Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Приключения Томека Вильмовского - Томек в стране фараонов

ModernLib.Ru / Детская образовательная / Шклярский Альфред / Томек в стране фараонов - Чтение (стр. 17)
Автор: Шклярский Альфред
Жанр: Детская образовательная
Серия: Приключения Томека Вильмовского

 

 


      – Пока нам везло, – прошептал Смуга как можно тише. – Смотри, у них отличный слух.
      Новицкий сосредоточился, проверил оружие и мягкими, точными движениями сошел в челнок, лодочка немного прогнулась под его тяжестью. Так же бесшумно за Новицким в лодке оказался и Смуга. Напрягшись, чуть шевеля веслом, они поплыли к пароходу. Смуга не раз вытирал пот со лба. Не спуская глаз с неподвижного туловища, они обогнули мощный хвост и прижались к борту. Смуга первым оказался на палубе. Совсем скоро уже оба они, притаившись, внимательно оглядывались вокруг.
      На фоне ясного неба четко обрисовывалась фигура одного из охранников. Он ритмично прохаживался взад и вперед.
      «Где второй?» – Смуга задал вопрос, подняв два пальца, а Новицкий отрицательно покачал головой.
      Оставалось искать второго. Бесшумно передвигаясь, они только возносили молитвы, чтобы вовремя его увидеть и чтобы никто при этом не проснулся. Тем временем первый стражник приблизился к борту, помочился и подошел к какой-то каморке. Из нее вышел второй стражник, он, видно, там дремал. Они тихонько поговорили, после чего один улегся спать, а другой начал обход.
      Смуга напал на него подобно леопарду, схватил сзади за шею, не давая крикнуть, и рукояткой револьвера ударил по голове. Со спящим все обошлось еще проще. Вскоре стражники лежали связанные, с кляпами во рту. В безмолвии тропической ночи раздался хохот гиены: раз… другой… третий…
      Новицким и Смугой владела теперь одна мысль: как быстрее разыскать Томека. Расположение кают им было известно наизусть, по сто раз повторяли они сведения, полученные от Маджида, взаимно проверяя друг друга. С оружием в руках они смело отправились вниз…
      Томека держали в помещении, когда-то служившем кладовкой для инструментов, попросту в темной норе. Сидя в ней днем и ночью, он исхудал и побледнел, но общее его состояние было неплохим, благодаря упорно повторяемым физическим упражнениям и тому, что духом он был не сломлен. В ту ночь он вообще не спал, ему хотелось провести последние часы своей жизни в полном сознании. Время тянулось долго, кругом царила тишина. Возможно, первый шелестящий звук он отметил еще в подсознании. Потом стал прислушиваться. Да, он не ошибся. Осторожные, крадущиеся шаги. Все ближе…. Затихли… Неужели кто-то остановился у дверей его темницы? Тихий, чем-то знакомый звук покашливания. Томек кончиком пальцев стал мягко стучать по двери.
      – Братишка! – донесся до него шепот. – Это ты?
      Томеку подумалось, что ему снится.
      – Тадек! Ты здесь? – прошептал он, прижавшись к двери.
      Послышался едва слышный скрип двери… и он уже в объятиях друзей. Смуга торопился.
      – Надо освободить рабов и захватить вожака.
      – Я покажу его каюту, – предложил Томек.
      Новицкий дал ему револьвер.
      – Иди со Смугой, а я выйду на палубу и открою люки.
      – Где остальные стражники? – вопрос задал Смуга, рассудительный, выдержанный, готовый действовать.
      – Они спят в каютах по коридору. А некоторые на палубе, – прошептал Томек.
      – Сначала освободим рабов. Они помогут нам обезвредить охрану, – горячился Новицкий.
      – У меня другое предложение, – не согласился Томек. – Давайте закроем охрану в ее каюте.
      – А как? – Смуге сразу понравилась эта идея.
      – Надо запереть двери снаружи колышком. Я ведь тоже так был заперт.
      – Ну так за дело! – потер руки Новицкий.
