Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Тамплиеры (№4) - Древо Жизора

ModernLib.Net / Историческая проза / Стампас Октавиан / Древо Жизора - Чтение (стр. 13)
Автор: Стампас Октавиан
Жанр: Историческая проза
Серия: Тамплиеры

 

 


— Ни распятия, ни воскресения. Можно себе представить, какой панический страх должна вызывать эта рукопись у любого христианина будь то римский папа или простой послушник, — заявил Бертран.

— Неужели это правда? — восхищенно промолвил Жан. — Неужели Иисус сам о себе прописал подобные уничтожающие откровения?

Великий магистр тамплиеров и шах-аль-джабаль ассасинов переглянулись между собой, и, прочтя во взгляде Бертрана какой-то ответ для себя, Хасан ответил.

— Если бы так! Но увы, это не так. Рукопись создана сумасшедшим, который называл себя печатью пророков и апостолом всех апостолов, а также драгоценным камнем и просветителем. Короче говоря, это фальшивка, написанная проповедником Мани девятьсот лет тому назад. Но Мани был поистине гениальным сумасшедшим. В один прекрасный день он заявил, что дух Иисуса посетил его и водя рукою Мани, начертал это евангелие. Разумеется, это нужно было ему для того, чтобы доказать, что он — главнее Иисуса, экуменический верховный апостол последнего поколения людей. Гениальность его состояла еще и в том, что он безупречно подделал почерк Назореянина, и ни один ученый муж не мог разоблачить фальшивку.

— Как! — изумился Жан де Жизор. — Разве кому-то был известен почерк Христа?

— А разве Иса был неграмотным? — в свою очередь спросил имам.

— Должно быть, грамотным… Но я что-то не слышал об оставленных Им рукописях.

— Он не оставил рукописей, — сказал Бертран де Бланшфор. — Но некоторые записки, сделанные Его рукой долгое время сохранялись.

— Куда же они девались потом?

— Неизвестно. Иудеи слишком старательно охотились за этими рукописными свидетельствами существования Иисуса. — Великий магистр тяжело вздохнул. — А Он и впрямь существовал одиннадцать столетий тому назад. Не верить в это глупо. Так же, как глупо верить в то, что он воскрес в собственном умершем теле, ходил по земле и потом вознесся на небо. Он был величайший человек своего времени, как Цезарь, как Август, как Шарлемань. Но, конечно же, не Сын Божий.

— Это я и сам знаю, — усмехнулся Жан.

— Но об этом можно говорить только в среде высшего орденского начальства, с самыми посвященными тамплиерами, — строго заметил великий магистр.

— И об этом не надо мне напоминать лишний раз, — сказал Жан.

— Междоусобица в ордене тамплиеров скоро закончится, — сказал шах-аль-джабаль Хасан II. — Раздоры в стане ассасинов только начинаются. Я верю, что обладание рукописью великого Мани позволит вам достичь тех высших целей, к которым стремился основатель нашего тайного общества, первый имам Хасан ибн ас-Саббах. Когда-нибудь орден тамплиеров уйдет из видимого в невидимое, и тайно будет господствовать над миром, разделяя и властвуя. И то, что я подарил вам сегодня, как нельзя лучше будет способствовать этому будущему величию созданной нами системы. Да наполнятся маслом и воссияют ярче прежнего золотые лампады космократора!

Не прошло и года, как исполнились пророчества Хасана — он погиб от руки собственного зятя, а новым шах-аль-джабалем стал Мохаммед II. Тотчас же в среде западных ассасинов начались кровавые междоусобицы. Главным соперником нового шах-аль-джабаля стал хитрый и жестокий дай-аль-кирбаль Синан, о котором говорили, что в славе своей он превзойдет в будущем самого Хасана ибн ас-Саббаха!

