Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Вокруг света на 'Коршуне'

ModernLib.Net / История / Станюкович Константин Михайлович / Вокруг света на 'Коршуне' - Чтение (стр. 20)
Автор: Станюкович Константин Михайлович
Жанр: История

 

 


      - Что ж, я готов! - рассмеялся веселый мичман.
      - Да и ко всяким сюрпризам готовьтесь и имейте вещи свои всегда наготове.
      - Это почему?
      - А потому, что адмирал в океане переводит офицеров с судна на судно... Бывали, говорят, примеры... Вы, например, думаете, что проведете приятно время, положим, в С.-Франциско и будете себе плавать на "Коршуне", как вдруг сигнал с адмиральского судна: перевести мичмана Лопатина на клипер "Ласточка"... Ну, и собирайте живо потрохи...
      - Однако! Это не очень-то приятно! - заметил Лопатин.
      - Приятно - не приятно, а в полчаса должны быть готовы.
      - Неужели он это делал?
      - Делал. Меня так раз перевел с клипера! - отозвался первый лейтенант Поленов, плававший с беспокойным адмиралом.
      - За что он это вас перевел, Петр Николаевич? - спросил кто-то.
      - Да ни за что. Просто хотел показать, что офицер должен быть всегда готов. У него и в мирное время всегда бывало как бы на войне!
      - И вы были готовы?
      - В двадцать минут! - отвечал лейтенант Поленов, пощипывая, по обыкновению, свои густые пушистые усы, которыми он тщательно занимался. Ну, разумеется, вы можете вообразить, господа, какой винегрет представляли вещи в двух моих чемоданах: треуголка лежала вместе с сапожной щеткой, ботинки с сорочками. Тут некогда было укладываться. Как только наш клипер по сигналу лег в дрейф вместе с другими двумя судами эскадры, баркас был на боканцах и ждал меня... Насилу выгребали. Ветер был свежий, и океанская волна гуляла здоровая.
      - Куда же вас перевели, Петр Николаевич?
      - На флагманский корвет. Год я плавал с адмиралом... Ну, я вам скажу, и задавал он нам страху... Умел заставить служить по-настоящему, надо правду сказать... Знал, чем пронять каждого!
      Вообще новый начальник эскадры - этот хорошо известный в то время во флоте контр-адмирал Корнев, которого моряки и хвалили и бранили с одинаковым ожесточением, - был главным предметом разговоров в кают-компании за время перехода. О его вспыльчивом до бешенства характере, о его плясках на палубе во время гнева и топтании ногами фуражки, о его "разносах" офицеров и о том, как он школит гардемаринов, рассказывались чуть ли не легенды. Но вместе с тем говорилось и о неустрашимости и отваге лихого адмирала, о его справедливости и сердечном отношении к своим подчиненным, о его страсти к морскому делу и о его подвигах во время Крымской войны, в Севастополе.
      Ашанина заинтересовала и, признаться, пугала эта оригинальная личность, соединявшая в себе, судя по рассказам, так много и положительных и отрицательных качеств. Привыкший к постоянному ровному и всегда вежливому обращению своего капитана, Василия Федоровича, юный гардемарин не без страха думал о возможности какого-нибудь столкновения между адмиралом и им. А что, если этот бешеный адмирал да вдруг скажет ему что-нибудь оскорбительное? И при одной этой мысли кровь приливала к его лицу, сердце билось тревожно, и всего его охватывало то острое чувство оскорбленного достоинства, готового постоять за себя, которое особенно сильно в молодые годы, когда человек не настолько еще приобрел житейского опыта и выносливости, чтобы думать о последствиях, защищая свои права человека.
      И Ашанин решил по возможности не попадаться на глаза адмиралу, если тот вздумает плавать на "Коршуне", чтобы не очутиться в положении того мичмана, о котором рассказывали при воспоминаниях об адмирале. Рассказ этот произвел впечатление на Володю и возбудил в нем даже некоторую симпатию к адмиралу, показавшему редкий в начальнике пример - сознание своей вины перед подчиненным. В бешенстве обругавший мичмана и получивший от оскорбленного молодого человека в ответ еще большую дерзость, адмирал, в первую минуту готовый расстрелять дерзкого, одумавшись, не только не преследовал нарушителя дисциплины, но еще первый извинился перед ним, понимая, что нарушение дисциплины вызвано им самим.