      С этим они справились быстро и без шума. Задвижки оказались весьма основательными, даже крепким мужчинам они были не под силу.
      – Сидят теперь, как сардины в банке, – радовался Новицкий. – Я открываю люки.
      – Томек, теперь «фараон», – решил Смуга.
      До сих пор удача сопутствовала им, как старый добрый друг. Смуга и Томек подошли к двери большой каюты. Смуга схватился за ручку, пробуя открыть дверь. Она была заперта на засов изнутри.
      – Ян, я останусь здесь, – сказал Томек. – А ты иди, помоги Новицкому.
      – Ладно. Стреляй точно в цель. И не забывай о его личной охране.
      В эту минуту тишину уже понемногу рассеивающейся ночи разорвал крик. Смуга выскочил на палубу. Новицкий как раз открывал люки. Кричал Гарри, он даром времени не терял, целился в приближающиеся негритянские челноки.
      – Нет! – громко выкрикнул Смуга. Гарри вздрогнул, и пуля, не попав в Гордона, которому она предназначалась, задела плечо негра.
      Спавшие до этого на палубе открыли беспорядочную стрельбу. Челноки тем временем причалили к борту. Гордон еще не вскочил на палубу, а Смуга уже схватился с двумя противниками. Один был сразу застрелен, другого, которому пуля задела щеку, свалил с ног сильный удар в челюсть. Обстановка начала проясняться. Кое-кто уже сдался солдатам Гордона, с другими еще сражались негры. В битву вступили и невольники, через открытые люки выбравшиеся на палубу.
      На этот раз Новицкий уже не упустил Гарри.
      – Наконец-то! – воскликнул он и бросился в атаку.
      Гарри чудом избежал столкновения, а моряка сила разбега вынесла на поручни. Он тут же обернулся и издевательски заулыбался. Потом он начал медленно отступать, ожидая очередной атаки. Новицкий же каким-то кошачьим, упругим шагом приближался к врагу. Неожиданно противник отскочил в сторону и резко согнулся, однако Новицкий моментально разгадал его намерения и на этот раз был быстрее. Ногой он оттолкнул рукоятку корбача, отшвырнул его к разбросанным на палубе вещам. Одновременно последовал удар. Гарри промедлил и моряцкий кулак попал ему… в ухо. Новицкий не выдержал, громко рассмеялся.
      – Теперь в ухо, – повторил он хорошо запомнившиеся слова. – А на это что скажешь? – и выразительно показал на подбородок.
      Гарри, в черепе которого гремел целый оркестр, прохрипел:
      – Попробуй! – и атаковал сам. Его кулак едва задел лицо моряка, а повторный удар в челюсть отбросил к стене каюты.
      Тут уж Новицкий ураганом накинулся на Гарри. Левой рукой схватил его за рубашку у горла, прижал к стене. Стиснул правый кулак, чтобы нанести решающий удар, но увидел помутневшие глаза противника, опустил занесенный кулак и отпустил Гордона. Тот медленно осел на палубу и не пытался подняться.
      – Все, хватит с тебя! – признал Новицкий и почувствовал огромное облегчение. Он усмехнулся про себя, подошел и вытащил из-под груды вещей корбач. Победно стрельнул им над головой.
      А Смуга тем временем спустился к Томеку. Молодой Вильмовский, побледневший от эмоций и усилий, нес вахту у дверей каюты «фараона».
      – Не пытался выйти? – удивился Смуга.
      – Нет, – ответил Томек.
      – А стражники?
      – Все еще не успокоились, пробуют освободиться. Слышишь?
      – Я пришлю тебе людей. Стреляйте в каждого, кто выйдет.
      Томек только кивнул, понимая, что иного выхода нет.
      На палубу все еще выводили невольников. Некоторые были в наручниках, другие – такие ослабевшие и больные, что им приходилось помогать. Гарри и его уцелевших людей стерегли солдаты Гордона.
      – Тадек! – позвал Смуга. – Возьми людей, надо помочь Томеку.
      Когда они оказались внизу, Смуга повысил голос:
      – Открывай! Тебе ничто не поможет, ты окружен.
      Ответом была тишина.
      – Высадим двери, – предложил Новицкий.
