Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Экзотические птицы

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Степановская Ирина / Экзотические птицы - Чтение (стр. 6)
Автор: Степановская Ирина
Жанр: Современные любовные романы

 

 


Дочь своей непохожестью на нее стала раздражать Юлю в последнее время.

— Если в этой жизни не царапаться и не кусаться, — говорила она Оле, — то тебя любой может сожрать! И кому такой человек по жизни нужен, что не умеет постоять за себя?

— Ну, мне пока вроде не за что бороться! — слабо отвечала Оля.

— Это только пока! А в жизни всегда есть соперники! По работе коллеги, не дай Бог, у мужа любовница заведется, свекровь будет вмешиваться в твою жизнь, да просто в троллейбусе на ногу наступят! Что, так и будешь молчать?

— Я извинюсь…

— И перед любовницей извинишься?

— Мама, но я ведь не замужем. — Оля робко смотрела на мать. — Если замужество приносит столько хлопот: дети, любовницы, еще свекровь какая-то на голову свалится — так лучше вообще замуж не выходить…

— Какая ты все-таки инфантильная! А кто тебя кормить будет? — разорялась Юля. — Мы-то с папой не вечны! А сама ты разве на себя заработаешь? Ты же привыкла жить на всем готовом!

«Господи, как же примитивно и одновременно сложно устроена жизнь, — думала Оля. — Выживает сильнейший. Это закон. Зубастый, как мама. Ловкий, как мама». Она наблюдала, как мать перед зеркалом делает упражнения для тренировки мышц рта. Юдин рот то округлялся, будто она произносила звук «о-о-о», то скалился в хищной улыбке-растяжке.

— Да, Ольге не выжить без нас, — констатировала в который раз Юлия и массировала в задумчивости лоб. — Остается одно — делать деньги. Чтобы у дочери был запас. Покупать на ее имя недвижимость. Две квартиры, три дачи, украшения отойдут ей мои. Ничего, если раскрутимся с клиникой, можно справиться!

— По-моему, ты придираешься к ней, — заметил Азарцев. — Девочка спокойная, не такая бешеная, как ты, учится в институте, вовремя приходит домой… Что тебе еще надо?

— Пора уже ей определяться в жизни и становиться самостоятельнее! Посмотришь — другие и вертятся, и крутятся, и сами устраиваются и здесь и там. А наша без понукания — никуда.

— Ты понукай, понукай, да не перегни палку! С подрастающим поколением надо быть осторожнее.

— Ну да! Это с тобой твои родители вечно носились как с писаной торбой! Как же, единственный генеральский сынок!

— Юля! — Азарцев положил на стол нож, которым хотел намазать на булку масло. — Ну что ты за человек! То Тина, то дочь, то родители! Создается впечатление, что ты жить не можешь без того, чтобы кого-нибудь не укусить! У тебя просто бешеный темперамент! Ты бы себе хоть любовника какого-нибудь завела! Все было бы легче!

— Тш-ш! Ты в своем уме? Всюду уши! Я хочу, чтобы люди, работающие здесь, думали, что мы с тобой муж и жена! А укусить мне легче всего тебя. И не понарошку, а вправду! — Юля выставила вперед свои шикарные челюсти и пару раз щелкнула зубами. Азарцев в ужасе отодвинулся от нее.

— Опять эти глупости!

Она придвинулась ближе. Протянула губы к самому его уху.

— Да ты не понимаешь, что ли, что вдвоем гораздо легче людьми управлять!

— У тебя мания какая-то всеми управлять.

— Ну ладно, дорогой, ближе к делу. Да прекрати наконец есть. Ты поправишься и перестанешь влезать в деловой костюм. Придется тебе одеваться в магазине «Три толстяка».

— Ничего подобного. — Азарцев взял из вазы, стоящей на буфетной стойке, большой апельсин и пару бананов. — Мне дома неохота готовить. Я ем только здесь, а после восьми, как рекомендуют все порядочные диетологи, я пищу не принимаю.

— Ну пусть. — Юля теперь даже дрожала от нетерпения, так ей хотелось скорее донести до Азарцева свою гениальную мысль. — . У меня есть конкретное деловое предложение. Оно позволит нам поправить наши дела.

— Да? — без особого энтузиазма сказал Азарцев. — Интересно, какое? — Ему уже ужасно надоел этот разговор с Юлей и хотелось побыть одному. Сесть за компьютер и снова как следует обдумать возможности операции.

— Тоня, можете убирать со стола! — крикнула в проем двери Юля. — Булочки ваши выше всяких похвал!

— Кушайте на здоровье, — подобострастно ответила Тоня и поспешила убрать на тележку посуду, оставшуюся от завтрака. Азарцеву она подала чистую тарелку и фруктовый нож. На Юлию она почему-то старалась не смотреть.

И вообще Азарцев замечал, что сияющий взгляд очень светлых Юлиных глаз выносили не все.

«Пожалуй, в ней все-таки есть нечто змеиное, — подумал он. — Кролики ведь тоже предпочитают не смотреть на удава».

— Ты хоть задумывался о том, почему у нас действительно так мало богатых клиентов? — спросила его Юля в упор, как только Антонина отъехала подальше с тележкой.