      "Все это, конечно, показывает благородство адмирала, но все-таки лучше, если бы таких выходок не было!" - думал Ашанин, имея перед глазами пример капитана. И, слушая в кают-компании разные анекдоты о "глазастом дьяволе", так в числе многих кличек называли адмирала, - он испытывал до некоторой степени то же чувство страха и вместе захватывающего интереса, какое, бывало, испытывал, слушая в детстве страшную нянину сказку.
      Оставалось, по расчетам Степана Ильича, три дня хода до Хакодате, если только ветер будет по-прежнему попутный и все будет благополучно. Степан Ильич, немножко суеверный, никогда не выражался о днях прихода положительно, а всегда с оговоркой, и когда Лопатин стал рассчитывать, что он будет через три дня на берегу, Степан Ильич заметил:
      - Рано, батенька, на берег собираетесь. Прежде дайте якорь бросить.
      - Ну, вы уж всегда, Степан Ильич, вроде Фомы неверного. Отчего бы нам в три дня и не прийти? Стих нет ветер, мы пары разведем.
      - А помните, как вы тоже надеялись на Батавию? Тоже три дня оставалось... Небось, ураганик забыли?
      - Тут нет урагаников, Степан Ильич.
      - Штормяги зато бывают... Тоже, я вам доложу, не особенно приятные...
      Однако ничто не предвещало "штормяги", как выражался старший штурман, и "Коршун" благополучно приближался к берегам Японии. И чем ближе было Хакодате, тем озабоченнее становился старший офицер.
      За два дня до предполагаемого прихода "Коршуна" стали окончательно убирать, словно какую-нибудь красавицу на бал. Его мыли, скоблили, подкрашивали и подбеливали. Офицеры, заведующие мачтами и шлюпками, тоже стали как-то нервнее по мере приближения к Хакодате. И гардемарины прибирались в своей каюте, стараясь устроить в ней возможно больший порядок, чему, впрочем, способствовал главным образом Ворсунька. Всем, видимо, не хотелось ударить лицом в грязь, а показаться адмиралу, если уж он пришел, в самом лучшем виде. На всех лицах сказывалась одна и та же забота, соединенная с некоторым страхом перед адмиралом, который "все видит" и "разносит вдребезги".
      Один только капитан по обыкновению был совершенно спокоен, и, по-видимому, его нисколько не пугала встреча с начальством. И, видя всю эту чистку и суету, он замечал старшему офицеру, желая его успокоить:
      - Все у нас, Андрей Николаевич, в порядке. Напрасно вы так хлопочете.
      - Нельзя, Василий Федорович. Может быть, адмирал уже в Хакодате...
      - Да ведь мы и без адмирала, кажется, в порядке? - улыбался капитан. Не для адмирала же мы служим и исполняем свой долг!
      Андрей Николаевич и сам это знал и исполнял свой долг безупречно, но все-таки полагал, что лишняя чистка перед адмиральским смотром дела не испортит, как лишняя ложка масла в каше. И он ответил:
      - Совершенно верно, Василий Федорович: мы и без адмирала, слава богу, заботимся о "Коршуне".
      - Да еще как вы, Андрей Николаевич, заботитесь! У вас корвет - игрушка.
      - Ничего, кажется, в порядке суденышко, - скромно проговорил старший офицер, довольный комплиментом и хорошо знавший, что капитан вполне ценит такого служаку, как он. - А все-таки... Адмирал ведь дока и строгий... Так чтобы не к чему было придраться, Василий Федорович, чтобы он увидел, каков "Коршун".
      И старший офицер любовным и ласковым взглядом доброго пестуна окинул сиявшую чистотой палубу, и пушки, и рангоут, и снасти. В этом взгляде чувствовалась та любовь к своему судну, которой отличались в прежнее время моряки. И, помолчав, он прибавил:
      - А по мне, Василий Федорович, лучше, если бы адмиральских смотров совсем не было. И вообще подальше от начальства... Оно спокойнее...