      – Только не забывайте об охране, – предупредил Смуга.
      Моряк изо всех сил пнул замок, через минуту дверь распахнулась настежь и из нее появился негр. Клинком сабли он атаковал Новицкого. Тот уклонился. Раздался глухой звук выстрела и негр упал лицом вниз, а сабля застряла в двери. Смуга спокойно убрал револьвер.
      – Я же говорил осторожно! – холодно проговорил он.
      Все заглянули внутрь каюты. На постели лежал какой-то человек. Казалось, что он спит, но одеяло, которым он был прикрыт, было покрыто пятнами крови. Зрелище было не из приятных.
      Смуга, Новицкий и Томек задержались в дверях. Вот человек, приведший к трагедии стольких людей. Способный, деятельный, но с разумом, охваченным больной, злой идеей. Друзья так до конца не разгадали ее. Их победа была отравлена вкусом горечи.
      Новицкий все-таки приблизился и открыл лицо лежащего. Оно было черным! Значит, это не «фараон»! Скорее всего, второй негр, служивший его личной охраной. Только теперь они заметили широко открытый иллюминатор. Новицкий выглянул из него и, побледнев, повернулся к друзьям.
      – Там полно крокодилов, и они как взбесились, – неохотно сказал он.
      Выглянувших вслед за ним Смугу и Томека тоже обуял ужас.
      – Принял смерть, которую уготовил мне, – прошептал Томек.
      – Пойдем. Нам теперь здесь нечего делать, – резко бросил Смуга.
      – Подожди немного, – Томеку хотелось осмотреть каюту.
      На стене висели регалии фараоновой власти. Под ними на столике рядом с подсвечником стоял предмет под наброшенным на него обрывком золотистой ткани. Под ней засверкала статуэтка фараона в охотничьем убранстве. Первым взял ее в руки Смуга.
      – Салли говорила, что для золота она слишком легка. Совершенно верно.
      – Ты прав, Ян, – подтвердил и Томек, загадочно улыбаясь.
      – Что опять за этим кроется? – нетерпеливо спросил Новицкий.
      – Когда-нибудь я вам об этом расскажу, – Томек взял фигурку из рук Смуги.
      Коридор был полон людей. У каждой каюты стояли солдаты Гордона и негры Кисуму.
      – Утихните! – призвал всех Смуга. – Мы даем вам две минуты, потом выкурим вас оттуда и оставим неграм.
      – А вы нас отпустите? – спросил голос из-за двери.
      – Никаких обещаний! – ответил Смуга. – Сдавайтесь.
      – А в живых нас оставите?
      – Мы передадим вас англичанам. Это их дело, как с вами поступить.
      – Сдаемся, – ответил голос.
      Вскоре почти тридцати торговцам рабами надели наручники – этого добра здесь хватало. Всех их затолкали в трюм, где до тех пор сидели схваченные ими негры.
      Гордону пришлось остаться со своими солдатами на пароходе, чтобы охранять узников.
      Поляки хотели как можно быстрее пуститься в обратный путь, их беспокоил Томек, очень ослабевший от долгого тюремного заключения. Вильмовский жаждал поскорее вывезти его из опасного, жаркого, влажного климата. Их мысли занимала и оставленная в Хартуме Салли – больная, одинокая, когда еще дойдут до нее добрые вести. Все мечтали о том дне, когда снова будут вместе, счастливы, как никогда прежде, и, как никогда прежде сознающие хрупкость своего счастья.
      Но одно приглашение они отклонить не могли. Надо было принять участие в пиршестве, устраиваемом в деревне Кисуму. Отправились туда все четверо, вместе с Маджидом и Наджибом, освобожденным одновременно с Томеком. Смуга подстрелил двух антилоп, чтобы не придти с пустыми руками.
      Но еще до этого к Новицкому подошел Автоний.
      – Куя! Куя! – повторял он.
      – Что ты говоришь? – не понял Новицкий.
      – Пойдем со мной! – сказал Автоний.
      Моряк, Томек и Маджид без лишних слов двинулись следом. Мальчик привел их на свою любимую поляну и усадил в зарослях на ее краю, сам же начал кружить по лугу, тихонько посвистывая. В кустах напротив послышался шелест. Обеспокоенный Новицкий схватился за оружие, но Томек успокаивающе положил ему руку на плечо.