А тем временем, с облюбованных ассасинами гор Антиливана можно было наблюдать, как, все ярче разгораясь, восходит звезда славы другого героя Востока, сына Аюба и племянника Ширкуха — двух знаменитых курдов, военачальников сирийского султана Нуреддина. Имя этого героя было Салах-ад-Дин, что значило — «благо веры», но европейцы, обитатели Иерусалимского королевства, Антиохийского княжества и графства Триполи, называли его сокращенно — Саладин, и звук этого грозного имени уже будоражил умы больше, чем звучание имен множества других вождей ислама. В нем слышалось что-то бранное и хвастливое, соленое и едкое, насмешливое и грозное. А предсказатели говорили о нем, что этот человек опустошит троны, воздвигнутые вождями первого крестового похода. Казалось, он родился с венчиком славы вокруг своей головы — достигнув возраста тридцати лет, он мог похвастаться лишь несколькими смелыми и удачными набегами на Тир, Сидон и Тивериаду, да запоминающимся участием в некоторых небольших войнах, которые Нуреддин вел со своими соседями-мусульманами. И тем не менее, о Саладине говорили гораздо больше, чем о ком бы то ни было во всем Леванте. Египтяне, затаив дыхание, ждали, что вот-вот Нуреддин пошлет этого новоявленного героя на помощь своему дяде Ширкуху, воюющему против египетских халифов, и в конце концов фатимиды подчинились королю Амальрику и признали Египет франкским протекторатом, только бы Амальрик защитил их в случае более серьезных осложнений в войне против Сирии.

Постепенно Жан де Жизор привыкал к жизни в Иерусалиме и к своему положению в ордене, где с помощью великого магистра ему удалось взять в свои руки все финансы палестинского коннетабля и начать распоряжаться ими с таким непревзойденным блеском, что казна ордена стала быстро пополняться, а должники взвыли и вынуждены были смиряться с увеличением процентов долгов.

Он жил неподалеку от Тампля в хорошем доме, в котором было несколько комнат, и в одной из них стоял его заветный сундук — на нем он спал, а когда уходил из этой комнаты, старательно запирал ее на три замка. Кроме него в доме жила его тайная дочь Мари и ее нянька Жоржетта, пятеро слуг, оруженосец Жан де Фо, коего иерусалимский прецептор привез с собою из Ренн-ле-Шато и приблизил к себе настолько, что нередко два Жана спали вместе на прекрасном сундуке черного дерева, изготовленном мастером Николя Вервером. Кроме няньки к Мари был приставлен воспитателем старый араб Махбуб, он потихоньку стал обучать ее арабскому языку и привязался к девочке, как к собственной внучке.

Мари подрастала, и все чаще присматриваясь к ней, Жан де Жизор убеждался в правильности своего выбора — дочь как две капли воды походила на него, маленького. Здесь, в Иерусалиме, у Жана не было женщин, но недостаток их он восполнял, играя со своей дочерью, ласкаясь с нею так, будто это была та самая Жанна, о которой он мечтал всю свою половозрелую жизнь, и лишь гадал о сроке, когда он сможет сделать ее своей любовницей. Однажды он сказал ей:

— Мари, ты уже взрослая девочка, тебе исполнилось семь лет, и я должен открыть тебе одну тайну.

— Какую? — широко раскрыв глаза спросила Мари.

В некоторых случаях она проявляла большие для своего возраста познания в жизни, в чем-то оставаясь еще совсем неразумным ребенком. Она, например, до сих пор считала себя обманутой в отношении Палестины, твердо веря, что залежи сладкой белой яблочной пастилы находятся где-то неподалеку от Иерусалима. Быть может, в Багдаде или Дамаске — не случайно так часто говорят о том, что не плохо было бы завоевать эти два города.

— Но ты должна дать мне слово, что никому не расскажешь, а если нарушишь свою клятву, то земля под тобой расступится, и ты упадешь в страшную бездну, где тебя тотчас же начнут рвать когтям мерзкие бесы, у которых гной капает из-под ногтей, — произнес Жан таким голосом, что все внутри у девочки затрепетало.

— Я не хочу! — прошептала она, чуть не плача.

— Клянись, что будешь хранить тайну!

— Клянусь!

— Все, клятва произнесена. Смотри же, держи ее. Так вот Мари. Мы с тобой — одно и то же. У нас одна душа на двоих. У всех людей, душа одна на одного человека, а у нас — одна на двоих. Понимаешь?

Девочка молча кивнула, хотя ничего не понимала.