      - Корнев к пустякам не придирается... На этот счет не беспокойтесь, Андрей Николаевич.
      - Я, Василий Федорович, вообще... Другие вот любят, знаете ли, быть на виду у начальства, а я этого не люблю... Не такой характер. Что делать! застенчиво усмехнулся Андрей Николаевич. - А пожалуй, адмирал к нам сядет? вдруг тревожно спросил он.
      - Весьма возможно. Он любит лично знакомиться с чинами эскадры и с офицерами. Но вам-то тревожиться нечего, Андрей Николаевич. К вам самому строгому адмиралу не за что придраться, хотя бы он и искал случая. Вы ведь знаете, что я не комплименты вам говорю, и знаете, что я считаю за счастье служить с вами, Андрей Николаевич! - прибавил с чувством капитан.
      Тронутый Андрей Николаевич горячо благодарил, и его зарослое волосами бородатое лицо светилось радостной улыбкой. Он сам глубоко уважал командира, и ни разу у него не было с ним никаких столкновений и даже недоразумений, обычных между командиром и старшим офицером. Они дополняли друг друга. Капитан был, так сказать, душой этого пловучего уголка, оторванного от родины, душой и распорядителем, а старший офицер - его руками.
      III
      Часов в девять утра "Коршун" входил под парусами в проливчик, соединяющий море с рейдом. Все были вызваны наверх "становиться на якорь". На палубе царила мертвая тишина.
      Слегка накренившись, корвет пробежал пролив и взял влево в глубину бухты, где, в числе нескольких военных судов под иностранными флагами, стояла и маленькая русская эскадра: корвет под контр-адмиральским флагом и два клипера. Красивый белеющийся город с маленькими домами раскинулся среди зеленых пятен у бухты, поднимаясь по склону небольшой возвышенности.
      Но почти никто не смотрел на город. Глаза всех были устремлены на красивый флагманский корвет, к которому направлялся "Коршун". Вот он прорезал кормы английской канонерки и французского авизо, миновал несколько "купцов" и летел теперь прямо на адмиральский корвет.
      - Начинайте салют! - скомандовал старший офицер, стоявший на мостике.
      Там же стояли капитан и старший штурманский офицер. Остальные офицеры стояли по своим местам у мачт, которыми заведывали. Только доктор, батюшка, оба механика и единственный "вольный", то есть штатский, мистер Кенеди, стояли себе "пассажирами" на шканцах.
      - Первое пли... Второе пли... Третье пли... - командовал замирающим голосом артиллерийский офицер, Захар Петрович, вращая своими круглыми, слегка выкаченными глазами и отсчитывая про себя: раз, два, три, четыре... до десяти, чтобы промежутки были правильные и чтобы салют был, как выражался Захар Петрович, "прочувствованный".
      И он действительно его "прочувствовал" и даже "просмаковал", этот коренастый пожилой человек, далеко неказистый собой, с лицом, похожим, если верить сравнению, сделанному втихомолку кем-то из гардемаринов, на медную кастрюльку. Теперь эта медная кастрюлька полна сосредоточенного, немного страдальческого выражения. Перебегая от орудия к орудию, старый артиллерист, казалось, весь, всеми фибрами своего существования поглощен в салют. В эту минуту он забыл все на свете, даже своего маленького сынка-сиротку, которого он оставил в Кронштадте и ради которого отказывает себе в удовольствиях, редко съезжает на берег и копит деньги. Ради него, вероятно, он - старый бурбон и дантист - серьезно воздерживается от желания "расквасить кому-нибудь рожу" ввиду предупреждения капитана, что он будет списан с корвета, если не перестанет драться.
      Одиннадцать выстрелов салюта контр-адмиральскому флагу гулко раздаются один за другим, отдаваясь эхом на берегу. Облачка белоснежного дыма, вылетая из жерл орудий, быстро относятся ветром и тают в воздухе.