      Из высокой травы вышла птица. Она вытянула шею и как будто потянулась, распрямляя крылья, подняла и опустила шею, что-то клекоча, словно кланяясь Автонию. А тот обнял ее за шею и стал гладить. Птица принимала ласку терпеливо, стальные, с небольшим зеленым и коричневым отливом перья пушились от удовольствия. Автоний вполголоса что-то говорил ей, потом тихонько позвал:
      – Буана! Буана! Куя! Крайне осторожно они подошли поближе. Птица начала вертеть головой, открывать свой огромный клюв, но успокоенная Автонием, позволила приблизиться.
      – Абу маркуб, – прошептал Маджид. – Отец туфли, – перевел он арабское название птицы.
      – Да, это она, – подтвердил Томек. – Нам повезло. Она живет только в этой части Африки.
      Все были тронуты необычной дружбой мальчика с вольной птицей. Наглядевшись досыта, они оставили Автония с его любимцем, а сами вернулись в деревню.
      Вечером началось пиршество. Смуга попросил Кисуму, чтобы тот показал им то чудесное лекарство от обжорства. Четверо поляков в изумлении рассматривали бутылочку с произведенным в Кракове лекарством, которое негры в этой деревне почитали, как амулет. По словам вождя, необыкновенный белый целитель гостил в их деревне четыре года назад.
      – Это был великий колдун, – рассказывал Кисуму. – Такой же, как буана, – добавил он, обращаясь к Новицкому.
      – Да, верно, великий колдун, – вторил Мунга.
      Кисуму порылся в корзине и с превеликим почтением добыл из нее тетрадь и… огрызок карандаша. В тетради оказалось несколько зарисовок человеческих типов, характерных для этой части Африки. Негры вспоминали, что белый человек измерял их, заглядывал в рот и переносил все на бумагу.
      – Великий, великий колдун! – повторяли они с восторгом, вращая белками глаз.
      – Кто бы это мог быть? – недоумевал Новицкий.
      – Думаю, какой-нибудь ученый , – ответил Вильмовский. – В последние годы было организовано немало научных экспедиций в Африку. Если это поляк, то он, наверное, происходит из Галиции, раз лекарство сделано в Кракове.
      Обратная дорога была запланирована таким образом, чтобы помочь Гордону доставить пленников в Хоиму – столицу королевства Буньоро. Гордон опасался, что с одной горсткой чернокожих солдат он не справится с таким заданием.
      Пленников рассадили по лодкам. Держались они спокойно, не пробовали бежать. Гарри, известный как человек с корбачом, не вымолвил ни слова, сколько бы к нему не обращались, только смотрел взглядом, исполненным презрения и ненависти.
      Из Бутиабы – порта на озере среди вулканов, перемежающихся с джунглями, в которых выделялись почти тридцатикилометровые стволы черного и красного дерева, тянулась саванна, покрытая полями табака, проса и кукурузы. В Хоиме их принял британский вице-губернатор и чернокожий.король Буньоро – Андреа Луганга. Через несколько дней из Хоимы они направились к городу Рейяф, расположенному вблизи первой, если считать с юга, катаракты на Ниле.
      Томек отдыхал, набирался сил. Он обещал друзьям дать полный отчет о том, что с ним произошло, как он прожил все это долгое время, когда они считали его погибшим. Но о чем бы его ни спрашивали, он неизменно отвечал:
      – Позднее. Позднее, когда соберемся все вместе. И не беспокойтесь, – добавлял он с проблеском прежнего юмора в глазах, – этого хватит на долгие дни и часы.
      Зато они часто доставали фигурку фараона, о существовании которой и о ее потере рассказывала Смуге и Вильмовскому в лагере у подножия колоссов Мемнона Салли. И все еще никак не могли решить, какую же она скрывает тайну? А Томек улыбался, беря ее в руки, будто знал…