— Мы должны быть всегда вместе и хранить друг друга. И если один из нас погибнет, то сразу же погибнет другой.

— А почему?

— Потому что ты родилась прямо из меня.

— А раньше ты говорил мне, что нашел меня под деревом в Жизоре.

— Раньше ты была маленькой, и мне приходилось скрывать от тебя эту тайну. Я боялся, что ты кому-нибудь проговоришься. А теперь тебе уже семь лет, и я верю, что ты будешь держать язык за зубами. То есть, молчать.

— А почему это тайна?

— Потому что, если кто-то ее узнает, он захочет сразу же убить тебя, чтобы умер я. Теперь-то ты пони маешь, как важно держать в секрете все, что я тебе сейчас сказал?

С этих пор Мари больше всего боялась как-нибудь случайно проговориться об их тайне и дрожала от мысли о страшных подземных бесах. Вскоре Жан сообщил ей еще одну вещь — что на самом деле ее имя было не Мари, а Жанна, ведь они были одно и то же существо. Это еще больше убедило ее в том, что мсье Жан не обманывает ее, но сколько она не пыталась понять, в детской голове никак не укладывалось — как это так двое людей могут быть единым человеком?

Жан с нетерпением ждал известий из Франции, разделяя нетерпение великого магистра, но в отношении тамплиеров-отщепенцев, подвизающихся при короле Людовике, предсказание покойного Хасана не сбылось — на место Эверара де Барра там был выбран новым магистром Франсуа Огон де Сент-Аман, человек благородный и смелый, от которого меньше всего можно было ожидать, что он приедет в Иерусалим на переговоры о воссоединении двух орденов.

Кроме того, из Европы приходили известия о новых волнениях в Ломбардии против империи Фридриха Барбароссы — пятнадцать гвельфских городов объединились для борьбы с германцами, и во главе этой конфедерации встал восстановленный и вновь населенный жителями Милан. У короля Людовика и королевы Аделаиды родился сын, названный Филиппом-Августом, а Элеонора Аквитанская родила Генри Плантагенету четвертого отпрыска, которого назвали Джоном, или по-французски — Жаном. После этого между английским монархом и его супругой снова начались разногласия по поводу несовпадающих взглядов на супружескую верность, и, не понянчив новорожденного сына даже полгода, королева Англии сбежала в Тулузу, где по ней давно скучали веселые рыцари ордена странствующих трубадуров, возглавляемые Раймоном Тулузским. Там было весело — некто виконт де Туар, старый болван, впавший в полный маразм, сочинял целые водопады романтических кансон в подражание безвременно угасшему трубадуру Пейре де Валейра. Виконта де Туара избрали почетным рыцарем шмеля и розы и сочинили о нем великое множество анекдотов, распространившихся по всему миру, где только разговаривали на лингва-франка, Элеонора своим приездом сильно добавила веселья, да к тому же и веселый одиннадцатилетний сын ее Ришар поспешил в Тулузу повидаться со своей матерью. Кстати, о похотливости Элеоноры Аквитанской анекдотов слагалось не меньше, чем о бездарном и глупом виконте де Туаре. Ходила даже и совсем безобразная сплетня о том, будто, встретившись в Тулузе с сыном Ришаром, Элеонора не преминула соблазнить и его. Это была полная ерунда, основанная лишь на том, что Ришар увидел в своей матери блистательную куртуазную женщину, которая по мере проживания при дворе Раймона день ото дня становилась как будто моложе и жизнерадостнее, и в свои сорок шесть лет выглядела не более, чем на тридцать пять. Она все так же дивно пела, как в молодости, оставалась неиссякаемой в своих выдумках и затеях, сверкала остроумием, которое так и струилось из ее изумрудных, изменчивых глаз. Она сумела превратить глупого виконта де Туара в истинного шута, и притом так, что он об этом даже не догадывался, засыпая и просыпаясь с ласкающей его душу мыслью о собственной непревзойденности. Она заставляла его наряжаться в самые невообразимые одежды, уверяя его, что небожители, подобные ему, должны резко выделяться среди толпы бездарностей и невежд, и виконт расхаживал в голубых бли, малиновых брэ и зеленых пигашах, весь обвязанной вдобавок какими-нибудь ярко-желтыми лентами. Элеонора настолько увлеклась этой игрой, что даже влюбилась в объект собственных издевательств и, быть может, дошла бы до того, что нарушила с виконтом мезуру, если бы не старческая немощь де Туара. Возможно, этот год стал последней яркой вспышкой в жизни Элеоноры, и настолько яркой, что юный Ришар влюбился в свою мать почти так же, как некогда очаровался ею на турнире в Ле-Мане шестилетний Анри Плантажене.