      Салют окончен, и Захар Петрович, сияющий, довольный и вспотевший, полный сознания, что салют был "прочувствованный", с аффектированной скромностью отходит от орудий на шканцы, словно артист с эстрады. Ему никто не аплодирует, но он видит по лицам капитана, старшего офицера и всех понимающих дело, что и они почувствовали, каков был салют.
      Выскочил первый дымок с адмиральского корвета. Раздался выстрел - один, другой, и на седьмом выстрелы прекратились. Ответный салют русскому военному флагу был окончен.
      До адмиральского корвета уже было недалеко, и зоркие глаза капитана и старшего офицера меряют расстояние, отделяющее "Коршун" от адмиральского корвета. В сбитой на затылок шапке, с расставленными фертом ногами, слегка возбужденный, с горящими маленькими глазками, Андрей Николаевич совсем не похож теперь на того суетливого и трусящего начальства человека, каким он бывает на смотрах. Теперь он лихой моряк, позабывший и адмирала и думающий только о том, как бы щегольски прорезать корму "адмирала" и стать на якорь, как следует доброму судну. Он чувствует, что со всех судов эскадры и с иностранных судов на "Коршун" устремлены глаза моряков, осматривающие нового гостя такими же ревнивыми взорами, какими смотрят на балу дамы на вновь прибывшую красавицу. И Андрей Николаевич, словно бы отец или муж этой красавицы, стоит на наветренной стороне мостика, посматривая вперед с горделивым чувством в душе, уверенный, что его красавица не осрамится. Он только изредка вскрикивает рулевым:
      - Лево... Больше лево... Так держать!..
      Адмиральский корвет совсем близко, а "Коршун" летит прямо на его корму, где стоит кучка офицеров с адмиралом во главе. Все на "Коршуне" словно бы притаили дыхание. Вот, кажется, "Коршун" сейчас налетит на адмирала, и будет общий позор. И капитан, спокойно ходивший по мостику, вдруг остановился и вопросительно-тревожно взглянул на старшего офицера, уже готовый крикнуть рулевым положить руля на борт. Но в это самое мгновение Андрей Николаевич уже скомандовал:
      - Право на борт!..
      Рулевые быстро заворочали штурвалом, и "Коршун" пронесся совсем под кормой адмирала и, круто повернув, приостановился в своем беге.
      - Паруса на гитовы! По марсам и салингам! Из бухты вон, отдай якорь! командовал старший офицер.
      Якорь грохнул в воду. Марсовые, точно кошки, бросились по вантам и разлетелись по реям.
      Прошло много-много пять минут, как все паруса, точно волшебством, исчезли, убранные и закрепленные, и от недвижно стоявшего недалеко от адмиральского корвета "Коршуна", красивого и внушительного, с выправленным рангоутом и реями, со спущенными на воду шлюпками, уже отваливал на щегольском вельботе капитан в полной парадной форме с рапортом к адмиралу.
      Глядя на "Коршун", можно было подумать, что он давно стоит на рейде, так скоро на нем убрались. И все на нем - и офицеры и матросы - чувствуя, что "Коршун" не осрамился и стал на якорь превосходно, как-то весело и удовлетворенно глядели. Даже доктор проговорил, обращаясь к Андрею Николаевичу, когда тот, четверть часа спустя, вбежал в кают-компанию, чтобы наскоро выкурить папироску:
      - А ведь славно стали на якорь, Андрей Николаевич!
      - Да, ничего себе, - отвечал старший офицер и, снова озабоченный, не докурив папироски, выбежал из кают-компании наверх...
      Прошло полчаса. Капитан не возвращался с флагманского корвета.
      - Долго же его адмирал исповедует! - заметил лейтенант Поленов.
      - Еще дольше почты не везут! - воскликнул белокурый и красивый лейтенант Невзоров, нетерпеливо ожидавший с берега почты из консульства, рассчитывая получить от своей молодой жены одно из тех писем-монстр на десятках страниц, какие он получал почти в каждом порте, и раздраженно прибавил: - И что это за консул скотина! Не знает, что ли, что мы пришли... Ведь это свинство с его стороны!
