но тут зазвонил телефон, и когда через десять минут он дообсудил с мисс Голд новую концовку «Рокового рывка», Сони и в помине не было. – «В аду нет фурии такой»… – пробурчал он и пошел к себе в кабинет.

* * *

Время было послеобеденное, и Пипер прогуливался по набережной, квелый, как запоздалая перелетная птица, которую подвели ее биологические часы. Летом он обычно переселялся в глубь страны, в места подешевле; но уж очень по душе ему был Эксфорт, маленький курорт, сохранявший эдвардианское, слегка чопорное обличье и как бы объединивший Ист-Финчли с Давосом. Он чувствовал, что Томасу Манну понравился бы Эксфорт: ботанические садики, поле для гольфа, пирс и мозаичные туалеты, эстрада и пансионатские домики, обращенные на юг, к Франции. В маленьком парке, отделявшем Гленигльский пансион от набережной, росло даже несколько пальм. Пипер прошел под их сенью, поднялся по ступеням и как раз поспел к чаю.

Но вместо чая в холле ожидала его Соня Футл. Она, не переводя дыхания, примчалась из Лондона, дорогой отработала тактику, а короткая стычка с миссис Окли насчет кофе для приезжих еще укрепила Сонину боеготовность. Ведь Пипер отверг в ее липе не только литературного агента, но и женщину, а в этом смысле с нею шутки были плохи.

– Нет, уж ты меня выслушаешь, – заявила она столь громогласно, что невольными слушателями стали все обитатели пансионата. – Не так все просто, как тебе кажется. Ты взял деньги и теперь…

– Ради бога, – опешил Пипер, – не кричи так. Что люди подумают?

Вопрос был дурацкий. Люди глядели на них во все глаза и явно думали одно и то же, простое и очевидное.

– Подумают, что ты не стоишь женского доверия, – еще громче возгласила Соня, используя момент, – что ты не хозяин своему слову, что ты…

Но Пипер обратился в бегство. Рыдающая Соня не отставала от него ни на ступенях, ни на улице.

– Ты подло обманул меня. Ты воспользовался моей неопытностью, ты внушил мне…

Пипер наобум свернул в парк и там, под пальмами, попробовал перейти в наступление.

– Это я тебя обманул? – возмутился он. – Ты сказала мне, что книга…

– Ничего подобного. Я сказала, что это бестселлер. Я не говорила, что она хорошая.

– Хорошая? Отвратительная! Чистейшей воды порнография! Она подрывает…

– Порнография? Ты шутишь, наверное. Или не читал никого после Хемингуэя, если думаешь, что всякое описание сексуальной жизни – порнография.

– Нет, – запротестовал Пипер, – нет, но я думаю, что такое описание подрывает самые устои английской литературы…

– Не рядись в высокие слова. Ты просто сыграл на том, что Френзи верит в твой талант. Битых десять лет он впустую пытался пробить тебя в печать, и теперь, когда нам чудом это удалось, ты изволишь артачиться.

– Не артачиться. Я не знал, что за ужас эта книга. Я обязан беречь свою репутацию, и если мое имя будет стоять на обложке…

– Твою репутацию? А как с нашей репутацией? – горько вопросила Соня. Они чуть не смяли автобусную очередь, но в последний момент исхитрились обойти ее с фланга. – Ты подумал, что ты с нею делаешь?

Пипер покачал головой.

– Ладно, бог с нами, речь о тебе. Какую такую репутацию?

– Писательскую, – сказал Пипер.

– Кто из них слышал о тебе? – воззвала Соня к автобусной очереди.

По-видимому, никто не слышал. Пипер кинулся к берегу боковой аллейкой.

– Больше того – никто и не услышит! – кричала ему вслед Соня. – Ты думаешь, Коркадилы станут теперь публиковать твои «Поиски»? Разуверься. Они затаскают тебя по судам, оберут до гроша и занесут в черный список.

– Меня – в черный список? – не понял Пипер.

– Да, тебя – в черный список авторов, отрезанных от печати.