Вот уж пятую зиму Жан де Жизор встречал в Иерусалиме. К этому времени с его помощью Бертран де Бланшфор наладил производство различных фальшивых реликвий. В одном из подземелий под Тамплем была создана целая тайная мастерская, где несколько ювелиров, краснодеревщиков и кожевенников трудилось над созданием подделанных под древность украшений и предметов обихода, а двое искусных переписчиков, Гийом и Жибер, тщательно уничтожив с древних свитков написанные там тексты, снимали точные копии с подаренного шах-аль-джабалем Хасаном «евангелия от Мани». Они хорошо знали арамейский язык и понимали, что переписывают, но оставались в полной уверенности, что это подлинная рукопись, принадлежащая перу Иисуса Христа.

За два года работы подпольной мастерской было создано два десятка перстней, якобы принадлежавших некогда царю Соломону, стол хлебопреложения, якобы некогда стоявший в Соломоновом храме, натурально обветшавшая, но тоже поддельная, обувь Моисея, Иакова, Аарона и Давида, как бы старинные кадильницы и умывальницы из золота и серебра, а также две копии свитка Мани. Бертран был доволен и уже подумывал о том, что в скором времени его мастера смогут начать работу над созданием самого ковчега Завета, однако, жестокая болезнь день ото дня все круче сжимала его, и настало время, когда уже ничего не могло порадовать великого магистра тамплиеров, кроме нескольких часов, даже нескольких минут передышки между страшными периодами боли. Каких только лекарств и снадобий, восточных и франкских, не было перепробовано, начиная от различных препаратов геллеборуса, и кончая экстрактами из цикуты — ничего не помогало. Еще недавно такой крепкий и неутомимый, Бертран де Бланшфор с каждым днём превращался в разваливающегося старика, все ближе и ближе подползал к могиле. Боль, которая в самом начале лишь изредка мучала его, поселившись где-то глубоко под желудком, за каких-нибудь полгода распространилась по всему животу и паху, и вот, там, где она обосновала свои владения, начали появляться на поверхности тела черные пятна. Тогда великий магистр понял, что это конец. Через несколько дней после Рождества Христова он позвал к своей постели иерусалимского прецептора, приказал оставить его с ним наедине, и между тестем и зятем состоялся такой разговор:

— Жан, — сказал великий магистр слабым голосом, — пока боль снова не затмила мой мозг, я хочу поговорить с тобой, возможно в последний раз перед смертью.

— Я слушаю вас, мессир, — придвигаясь поближе, ответил Жан де Жизор. Резкий гнилой запах шибанул ему в ноздри.

— Сейчас мне уже стало казаться, что не так уж все просто, как нам с тобой виделось все это время, — промолвил Бертран.

— Что именно? — недоуменно спросил Жан.

— Все, мой мальчик. Я все время полагал, что это какая-то игра, которая будет продолжаться еще долго, очень и очень долго, а потом некие силы, к которым мы взывали при жизни, позаботятся о нас и вырвут из рук высшего правосудия. Но теперь мне стало страшно о том, что ждет меня после смерти. Мне кажется, нас здорово обманули с самого начала, и впереди нечто во сто крат более страшное, чем эта нестерпимая мука, которую дарит болезнь.

— Быть может… вы еще выздоровеете?..

— Не говори ерунды! Ниже грудной клетки я уже труп. Боль поднимается выше и выше, подбираясь к самому сердцу. И я хочу попросить тебя об одном одолжении. Помнишь ли ты, как задушил подушкой английского короля Стефана?