      И многие, ожидавшие весточек с родины, находили, что это свинство и что надо сказать об этом капитану.
      Старший офицер снова вбежал в кают-компанию.
      - Эй, Егоров! рюмку водки и сыру! Да живо.
      - Есть! - отвечал на бегу вестовой.
      Встававший вместе с командой в пятом часу утра, старший офицер имел обыкновение до завтрака замаривать червяка. Два стакана чаю, которые он выпивал утром, не удовлетворяли его.
      - А долго что-то капитан у адмирала! - озабоченно проговорил и он, выпивая рюмку водки и закусывая куском сочного честера, любимого своего сыра, запас которого он сделал еще в Лондоне. - Господа! Кому угодно? любезно приглашал он. - Степан Ильич... рюмочку!
      - Разве что рюмочку.
      И старший штурман проглотил рюмку и, закусив маленьким кусочком сыра, промолвил:
      - Славный у вас джин, Андрей Николаевич... Да, долгонько что-то капитан.
      - Быть может, адмирал оставил его завтракать! - заметил кто-то.
      - Адмирал завтракает в полдень, а теперь всего десять часов... Верно, расспрашивает о плавании... об офицерах.
      - Верно, и день смотра назначит! - вставил Ашанин.
      - Ну, батенька, он дней не назначает, не таковский! - засмеялся Степан Ильич.
      - У него, что ни приезд, все смотр! - заметил и Поленов.
      В эту минуту сквозь открытый люк кают-компании раздался голос стоявшего на вахте мичмана Лопатина:
      - Караул и фалрепные! Свистать всех наверх!
      И вслед затем в кают-компанию вбежал сигнальщик и доложил:
      - Адмирал и капитан едут!
      Старший офицер опрометью бросился в каюту, захватил кортик и, на ходу прицепляя его, выбежал наверх. Вслед за ним, надевши кортики, вышли и все офицеры и выстроились на шканцах.
      Команда стояла во фронте.
      Катер, в котором сидели адмирал, капитан и флаг-офицер, быстро приближался к парадному трапу "Коршуна". За катером шел капитанский вельбот.
      Как только что катер подошел к борту, старший офицер и вахтенный начальник стояли у входа, готовые рапортовать адмиралу. Андрей Николаевич был несколько взволнован и почему-то все оправлял свой кортик. Мичман Лопатин, напротив, был в обычном своем жизнерадостном настроении.
      Взбежав по трапу мимо фалрепных с живостью молодого человека, на палубу выскочил небольшого роста, плотный, коренастый, широкоплечий человек лет за сорок, в черном люстриновом сюртуке, с аксельбантами свитского адмирала, с отложным неформенным воротником, открывавшим белоснежные воротнички сорочки. И его фигура и его лицо - круглое с мясистыми, гладко выбритыми щеками, с небольшими короткими усами и круглыми, слегка выкаченными большими глазами дышали энергией кипучей натуры; некрасивое лицо невольно обращало на себя внимание своей оригинальностью. В нем чувствовалось что-то сильное, властное и вместе с тем простодушное.
      Выслушав рапорты, адмирал, веселый, видимо уже расположенный к "Коршуну", снял фуражку, обнажив свою круглую голову с коротко остриженными черными, слегка серебрившимися волосами, и, крепко пожав руку старшего офицера, приветливо проговорил, слегка заикаясь:
      - Очень рад познакомиться с достойным старшим офицером... Э-э-э... Очень рад... Мне Василий Федорович говорил о вас... И я должен вам сказать, Андрей Николаевич, что "Коршун" щегольски вошел на рейд и стал на якорь... Приятно видеть такие суда-с!
      И вслед затем он протянул руку Лопатину и спросил:
      - Ваша фамилия, молодой человек?
      - Лопатин, ваше превосходительство!
      - Приятно познакомиться. Должно быть, вы бравый офицер... Не так ли, Василий Федорович?
      И, не дожидаясь ответа, вполне уверенный, вероятно, что ответ будет утвердительный, адмирал направился быстрой походкой к фронту офицеров и, снова сняв фуражку, сделал общий поклон. Капитан называл фамилию каждого, и адмирал приветливо пожимал всякому руку. Поленова и Степана Ильича, с которыми раньше плавал, он приветствовал, как старых знакомых.