XXIV
Рассказ Томека

      Также, как трудно найти слова, чтобы описать встречу отца с окончательно, как уже казалось, утраченным сыном, также невозможно выразить и то, что чувствовала Салли. В английских казармах Хартума, еще не поправившаяся после приступа малярии, она приветствовала друзей целыми и невредимыми: Смугу, Новицкого, Вильмовского, которого она любила, как отца, а вместе с ними… Томека. Среди шума встречи и восклицаний это было как капля тишины, минута отдыха. А после этой тихой передышки они радовались, как дети. Всех охватило могучее желание как можно скорее оказаться на корабле, следующем в Европу. Как будто это означало бы, что они возвращаются домой.
      В Хартуме друзья оставались недолго, чтобы проститься с Гордоном, которого искренне полюбили в Асуане. Их горячо встретили страшно соскучившиеся Патрик и Динго. Маджид с Наджибом тоже хотели как следует принять дорогих гостей. Гости не пытались узнать, каким образом оба купца попали в лапы к «фараону». Купцы же, красочно расписывая приключившееся с ними, ни словом не обмолвились о том, какие дела загнали их так далеко на юг. Сейчас всех интересовало только одно: что произошло с Томеком. Но и это отложили до того времени, пока не сядут на корабль. Они хотели выслушать все как следует.
      А заняло это много дней и вечеров.

Похищение похищенного

      Когда я оставил тебя, Тадек, и Патрика, я направился на запад. Воды со мной было немало, но все больше докучал голод. И солнце палило все сильней. Я упорно брел по зыбучему песку, по жаре. Как говорят люди пустыни: «Я одиноко странствовал по барханам в сопровождении лишь Бога». Никогда еще эта истина не представала передо мной столь убедительно. Тяжкий груз пронзительного одиночества. Умереть мне не давали вода, сила воли и память. Особенно память поддерживала во мне надежду. Я думал о тебе, Тадек, о Патрике… О Салли, о Смуге и моих родителях. Возможно, это выглядит странно, но чаще всего я думал о матери, и это казалось мне тогда зловещим предзнаменованием.
      Я не знаю, отец, помнишь ли ты вокзал на варшавско-венской линии железной дороги. Мы тогда прощались с тобой, ты уезжал в эмиграцию. Эта сцена сильно запечатлелась в моей памяти, хотя и было мне тогда немного лет. Я не понимал, почему мама плачет, а ты украдкой вытираешь слезы, отчего ты так крепко прижимаешь меня к груди. Все это произвело на меня большое впечатление, ведь ты до тех пор никуда не ездил, я никогда не бывал на вокзале. Ты, наверное, не знаешь, что когда поезд ушел, мама сказала:
      – Не надо плакать! Нам надо жить, сынок! Жить для отца!
      Одинокий, в безбрежной пустыне я часто повторял себе эти слова. Я упорно говорил себе:
      – Я должен дойти! Я должен их спасти! Должен!
      В какой-то момент мне показалось, что я уже близко, что чувствую влажное дуновение. И тогда наступил самый тяжелый кризис. Я с трудом держался на ногах, несколько раз падал. Воды уже не хватало, горло горело от сухости, глаза щипало, они склеивались. Необходимо было отдохнуть. Необходимо! Я просто не мог двигаться дальше.
      Наступила ночь, я сел в тени скалы и, обессиленный, заснул. Сколько времени прошло в полусне, в полуяви, я не знаю. Казалось мне, что передо мной появились какие-то тени. Кто-то меня кормил, поил… Где-то я ехал… Когда я очнулся, то лежал в тени пальмы, на какой-то попоне или шкуре… Слышалось фырканье верблюдов, мелькали какие-то люди. Они заметили, что я пошевелился. Кто-то подошел ко мне, наклонился. Я почувствовал вкус молока.
      «Что это за люди?» – подумалось мне. Я пытался их спрашивать, но они отвечали на незнакомом языке. Их было трое. Они были одеты в черное. Лица у них были закрыты, но для пустыни это обычно. Они готовились ко сну. Я закрыл глаза, а когда открыл, один из них как раз открыл свое лицо и склонился надо мной. Я не на шутку испугался! У него было совершенно голубое лицо, как у мертвеца. Позже я немного пришел в себя и вспомнил рассказы арабов о «земле страхов» где-то в глубине Сахары, где живут «голубые люди пустыни». Но вы можете себе представить, какое жуткое впечатление это на меня произвело. Какое-то время мне казалось, что я уже где-то не на этой земле. Вот почему я так хорошо все запомнил и так подробно вам рассказал.
      Я пробовал разговаривать с ними, объясняя, что мне нужно в Луксор, но они непонимающе разводили руками. Я-то хотел, чтобы эти люди поняли, что я не могу с ними ехать, что мне нужно совсем в другую сторону. Они долго переговаривались на своем языке, показывая на меня, и повторяли одно слово:
      – Марабу…
      Мне было известно, что эта похожая на аиста птица обитает в Африке, но на северном и южном окончании континента ее не встретишь. Почему, обращаясь ко мне, они повторяли название этой птицы? Пока что я не стал ничего выяснять, да у меня и не получалось общения с этими всадниками. Обращались они со мной весьма уважительно, делились едой. Но уж и скудна она была! Верблюжье молоко да финики. С ощущением их вкуса на губах я и вступил в самое необычайное в своей жизни приключение…