— Задумывался, конечно, — ответил спокойно Азарцев. — Может, реклама поставлена слабо. А может, мы действительно зря забрались в такую даль. Деловым людям до нас далеко добираться.

— Не дальше же, чем в Швейцарию? — фыркнула Юля. — Однако туда добираться у них время есть. А ты видел, с каким носом привезли девочку на прошлой неделе из Лондона? А туда тоже ехать не ближний свет!

— Почему же тогда они едут все-таки в Лондон, в Швейцарию, а не к нам?

— А потому что им престижнее отвечать, когда спрашивают: «Ты где худела?» — «На берегу Женевского озера!» Там, а не в Подмосковье! А когда их спрашивают: «А где ты переделывала нос?», они принимают небрежный вид и пожимают плечами: «В Лондоне, естественно!» А то, что в Лондоне они, по сути, никто, а лишь богатые придурки, с которых можно безбоязненно стричь купоны, они не понимают. Поэтому потом и приезжают с такими носами! — И Юля сделала выразительный и потешный жест.

— Ну и что из этого следует?

— А то, что удивляюсь, куда смотрели твои глаза и о чем думали твои мозги, когда ты затевал все это дело!

— Но ты же прекрасно знаешь, как возникла идея создать клинику. Старый дачный поселок, где стояла дача моих родителей, перепродали и перекупили. Наследникам предложили — или участвуйте в новом переделе, или получите по тысяче долларов за землю и идите вон. А место-то, посмотри, здесь какое хорошее! Озеро, лес, красота! Лысая Голова как раз тогда отвалил мне за операцию денег, по моим тогдашним понятиям, просто немерено да еще дал в долг хорошую сумму под приличный процент. И я собирался построить дом. Собственный дом с видом на озеро. И сохранить на память отцовскую дачу. И между прочим, знаешь, я до сих пор люблю бывать в ней. Пусть там не топлено, холодно, треснуло большое стекло в эркере (кстати, давно пора заменить, все забываю сказать), а я как зайду туда, так снова чувствую себя маленьким мальчиком…

— Проснись! Ты уже вырос достаточно большой! — грубо перебила его Юля. — Я эту историю слышала тысячу раз. И про то, как Лысая Голова начал капать, что такие доктора, как ты, должны иметь собственное место работы, что на Западе у людей такой квалификации и с такими руками имеются собственные клиники, и про то, как он свел тебя с нужными людьми и помог выкупить эту землю, я все это знаю. Жаль только, что он не рассказал, что тебе придется как-то здесь выживать! Но это расскажу тебе я!

Азарцев вернулся из воспоминаний детства, где он до сих пор пребывал, несмотря на Юлины окрики, и покрутил на столе апельсин:

— Будет интересно узнать.

— Нам надо перестать парить в небесах и переориентироваться на средний класс!

— Но средний класс не потянет наших цен, а мы тогда не сможем платить проценты и содержать здесь все в таком виде, что есть сейчас.

— Будем стараться. Если не прошла формула «Не числом, так умением», значит, надо будет все-таки брать числом!

— Это ты опять насчет очищения кишечника, что ли?

— Да Бог с ним, с очищением, оно все равно уже выходит из моды, господа этим уже накушались. Нам надо внедрить нечто другое!

— Что? — с ужасом спросил Юлю Азарцев, заметив уж что-то слишком чрезмерный блеск в ее глазах.

— Аборты в день обращения, — сказала она и посмотрела на него победно.

И пока Азарцев отходил от долгого и надсадного кашля, она взяла у него из рук апельсин и спокойно очистила его специальным ножом.

— Ну что это за манера? — скривила губки она, разрезая апельсин на аккуратные дольки. — Что ни скажи, сразу кашлять! Лучше надо соображать!

— Ты в своем уме? — заметил Азарцев, наконец успокоив дыхание. — Аборты в косметологической клинике! Да кто нам лицензию даст?!

— Насчет лицензии — я тебя умоляю! С гинекологом я уже поговорила, и ты его знаешь. Это наш старый знакомый, прекрасный врач Борька Ливенсон, если ты помнишь, он же у меня роды принимал, когда я Олю рожала. Я и сейчас к нему обращаюсь, если мне надо кого-либо показать. У него высшая категория, он кандидат наук, есть лицензия, все в порядке. А с СЭС я договорюсь точно так же, как договаривалась всегда.

— А где мы эти аборты будем делать? В нашей немецкой операционной, которая стоит два миллиона?

— Зачем? Как раз в том самом доме твоих родителей, в который ты так любишь ходить. Сделаем там ремонт, в твоей бывшей детской — маленькую операционную, в гостиной палату на четыре-пять коек, в кабинете отца — ординаторскую, и дело пойдет!