      Наконец он подошел к Володе и, протянув ему руку, остановил на нем взгляд своих выкаченных глаз, улыбаясь при этом с самым любезным видом. Видимо, ему понравился Володя.
      - Гардемарин Ашанин! - представлял капитан.
      - Якова Ивановича сын? - спросил адмирал.
      - Племянник, ваше превосходительство.
      - Старайтесь быть таким же моряком, как ваш достойный дядюшка... Да, мой любезный друг. Надеюсь, вы хорошо служите?
      - Отлично, ваше превосходительство! - доложил капитан.
      - И мне так кажется. Мы поближе с вами познакомимся.
      И с этими словами, не особенно, впрочем, приятными для Володи, вообразившего, что его переведут с "Коршуна" на адмиральский корвет, адмирал круто повернулся и пошел к команде, попросив капитана остаться на шканцах.
      Веселый, дружный ответ команды на приветствие адмирала и добрые веселые лица матросов не оставляли никаких сомнений, что претензий никаких не будет. И точно, когда адмирал, обходя по фронту, спрашивал, нет ли каких претензий, царило глубокое молчание.
      - Ну, теперь покажите-ка мне ваш корвет, Василий Федорович, - весело говорил адмирал, возвратившись на шканцы. - Да распустите господ офицеров и команду.
      Адмирал в сопровождении капитана и старшего офицера спустился вниз осматривать корвет. Разумеется, все найдено в безукоризненном порядке, и адмирал то и дело выражал свое удовольствие и повторял:
      - Видно, что настоящее военное судно!
      На кубрике он обратил внимание на глобус, и когда капитан объяснил ему, что гардемарины и некоторые офицеры устраивают для матросов чтения, воскликнул:
      - Пример, достойный подражания! Надо на всех судах эскадры завести то же самое... Вы образцовый командир, Василий Федорович!
      Пока адмирал осматривал корвет, несколько офицеров и гардемаринов, обязанности которых не призывали быть внизу, передавали друг другу свои первые впечатления об адмирале.
      - Он вовсе не такой страшный, как говорили. На против, необыкновенно прост и приветлив! - говорил Ашанин.
      - Это потому, что он "штилюет"... Доволен "Коршуном"... А посмотрели бы вы, когда адмирал "штормует"! - проговорил Степан Ильич.
      - И сильно?
      - Мое вам почтение... Да, впрочем, сами увидите, если он будет у нас сидеть... Кому-нибудь да попадет... А уж Быкову не сдобровать.
      Толстый, пухлый, рыжеватый гардемарин, большой-таки лодырь, с сонным выражением лица, обидчиво спросил:
      - Это почему, Степан Ильич?
      - А потому, батенька, что вы, нечего-таки греха таить, с ленцой... Ну, и ходите с перевальцем.
      - Ну так что ж, что с перевальцем... Такая походка.
      - При нем советую изменить аллюр, батенька... непременно изменить... И если он позовет, бегите к нему рысью... Да вот еще что, господа гардемарины милые, знаете ли вы приказ Нельсона перед Трафальгарской битвой?
      - Это еще к чему? - спросили одновременно Быков и Кошкин.
      - Советую знать, если не знаете... И вообще морскую историю повторите. Он требует, чтобы ее знали.
      - Я знаю, я читал, - вставил Володя.
      - Ну, вам меньше шансов на разнос! - засмеялся старый штурман.
      Скоро наверху показался адмирал и поднялся на мостик. Все ждали, что он прикажет сделать какое-нибудь учение, но он вместо того приказал снарядить баркас и два катера и велел отправить гардемаринов кататься под парусами. Приказано было делать короткие галсы и проходить под кормой "Коршуна".