Караван

      Минуло несколько дней, мы двигались на запад. Уже близился вечер, когда мои избавители вдруг остановились и принялись жестикулировать, на что-то показывать, взволнованно что-то говорить. Вдали, на фоне гаснущего дня и желтых песков появились темные подвижные полоски. Это был караван.
      Караван. Какое это необыкновенное зрелище! Сотни верблюдов, десятки людей, товары, шатры… Караван остановился на ночлег. Мы подъехали к самому видному шатру, остановились перед ним. Мои спутники сошли с верблюдов, быстро переоделись в полосатые, голубые, открытые с боков длинные и широкие туники, которые они называли гандурами. Весьма тщательно закрыли лица. По их поведению я догадался, что в роскошном шатре обитает какая-то важная персона. Так оно и оказалось. Но… вы только послушайте! Ни за что не поверите! Из шатра вышла молодая, красивая женщина. И оказалось, что это она ведет караван. Как же я жалел, что со мной нет Новицкого, это ведь Тадек всегда нравился женщинам. Может быть, нас бы, благодаря тебе, и выпустили?
      Тем временем начались приветственные церемонии. Я не преувеличу, если скажу, что они длились не меньше часа. Я заметил, что некоторые фразы повторялись не один раз. Позднее мне довелось узнать, что обмен любезностями и различными сведениями повторяется десятикратно. Поскольку я помнил, отец, что ты любишь собирать любопытные данные об обычаях разных народов, я постарался уяснить содержание приветствий. Выглядело это примерно так:
      – Здравствуй, – начали мои спутники.
      – Здравствуйте! – ответила женщина.
      – Приветствуем тебя.
      – И я вас приветствую!
      – Как проходит путешествие?
      – Хорошо! А у вас как?
      – Все в порядке? Как твои люди?
      – Милостью Аллаха все здоровы.
      – Хвала ему! – отвечали они. – А много ли молока у верблюдов? – продолжали они задавать вежливые вопросы.
      – Слишком мало!
      – Пальмы хорошо плодоносят?
      – Достаточно. Когда в последний раз шел дождь? – Это, по моему мнению, самый важный в пустыне вопрос.
      – Не слышали. Везде сушь, – ответили ей.
      И так по кругу много раз. В конце приветствий путники мои сказали женщине:
      – Пусть Аллах продлит твою жизнь.
      – А вас он пусть благословит в детях.
      – Пусть Аллах осветит нам дорогу, – так закончилась эта необычная церемония.
      Я ощущал себя дурак дураком. Наконец, женщина посмотрела на меня, смерила меня внимательным взглядом с ног до головы. Я тоже не спускал с нее глаз. Так мы долго смотрели друг на друга… Она начала говорить, и снова я услышал, как повторяется слово «марабу». Разумеется, я ничего не понимал. Она позвала какого-то юнца, тот знал язык, да только французский. Он взял меня в свой шатер, перед которым горел небольшой, но яркий костер. Он готовил на нем чай.
      Должен признаться, что я начал терять терпение, поскольку вынужден был участвовать в новой церемонии. Как он священнодействовал, готовя чай! А я сидел, как на раскаленных углях, пока он тысячу раз переливал настой из кружки в кружку. Он лил его с довольно большой высоты, но не пролил ни капли. И при этом молчал… Совсем выйдя из себя, я попробовал его прервать, но он даже не обратил на меня внимания. Долго все тянулось, пока он не решил, что чай готов, разлил его в две кружки, открыл свое голубое лицо и подал мне кружку.
      Да, это было крепко! Я не преувеличу, если скажу, что обычный чай ударил мне в голову. К счастью, я его все-таки выпил. Отказ, как я узнал позднее, был бы смертельной обидой. Мне так же объяснили, что от первой самой крепкой заварки можно отказаться. Женщины и дети пьют только вторую и третью. Но мне же все-таки не хотелось, чтобы меня зачислили в бабы, как бы ты сказал, Тадек. После этого испытания они признали во мне настоящего мужчину. Но обо всем этом мне довелось узнать от Угзана, моего опекуна, лишь после многих, многих дней путешествия. Выяснил я, в чьих нахожусь руках и кто такой «марабу».