– На Коркадилах свет все же клином не сошелся, – возразил Пипер, чрезвычайно растерянный.

– Если ты угодил в черный список, тебя никто не станет печатать, – немедля нашлась Соня. – Ты после этого конченый писатель, finito.

Пипер поглядел на морскую рябь и подумал, каково быть конченым писателем, finito. Довольно ужасно.

– И ты в самом деле думаешь… – начал он, но Соня уже сменила пластинку.

– Ты говорил, что любишь меня, – прорыдала она, хлопнувшись на песок неподалеку от пожилой четы. – Ты сказал, что мы…

– О господи, – сказал Пипер. – Перестань же, пожалуйста. Ну, хоть не здесь.

Но Соня не перестала: и там, и во всех других местах она то выставляла напоказ сокровенные чувства, то угрожала Пиперу судебным преследованием за нарушение условий договора, то сулила ему славу гениального писателя, если договор будет соблюден. Наконец он начал поддаваться. Черный список огорошил его.

– Что ж, наверное, можно печататься потом под другим именем, – сказал он, стоя у края пирса. Но Соня покачала головой.

– Милый, какой ты наивный, – сказал она. – Неужели ты не понимаешь, что ты сразу виден во всех своих созданиях. Ты же не сможешь скрыть своей единственности, своей яркой оригинальности…

– Наверное, не смогу, – скромно признал Пипер, – это правда.

– Ну конечно, правда. Ты же не какой-нибудь писака, сочинитель по шаблону. Ты – это ты: Питер Пипер. Френзи всегда говорил, что ты уникален.

– Да? – сказал Пипер.

– Он положил на тебя больше сил и времени, чем на любого другого нашего автора. Он верил в тебя, как ни в кого, – и вот наконец выпал твой случай, твоя возможность пробиться к славе…

– С помощью чьей-то чужой омерзительной книги, – заметил Пипер.

– Ну и пусть чужой, хуже, если б собственной. Вспомни «Святилище» Фолкнера. И изнасилование. Кукурузный початок.

– Ты хочешь сказать, что это написал не Фолкнер? – в ужасе спросил Пипер.

– Да нет, именно что он. Написал, чтобы его заметили, чтобы добиться признания. До «Святилища» его книги не раскупались, а после он стал знаменитостью. Тебе же сам бог послал чужое «Девство»: ты ничуть не отступаешь от своих творческих принципов.

– Под таким углом я об этом не думал, – признался Пипер.

– А потом, уже известным и великим романистом, ты напишешь автобиографию и разъяснишь все про «Девство», – продолжала Соня.

– Да, напишу, – сказал Пипер.

– Так едешь?

– Да. Да, еду.

– Ой, милый.

Они поцеловались на краю пирса, и осеребренная луной волна прибоя мягко всплеснула под их ногами.

Глава 7

Через два дня торжествующая, но изнуренная Соня переступила порог конторы и объявила, что Пипер разубежден и согласен.

– И ты привезла его с собой? – недоверчиво спросил Френсик. – Это после той телеграммы? Господи боже мой, да ты прямо околдовала этого беднягу: ни дать ни взять Цирцея с любимым боровом. Как это тебе удалось?

– Устроила сцену и отослала его к Фолкнеру, – лаконично объяснила Соня.

Френсик пришел в ужас.

– Только не к Фолкнеру. Он уже был прошлым летом. Даже Манна – и того легче примирить с Ист-Финчли. Я теперь всякий раз, как вижу пилон…

– Я ему говорила не про «Пилон»[12], а про «Святилище».

– Ну, это еще куда ни шло, – вздохнул Френсик. – Хотя представить себе кончину миссис Пипер в мемфисском бардаке, перемещенном в Голдерс-Грин… Так он готов ехать в турне? Невероятно.

– Ты забываешь, что мое призвание – торговля, – сказала Соня. – Мне бы в Сахаре жарой торговать.

– Верю, верю. Да, после его письма Джефри я уж думал, что дело наше пропащее. И он, значит, вполне примирился с авторством, по его выражению, наиотвратнейшей писанины, какую ему выпало несчастье читать?