— Стефана?.. Подушкой?.. — Жан замялся. Да, теперь он уже все помнил. За эти пятнадцать лет, что прошли с того дня, память почти полностью возвратила ему подробности того, как, находясь в состоянии гипноза, он пробрался во дворец английского короля и совершил злодейское убийство Стефана де Блуа. — Помню, мессир.

— Задуши меня точно так же.

— Что вы мессир!

— Это мой последний приказ. Ведь я пока еще великий магистр, а ты пока еще только прецептор. Да, кстати, не спеши становиться главой ордена, но и не слишком затягивай. Побудь несколько лет сенешалем. Хотя, что я тебе советую, ты и так прекрасно плывешь по своему течению и станешь великим магистром именно тогда, когда это принесет тебе максимальную пользу. Я должен дать тебе последние наставления о том, что нужно делать в этой жизни, чтобы достичь огромной власти над миром, как надо ссорить между собой неразлучных друзей и сводить друг с другом врагов во вред им самим и в мутной водице смут и междоусобиц ловить жирную рыбку, но ты и без меня это знаешь. Даже лучше, чем я. Но, только смотри, не упусти момент, когда тебя скрутит так же, как меня сейчас, задумайся о смерти до того, как ты не сможешь думать ни о чем другом кроме как о боли… О дьявол, она опять приближается!.. Едва увидишь, что я уже ничего не соображаю, сделай то, о чем я тебя попросил. И пусть твоя рука не дрогнет. Если у тебя есть о чем спросить, спрашивай, не мешкая.

Глядя на то, как великого магистра вновь начинает корчить от боли, Жан задумался. О чем он мог спросить Бертрана? Все, что можно он уже и так знал от него. За долгие годы знакомства, Жан успел привыкнуть и даже привязаться к де Бланшфору, но мысль о том, что сейчас своею рукою он убьет великого магистра тамплиеров, занимала и даже веселила иерусалимского прецептора.

Он взял в руки одну из подушек. Бертран застонал пуще прежнего, и тут Жан вспомнил, о чем еще не успел спросить.

— Мессир, всего один вопрос. Вы слышите меня?

— Да.

— Скажите, вы помните тот день, когда убили моего отца?

— Помню, — прокряхтел умирающий.

— Вы помните, как осматривали комнату и заглядывали за шпалеру? Скажите, вы видели тогда меня? Я стоял за шпалерой и мысленно просил вас не увидеть меня. Видели Вы видели меня за шпалерой?

Бертран Де Бланшфор, превозмогая накатившуюся волну боли выпучил глаза и всмотрелся в склонившееся над ни лицо Жана.

— Нет, — сказал он. — Я не видел тебя там.

Жан горделиво усмехнулся, и тут великому магистру четко представилось, что он отодвинул шпалеру, висящую в дальней комнате Жизорского замка и увидел там перепуганного мальчика. И этот мальчик смотрел сейчас на него страшным взглядом убийцы.

— Но сейчас, — промолвил он, — мне кажется, что я видел…

— Мессир, — гробовым голосом произнес Жан де Жизор, — это я убил вашу дочь.

И сразу после этих слов он накрыл подушкой лицо великого магистра ордена тамплиеров.

Когда все было кончено, и по Тамплю разнеслась весть о смерти Бертрана де Бланшфора, Жан вернулся в свой дом, заперся в комнате, где стоял заветный сундук, сел за стол, долго сидел в некотором оцепенении, затем улыбнулся и, взяв небольшой кусок пергамента, начертал на нем небольшой список, состоящий из девяти имен:


Алуэтта Португэ,

шевалье ордена тамплиеров Дени Фурми,

Бернардетта де Бланшфор,

командор ордена тамплиеров Жак д'Арбр,

король Англии Стефан де Блуа,

Элизабет Сури,

Жак Сури,

мастер Николя Вервер,

великий магистр ордена тамплиеров Бертран де Бланшфор.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Двор молодого Раймона Тулузского сделался одним из самых блестящих дворов Европы, и не столько из-за роскоши, которой Тулузе было не занимать, сколько из-за неповторимых обычаев, развившихся здесь благодаря деятельности ордена странствующих трубадуров. Во многом эти обычаи напоминали ту куртуазность, которую некогда учредила при своем дворе Элеонора Аквитанская, будучи еще королевой Франции. Но это была уже гораздо более изощренная куртуазность, густо удобренная провансальским остроумием, и гасконадой. Прежде всего, живущие при Раймонде люди, будь то постоянные или временные гости, должны были находиться в состоянии страстной влюбленности, причем, чаще всего, один человек имел сразу несколько предметов воздыханий, и если бы кто-то задумал начертить схему, кто в кого влюблен, это получилось бы наизапутаннейшее хитросплетение. Случалось так, что в одну и ту же даму одновременно были влюблены трое, четверо, пятеро, а то и семеро мужчин, и все они добивались ее расположения, соперничая между собой в поэтическом искусстве, и изредка устраивая рукопашные и фехтовальные поединки, зачастую — шутливые. А дама, в свою очередь, была влюблена совершенно в другого кавалера, к которому не были равнодушны еще пять-шесть дам. Сей кавалер же мог входить в тройку или пятерку других кавалеров, влюбленных в еще какую-нибудь красотку. Так что, права была мамушка Шарлотта. Ришар однажды навестил ее, и она сказала:

— В Тулузе-то, говорят, какая-то особая поветренная болезнь открылась, что там все перебесились и перевлюблялись друг в друга, как лягушки в весенней луже.

Когда Ришар приехал ко двору Раймона Тулузского, каких только замечательных кавалеров и дам там не было! Он сразу же напрочь забыл, как еще недавно вместе с мамушкой Шарлоттой потешался над нравами тулузцев. В первый же день он попал на грандиозное состязание трубадуров в честь прекрасных дам и поразился изяществу манер, блеску бесед и изысканности одежд. Только что в моду стали входить верхние одежды из полосатых тканей, сочетающие в себе белое с зеленым, красное с зеленым, синее с белым и красным, красное с желтым и черным. Сам патрон ордена странствующих трубадуров, граф Тулузский, восседал на троне, поставленном на возвышении. На нем было белоснежное блио с золотыми и черными ломаными полосами, плечи покрывала горностаевая пелерина, а голову — пурпурная шапка с горностаевым околышем. Великий магистр ордена, трубадур Бернар де Вентадорн стоял в центре зала в широком ярко-красном пелиссоне, отороченном мехом, и играл на огромной скрипке, а двое жонглеров распевали сладостными голосами его новую кансону. Здесь же были прославленные Арнаут де Марейль, Альфонс Арагонский, влюбленный в дочь Раймона, Аделаиду, стоящую неподалеку; виконт Аутафортского замка Бертран де Борн, мастер давать людям меткие прозвища; Сайль д'Эскола, со своей возлюбленной, Айнермандой де Нарбонн; Арнаут Даниэль и многие другие знаменитые трубадуры, молва о которых распространялась по всей Франции, Англии, Италии, Испании и даже Германии. Все они сверкали со вкусом составленными нарядами, за исключением Мишеля де Туара, который был наряжен, как попугай, и так же глуп. Он стоял неподалеку от сидящей в кресле Элеоноры, одетой по-византийски в тунику, расшитую жемчугом и золотом далматику и так же изукрашенный лорум. Королева Англии была прекрасна в своем последнем цветении, и многие из присутствующих здесь мужчин подолгу засматривались на нее, забывая сожалеть о том, что Элеоноре не двадцать. Старший и младший братья Ришара — Анри и Годфруа уже были здесь. Будь недавно появившемуся на свет четвертому сыну Элеоноры чуть больше, чем год от роду, она и его бы сюда притащила.

— Батюшки святы! — воскликнул Бертран де Борн, когда великий магистр трубадуров, закончив свое выступление, вызвал бурю восторгов. — Смотрите-ка, еще один рыжий! Никак это Ришар? А мы уже его брату дали прозвище «Жаровня». А он еще рыжее. Вот беда-то! Придется придумывать сеньяль позабористее.