Проводник

      Как-то незадолго до рассвета перед отправкой в дорогу я оказался поблизости от головы каравана. Царила еще ночная прохлада, но было уже довольно светло. Я увидел тех, кто нас вел. Их было четверо. Трое помоложе с особым почтением относились к самому старшему.
      Как вы поняли, я постепенно стал уважаем моими спутниками и пользовался довольно большой свободой. У меня даже был «собственный» верблюд. Это был молодой верховой дромадер, мехари. Говорили, что он способен пройти без воды почти тысячу километров, вдвое больше, чем обыкновенный верблюд. Но после такого перехода в течение десяти минут он может выпить сто литров воды сразу!
      Как я уже рассказывал, я подъехал к голове каравана, чтобы посмотреть, как он отправляется в путь. Старший проводник сидел на своем одногорбом верблюде, остальные были рядом. Он отпустил поводья и поворачивал животное в разные стороны, управляя им с помощью колен. Очевидно, пытался определить, откуда налетает легкий ветерок. Он еще крутил при этом головой, то наклоняя ее, то подымая высоко, застывал в неподвижности, как будто прислушиваясь, и глубоко втягивал в себя воздух.
      В конце концов, он указал направление, и мы двинулись.
      Вскоре проводник помоложе затянул песню, остальные повторяли припев. Монотонное, мерное под шаг верблюдов пение заворожило меня. Снова мне припомнился, отец, дом моего детства, песни, что перед сном пела мне мама. Как беспечно я тогда засыпал! Тебя вечерами часто не было дома, ты занимался своей патриотической работой. Когда я спрашивал, где ты, мама всегда отвечала, что есть более важные дела, чем я и она, чем родной дом. И что когда-нибудь я все узнаю и буду гордиться тобой.
      Позже, когда я научился кое-как объясняться со своим опекуном по-французски, я спросил, о чем эта песня. Не сразу, но он сумел объяснить. Это был разговор между ждущей своего любимого девушкой и ее возлюбленным, идущим к ней через пустыню. Девушка повторяет припев: «Где же ты, милый мой верблюд?» Женщины этого племени награждают своих избранников таким вот, в их глазах, нежнейшим именем.
      Не помню, говорил ли я об этом, но хотя бы в одном отношении там еще царит матриархат. Там женщины выбирают себе мужей, а не наоборот. Мужчины же, подобно арабским женщинам, закрывают себе лица. Ой, Тадек, какой ужас в твоих глазах. Подкаблучниками мои спутники не были. Нет, это были настоящие, смелые люди! Я видел это собственными глазами…
      Но вернемся к песне. Другой ее припев – это слова идущего по бескрайней пустыне возлюбленного. Вот что он пел: «Дай мне верблюда, седло и шатер, и я счастлив». Песня была долгой, ибо жених заблудился в пустыне. Все, что он имел – это немного воды и три финика, их зовут «хлебом пустыни». Одним фиником можно питаться три дня. В первый день кочевник съедает кожицу, во второй – мякоть, на третий разбивает косточку и запивает ее водой. До трагедии, ясное дело, не дошло, после многих событий пара влюбленных встретилась и рядом со своим домом посадила косточку последнего финика, чтобы выросла великолепная пальма, свидетель их счастья.
      Песня продолжалась… Я ехал сразу за проводниками каравана, внимательно наблюдал за старшим. Время от времени он останавливался, ему подавали горсть песка, и он его нюхал! Когда мы поехали по хамаде, он пристально исследовал размеры и форму камешков и указывал дальнейший путь. Мне показалось, что в определении нужного направления он руководствовался не столько зрением, сколько осязанием, обонянием и вкусом. Я подъехал к нему, как можно ближе и старался вглядеться в его старческое лицо. Мне показалось, что он ведет караван с закрытыми глазами.
      Когда мы остановились на полуденный отдых, я еще раз к нему пригляделся. Дорогие мои, вы мне не поверите, но это чистая правда. Проводник был незрячим! Слепым! Он действительно распознавал дорогу по запаху песка, дуновениям ветра, положению солнца в разное время дня, по форме камешков. Я никак не мог в это поверить! На стоянке он достал из-за пазухи мешочек и рассыпал десятки небольших камешков. Он брал их в руки, ощупывал, обнюхивал, некоторые даже пробовал на зуб и определял, из какого района Сахары они происходят. А я взял палочку и рисовал эти места на песке. Отец, ты еще помнишь нашу любимую игру? Находить на картах в атласе разные географические названия? Теперь мне это здорово пригодилось! Ведь перед выездом я изучил арабские названия разных местностей в Египте и Сахаре.
      Мои проводники пришли от этого моего умения в истинный восторг. И снова я слышал слово «марабу». Признаюсь, мне это уже надоело.
      Тем не менее, это было еще не самое необычное из приключений, какое я пережил во время моих долгих странствий.