      Ветер был порывистый и довольно свежий. Часто налетали шквалики. Кошкин отправился на баркасе, а Быков и Ашанин на катерах. Как только что шлюпки отвалили от борта и понеслись по рейду, Кошкин и Быков взяли по одному рифу у парусов, но Ашанин находил, что рифы еще рано брать, и понесся на своем катере впереди всех. Какое-то жуткое и вместе с тем приятное чувство охватило Володю, когда катер, накренившись, почти чертя бортом воду, летел по рейду под парусами, до места вытянутыми, хорошо вздувшимися, послушный воле Ашанина, который сидел на наветренном борте на руле. Все гребцы, как обыкновенно водится, сидели не на банках, а внизу, так что видны были одни их белые шапки. Шкоты были на руках у двух матросов. По временам налетали порывы, и надо было держать ухо востро, чтобы не перевернуло катер. И Ашанин, весь нервно приподнятый, полный задора юного моряка, словно бы тешил себя этими сильными ощущениями близости опасности и точно играл ею, вовремя приводя к ветру, когда налетали порывчики. Он сделал большой галс, дал поворот оверштаг и несся к "Коршуну" далеко впереди двух своих товарищей.
      - Смелый этот юноша! - отрывисто проговорил адмирал, любуясь катером Ашанина и обращаясь к стоявшему около капитану. - Только, того и гляди, перевернется... Рифы надо брать... Пора рифы брать. Ветер все свежеет... И чего он не берет рифов! - вдруг крикнул адмирал, словно бы ужаленный, и глаза его метали молнии, и лицо исказилось гневом. - Он с ума сошел, этот мальчишка! Набежит шквал, и его перевернет!
      И в гневном голосе его звучали тревожные ноты.
      Еще минута-другая... и катер, совсем лежавший на боку и чертя бортом воду, пронесся под кормой.
      - Рифы... Два рифа взять! - рявкнул адмирал таким голосом, что все на "Коршуне" вздрогнули, и при этом взмахнул своей рукой, указывая на паруса катера.
      Ашанин только слышал какой-то рев, но не разобрал, в чем дело, и рифов не брал. Катер его несся дальше, и он, весь возбужденный, зорко смотрел по сторонам, сторожа порывы.
      - Сигнал... Катер к борту! - крикнул адмирал.
      Подняли позывные катера.
      - Нас требуют, ваше благородие, - доложил Ашанину унтер-офицер, увидевший позывные.
      - К повороту! - скомандовал Ашанин.
      Адмирал не отрывал глаз от бинокля, направленного на катер, и нервно вздергивал и быстро двигал плечами. Положение катера беспокоило его. Ветер крепчал; того и гляди, при малейшей оплошности при повороте катер может перевернуться. Такие же мысли пробежали в голове капитана, и он приказал старшему офицеру посадить вельботных на вельбот и немедленно идти к катеру, если что-нибудь случится.
      Но ничего не случилось. Катер лихо дал поворот и летел домой к корвету. И адмирал сердито и в то же время одобрительно проговорил:
      - Этот сумасшедший мальчишка отлично управляется со шлюпкой.
      Через пять минут катер был у борта, и Володя выскочил на палубу, несколько сконфуженный и недоумевающий, зачем его потребовали: кажется, шкоты были вытянуты до места, повороты правильны, и концов за шлюпкой не болталось.
      - Адмирал на вас освирепел, голубчик, - участливо предупредил мичман Лопатин.
      - За что?
      - Зачем рифов не взяли. В самом деле, вы жарили, как отчаянный.
      - Гардемарин Ашанин! пожалуйте сюда-с! - раздался окрик адмирала.
      Ашанин быстрой походкой направился к мостику.
      - Да бегом, бегом-с, когда вас зовет адмирал!.. - крикнул адмирал.
      Ашанин благоразумно рысью взбежал на мостик и, приложив руку к козырьку фуражки, остановился перед адмиралом. Адмирал уже отходил. Во-первых, катер благополучно вернулся и, во-вторых, сам смелый, он любил смелость. Взглядывая на это раскрасневшееся, еще возбужденное лицо Ашанина, на эти еще блестевшие отвагой глаза, адмирал словно бы понял все те мотивы, которые заставили Ашанина не видать опасности, и не только не гневался, а, напротив, в своей душе лихого моряка одобрил Ашанина. Ведь и сам он в молодости разве не сумасшествовал точно так же и не выезжал в бурную погоду на маленькой шлюпке под парусами? Тем не менее он считал своим долгом в качестве адмирала "разнести" Ашанина и потому, напуская на себя строгий вид, проговорил:
      - Скажите, пожалуйста, вы с ума, что ли, сошли?