— Друзья мои! — воскликнул Раймон де Тулуз. — Смотрите, кто к нам пожаловал! Да ведь это же знаменитый трубадур Ришар Плантажене, чьи славные песенки распевает пол-Аквитании, хотя сочинителю еще только одиннадцать лет. Достопочтенный Ришар, вы споете для нас что-нибудь собственного сочинения?

— Да, — храбро ответил Ришар, но тотчас же отчего-то смутился и, густо покраснев, передумал: — Да нет…

— Так да или нет? — засмеялся Бернар де Вентадорн, а озорной де Борн, не давая больше никому сказать ни слова, уже кричал:

— Да, да нет — вот так ответ, лучшего прозвища нет, чем «Дада-нет»! Храбрец смущен, трус возмущен, земля дрожит, черепаха бежит, что это? Вот вам ответ — да, да нет. Предлагаю присвоить эн Ришару необычный сеньяль «Даданет».

Все весело согласились с предложением Бертрана де Борна, зная, что если он кому-то присвоит прозвище, это прозвище уже не отлипнет. Ришар еще больше налился густой краской, но, переборов себя, засмеялся вместе со всеми и воскликнул:

— Отличное прозвище! Я согласен. И сейчас спою вам одну свою новую кансону.

— Нет, мой Ришар не из робкого десятка! — воскликнула Элеонора, и приободренный ее словами, сын запел. Его чистый голос и исполненная им песня вызвали целую бурю восторгов, и когда он, польщенный и счастливый, занял свое место подле королевы Англии, состязание продолжилось с еще большим оживлением. Трубадуры выступала один за другим, и Ришару казалось, что каждый следующий поет лучше предыдущего.

Наконец, дошла очередь до виконта де Туара.

— А теперь, — возгласил де Борн, — мы послушаем нашего лучшего соловья, которого мы не случайно прозвали Клитором, ибо пение его слаще воды знаменитого источника в Аркадии; Просим, просим вас, дивный Клитор, эн Мишель де Туар!

Наряженный попугаем виконт, шелестя разноцветными лентами, вышел в середину зала и запел, успел он дойти до второй строки своей кансоны, как отовсюду стали доноситься притворные возгласы восхищения, а некоторые дамы даже выразили желание упасть в обморок от восторга. Ришару поначалу тоже показалось, что песня хороша, потом он стал замечать недостатки и недоумевать, почему все так восхищаются. Наконец, он смекнул, в чем тут дело и от души рассмеялся, а потом принялся подыгрывать остальным, закатывая глаза при каждом невообразимо уродливом повороте стиха. Когда виконт закончил пение, дамы кинулись к нему, срывая с него ленты, целуя, изображая страсть, и повязывая их себе на руки, вплетая в прически, обвязывая вокруг шеи.

— О, божественное пение! О, этот неугомонный шмель! О, дивное журчание ручейков! Нет, нет, дорогой виконт, не надо больше, а не то мы сойдем с ума!

Виконту был присужден главный приз соревнований — поцелуй в уста той дамы, на которую он сам укажет.

Рыцарь шмеля и розы выбрал донну Айнерманду.

Женщины притворно зарыдали, а Элеонора, ломая руки, воскликнула:

— О, я не вынесу этого! Я умру от мук ревности!

Расслюнявившийся де Туар закричал, что он готов перецеловать всех, но дамы изобразили гордыню и, страдая, отреклись от его поцелуев. Веселье еще только начиналось, в соседнем зале накрывались столы, там уже кувыркались шуты и шутихи и запахи изысканных блюд щекотали ноздри участников состязания и благодарных зрителей.

И понеслись для Ришара один за другим дни, полные развлечений, танцев до упаду, остроумных перепалок, конных скачек, охоты, паров, дурачеств и невообразимых затей. Так прошли лето, осень, зима, наступила весна. Ришар выбрал себе возлюбленную — такую, же юную, как он сам, дочь Раймона Тулузского, Аделаиду. Не беда, что в нее уже были влюблены несколько других молодых людей, включая Альфонса Арагонского, который единственный, добивался от нее руки и сердца всерьез. Больше же всего Ришара вдохновлял образ его родной матери, Элеоноры, Он обожал ее чистым чувством девственника, восхищался ее неиссякаемым весельем и остроумием, а когда становился на молитву, глаза Элеоноры причудливо светились на него с образа Пресвятой Девы. Все уголки души его были заполнены сверху донизу, и казалось, Господь присутствует везде — в молитве, и в безудержном, не знающем границ веселье. Ведь Ришар был еще так молод, и многого не понимал.