О скорпионах и туарегах

      Пришел к концу очередной день, мы расположились на ночлег. Я лежал на песке, мой опекун заканчивал обряд приготовления чая. Неспешно горел костер, а мы разговаривали. Мы все больше понимали друг друга, и я узнал, что нахожусь в руках туарегов , кочующих горцев с севера.
      «Мой» туарег со звучным именем Угзан, священнодействовал над своим настоем, а менее благородные обязанности исполнял его слуга, которого он называл харратином. Сначала я думал, что это имя, позднее же выяснил, что туареги, как индусы, делятся на касты. Угзан принадлежал к высшей касте; он занимался верблюдами. Низшую касту составляли харратины, еще ниже стояли черные рабы.
      Мы отдыхали под небольшой скалой. Угзан снял тагельмуст, черную повязку, прикрывавшую лицо и голову. Я вам уже говорил, кажется, что туареги, а вернее, только те, кто занимается верблюдами, и воины носили длинные, ниспадающие черно-голубые либо белые одежды. И закрывали лица, чего их женщины не делали никогда… Странные бывают обычаи и традиции, правда?
      Под повязкой лицо у Угзана было голубым! Я понимаю, что это обстоятельство вас страшно интригует, оно также интриговало и меня. Ты недоверчиво улыбаешься, Тадек… Но у них на самом деле были голубые лица! По крайней мере, до той поры, пока они не умылись. Тогда оказалось, что кожа у них светлая. До сих пор мне неведомо, каким образом они достигают этого необычайного голубого оттенка. Предполагаю, однако, что они применяют тот же краситель, которым красят ткани повязок и одеяний .

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18