      И так как Ашанин не счел возможным отвечать на такой вопрос, то адмирал продолжал:
      - Только сумасшедшие могут не брать рифов в такой ветер... Только безумные молодые люди! Разве вы не понимали, какой опасности подвергали и себя и, главное, людей, которые были под вашей командой?
      Такая постановка обвинения очень задела Ашанина, и он с живостью ответил:
      - Я не думал, ваше превосходительство, чтобы была опасность.
      - Не думали?! Что ж, тогда, по-вашему, опасность? Когда бы вы в море очутились, а?
      - Я, ваше превосходительство, как видите, не очутился в море! проговорил Володя.
      - А могли бы очутиться... если я вам говорю! - возвысил голос адмирал. - Могли бы-с! Налети только шквал, и были бы в воде... Слышите?
      - Слушаю, ваше превосходительство.
      Адмирал выдержал паузу и продолжал:
      - Я понимаю, что иногда нужно рисковать. Вот если бы на войне вас послали со шлюпкой или спасали бы погибающих и торопились на помощь... тогда я похвалил бы вас, а ведь вы просто катались... И... ни одного рифа!.. Небось, видно, приятно вам было, что катер на боку совсем? Приятно?
      Но Ашанин, уже раз оборванный, счел благоразумнее не отвечать, что ему было очень приятно видеть катер на боку.
      - Вперед прошу в такую погоду всегда рифы брать... Слышите?..
      - Слушаю, ваше превосходительство.
      - А затем я вам должен сказать, Ашанин, что вы хоть и сумасшедший молодой человек, а все-таки лихо управляете шлюпкой... Я любовался... да-с, хоть и сердился на вас... Можете идти.
      Но только что Ашанин повернулся, как адмирал вернул его и, уже почти ласково глядя на Володю, проговорил:
      - И вот что еще, любезный друг: прошу вас сегодня ко мне обедать в шесть часов. Но только смотрите: если приедете под парусами, - два рифа взять! - прибавил, уже смеясь, адмирал.
      Адмирал не делал никаких учений. Поблагодарив собравшихся офицеров и команду, он уехал с корвета, пригласив капитана и двух офицеров к себе обедать.
      Как только что адмирал уехал, капитан отдал ревизору приказание заготовить немедленно провизию к завтрашнему утру.
      - Завтра утром мы снимаемся с якоря и идем в Шанхай!
      - Есть! - отвечал ревизор.
      - Адмирал здесь остается, Василий Федорович? - спрашивал старший офицер.
      - Он с нами идет. Завтра перебирается... но вы не печальтесь... только до Шанхая! - прибавил улыбаясь капитан. - А оттуда мы пойдем в отдельное плавание.
      "Слава богу!" - подумал Андрей Николаевич. Хотя сегодня он и был расхвален адмиралом, тем не менее все-таки полагал, что чем дальше от начальства, тем лучше. И он пошел в кают-компанию завтракать и сообщить новости.
      - Вот тебе и на! Значит, Хакодате так и не увидим! - заметил Лопатин.
      - А сегодняшний день?.. Снимаемся завтра. И нечего особенного здесь смотреть... Да и, верно, зимовать придем в Японию... Еще насмотримся на нее! - отвечал Андрей Николаевич.
      И на радостях, что адмиральское посещение прошло благополучно и что "Коршун" показал себя во всех отношениях молодцом, Андрей Николаевич велел подать из собственного запаса десять бутылок шампанского и угощал всех с обычным своим радушием.
      - Ну, что, познакомились теперь с адмиралом? - поддразнивали Ашанина в кают-компании.
      - Это еще что за знакомство... Разве он так разносит! - говорил Поленов.
      - Вот кричал он вам на катер, чтобы вы риф взяли, так я вам скажу! Точно быка резали! - смеялся Лопатин.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26