– Он считает, что это – необходимый шаг на пути к признанию, – сказала Соня. – Я кое-как убедила его на время поступиться критическим чутьем, чтобы достичь…

– Какое у него к черту критическое чутье, – прервал Френсик, – не морочь мне голову. Только нянчиться я с ним больше не согласен.

– Поживет у меня, – сказала Соня, – и нечего ухмыляться. Я хочу, чтоб он был все время под рукой.

Френсик подавил ухмылку.

– Что же у вас теперь на очереди?

– Программа «Книги, которые вы прочтете». Будет проба перед телевыступлениями в Штатах.

– Пожалуйста, – согласился Френсик. – И уж во всяком случае это способ сделать его автором «Девства» – с помощью, что называется, максимальной огласки. После этого куда он денется, вляпается, так сказать, обеими ногами.

– Френзи, милочка, – сказала Соня, – ты прирожденный паникер. Все пройдет как нельзя лучше.

– Твоими бы устами да мед пить, – сказал Френсик, – но я успокоюсь, когда вы отбудете в Штаты. А то налить-то нальешь, да мимо рта пронесешь и…

– Не пронесем, – самодовольно сказала Соня, – не тот случай. Пипер у нас пойдет на телевидение…

– Как агнец на заклание? – предложил Френсик.

Эта вполне уместная аналогия пришла в голову и самому Пиперу, которого уже начали мучить угрызения совести.

«Нет, Соню я несомненно люблю, – поведал он своему дневнику; теперь, у Сони на квартире, дневник служил ему средством самовыражения вместо „Поисков“. – Но вот вопрос: не жертвую ли я своей честью художника, что там Соня ни говори о Вийоне?»

К тому же и конец Вийона Пиперу не импонировал. Для самоуспокоения он снова перечел интервью с Фолкнером в сборнике «Писатели о своем труде». Взгляд мистера Фолкнера на творческую личность весьма и весьма обнадеживал. «Художник совершенно аморален, – читал Пипер, – в том смысле, что он берет, заимствует, клянчит и крадет у всякого и каждого, лишь бы завершить свой труд». Пипер изучил интервью с первого до последнего слова: наверное, зря он бросил свою миссисипскую версию поисков, перестраиваясь на «Волшебную гору». Френсик забраковал «Поиски» в Йокнапатофе под тем предлогом, что такая плотная проза как-то не годится для романа об отрочестве. Но ведь Френсик опутан денежными соображениями. Вообще-то Пипера очень удивила неколебимая вера Френсика в его талант. Он уж начал было подозревать, будто Френсик откупается от него ежегодными обедами; но Соня заверила его, что ничего подобного. Милая Соня. Сколько от нее радости. Пипер восторженно отметил этот факт в своем дневнике и включил телевизор. Пора было лепить образ, подходящий для телепрограммы «Книги, которые вы прочтете». Соня сказала, что образ – это очень важно, и Пипер, с его обычным навыком подражателя, решил уподобиться Герберту Гербисону[13]. Когда Соня вечером явилась домой, он сидел за ее туалетным столиком и снисходительно цедил в зеркальце благозвучные и затертые фразы.

– Тебе нужно всего-навсего быть самим собой, – объяснила она ему. – Копировать кого-то нет ни малейшего смысла.

– Самим собой? – удивился Пипер.

– Ну да, держаться непринужденно. Как со мной.

– Ты думаешь, это будет правильно?

– Милый, это будет бесподобно. Я договорилась с Элеонорой Бизли, чтоб она из тебя жилы не тянула. Можешь рассказывать ей, как ты работаешь, про перья и прочее.

– Лишь бы она не стала меня спрашивать, почему я написал эту чертову книгу, – мрачно сказал Пипер.

– Ты их просто очаруешь, – уверенно сказала Соня. И продолжала настаивать, что все сойдет за милую душу через три дня, когда Пипера повели гримироваться для интервью.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17