Весной случилось в Тулузе несчастье — погиб всеобщий любимец, виконт де Туар. А Ришар только-только успел понять, зачем всем нужно возносить до небес эту полную бездарность, этого круглого идиота. Де Туар попросту выполнял роль громоотвода. Ему доставались все лавры, он был признан лучшим трубадуром понарошку, ведь если из всех трубадуров выбрать самым лучшим кого-нибудь настоящего, остальные станут ему завидовать и передерутся. Причиной смерти эн Мишеля стало появление в Тулузе некоего черного человека по имени Жан де Жизор. Он приехал в город в сопровождении эклэрэ альбигойцев Транкавеля, и Ришар сразу почувствовал, как в жизнь двора Раймона вошло что-то недоброе.

— Кто этот человек, мама? — спросил он у Элеоноры. — Почему он так мне не нравится?

— Это сенешаль великого магистра ордена тамплиеров, — сказала королева. — Тех тамплиеров, которые живут в Иерусалиме. Зимой у них умер прежний великий магистр, Бертран де Бланшфор. Я знала его. Это был необычайно интересный человек. Новым магистром стал Филипп де Мийи, а эн Жан де Жизор сделался сенешалем. Ведь ты знаешь, как устроен орден тамплиеров?

— Еще бы! Конечно знаю, — отвечал Ришар. — Ведь я и сам когда-нибудь стану великим магистром ордена тамплиеров. Не весь же век мне быть просто трубадуром.

— Дурачок, — засмеялась королева. — Тебе надо готовиться быть государем. Хотя, ты знаешь, неизвестно, у кого больше сейчас власти, у королей или у великих магистров.

— Но почему этот сенешаль Жан такой неприятный?

— Для кого как. Покойный Бертран де Бланшфор души в нем не чаял. Жан — необыкновенный человек. Хотя, увы, напрочь лишен не только куртуазности, но и самого простейшего чувства юмора.

— Зачем нужны люди без чувства юмора?

— Должно быть нужны. Многие женщины обожают остроумных, но чувствуют себя надежнее рядом с людьми без чувства юмора. А государи — как женщины.

— Можно я не буду знакомиться с этим сенешалем, Жаном?

— Разумеется. Зачем тебе? Иди, играй пока юный рыжик мой милый, мой Даданет.

За время пребывания в Тулузе Жана де Жизора эклэрэ Транкавеля, Ришар обратил внимание, что многие придворные и гости Раймона Тулузского имеют с ними продолжительные и важные беседы, во время которых не искрятся улыбки, не раздается легкий смех, и это еще больше настроило его против неприятных пришельцев, в особенности против сенешаля Жана. Однажды Ришар увидел, как тот в упор разглядывает его. У тамплиера был пронизывающий, тяжелый взгляд, от которого Ришару сделалось ужасно не по себе, и он взял да и показал сенешалю язык. Де Жизор усмехнулся и, отвернувшись, пошел по своим делам, а у Ришара осталось гадкое чувство, будто в этот момент кто-то незримо указал ему на сенешаля тамплиеров и сказал: «Вот это — твоя погибель!»

И уж, конечно же, Ришар возненавидел эту темную личность, когда Жан де Жизор своею рукой убил беднягу Мишеля де Туара.

Вспышка гнева меж ними произошла мгновенно, хотя ожидалась давно, чуть ли не с первого дня пребывания Жана в Тулузе. Де Туар сразу заметил ту брезгливость, которую вызывали в госте из Иерусалима, восторги окружающих по поводу его кансон и баллад. Видя, как Элеонора или Бертран де Борн с важным видом ведут беседу с этим жизорским выскочкой, виконт все больше распалялся, и однажды находясь не в самом лучшем настроении, он столкнулся в дверях с ним и имел неосторожность воскликнуть:


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24