— Это невозможно! — сказал Азарцев. — Этот дом для меня — последнее прибежище. Ты же знаешь, я так и не купил себе квартиру. Хотел построить дом — все деньги ушли на эту клинику. Дохода пока никакого. Все уходит на зарплату людям да на содержание клиники. А в той маленькой квартирке на Юго-Западе, которую получил отец, когда только-только перевелся в Москву, мне, если честно, не хочется даже ночевать. В ней все так и осталось, как было, когда мы с тобой только начали встречаться. Помнишь, родители тогда уже жили здесь, на так называемой даче, а у нас там была бурная молодая жизнь, постоянно толпились гости, на одном диване умещались на ночь минимум шесть человек… И все тогда было не так, как сейчас.

— И ты об этом не жалеешь? — Юля наклонилась к нему и снизу заглянула в глаза.

Азарцев прекрасно помнил, как сам делал дополнительный разрез по ходу верхнего века, чтобы Юлины глаза после операции были в полтора раза больше, чем до, и поэтому отшатнулся: ему показалось, что в лицо ему заглянуло чудовищное животное, наделенное нечеловеческим, странным, немигающим, очень светлым взглядом. «Ну чистый удав! — содрогнувшись, подумал он. — Как Оля-то с ней выдерживает!» А вслух сказал:

— Видишь ли, дорогая, после тех, я согласен, незабываемых, но все-таки слишком бурных ночей я практически не мог сосредоточиться ни на работе, ни на диссертации, ни на чем-либо еще, кроме ресторанов, бутылок, танцулек, поисков модных шмоток и так называемого диссидентства на кухне рядом с приемником. Наступил однажды момент, когда мне это стало неинтересно, и я понял, что проживаю жизнь зря. Уж ты извини!

— Извиняю! — великодушно махнула Юля рукой. — Но между прочим, когда ты погорел первый раз на строительстве той больницы, я тебя не бросила. Это ты ушел от нас с Олей.

— Это правда, что ты не бросила, — улыбнулся Азарцев. — Это правда, что я ушел. Я подлец, извини. Но поэтому мы и работаем вместе. Если бы из семьи ушла ты, а не я, ни о каком сотрудничестве и речи бы не было.

— Но все-таки почему ты ушел? — Юля протянула к рукаву его пиджака когтистую лапку.

— Дорогая, ни один мужчина не сможет выносить, когда его постоянно называют идиотом. Учти это на будущее, когда соберешься снова выходить замуж.

— Я не собираюсь снова выходить замуж! — вскипела Юля. В ее глазах опять засверкали злые огни. — А идиотом не надо быть, тогда и называть так не будут! Так ты согласен на устройство гинекологического отделения?

— Нет, Юля, нет! В материальном плане это мало что даст! Аборты стоят недорого, а я потеряю дом.

— Ну, у тебя и правда куриные мозги! — не выдержала Юля. — Сразу видно, что ты ни о чем не заботишься, кроме своих операций! Ведь сейчас можно делать не только аборты! Разрешено прерывать беременность на любом сроке!

— Как это на любом? И в восемь, что ли, месяцев тоже? — изумился Азарцев.

— Именно на любом. Имеются так называемые социальные показания. Приходит, допустим, женщина. Говорит: «Вот, я без мужа, беременна, приехала с Украины, жить не на что, прописки нет, работы нет. Прервите мне беременность, а то я порешу ребеночка и сама потом утоплюсь!»

— И что, прерывают?

— Естественно, прерывают. Ведь если она этого ребеночка родит и оставит в роддоме, кормить-то его кто-то должен! А налогоплательщики у нас сейчас сам знаешь какие! На детей, на пенсионеров, на инвалидов денег и так не хватает. Поэтому разрешено беременность прерывать на любом сроке по желанию женщины.

— Но ведь это узаконенное убийство! — с ужасом посмотрел на собеседницу Азарцев.

— Опять ты о высоких материях! Нам надо думать, как бы нас самих не пустили под нож!

— Юля! Что у тебя всегда за выражения! Но скажи, если у женщины нет денег на содержание ребенка, откуда она возьмет кругленькую сумму на то, чтобы эту нежелательную беременность прервать?

— Не будь ты таким уж наивным! На такие вещи женщины всегда деньги находят. К тому же клиника наша в лесу, от города далеко, ляжет сюда, полежит, никто ничего не узнает. Два-три дня отдохнет и выпорхнет на свободу. Еще, может, даже захочет пройти курс косметических процедур. Отбеливающие маски, массаж… При беременности ведь часто возникают проблемы с лицом!

— Но, Юля, я никак не пойму, какие маски могут делать в твоем ужасно дорогом отделении социально незащищенные женщины, приезжие с Украины?

— Господи, да про Украину я просто так сказала! Мало ли любовниц у богатых людей? Что они, социально защищенные? Вот она ходит беременная до того срока, пока пузо не вылезет под подбородок, и все настаивает, чтобы ее кавалер либо с законной женой разошелся, либо оставил свой холостяцкий образ жизни и женился на ней, и для этого она ребеночка и выращивает. А как он официально поставит вопрос — никакого ребеночка, или я с тобой завяжу, тут наша клиника как раз и сгодится. А уж денег этот богатенький Буратино, я думаю, чтобы произвести эту манипуляцию, не пожалеет. Что ты думаешь, не все же у нас, как Березовский, каждый раз на новых женятся и от каждой детей имеют. Олигархов у нас в стране все-таки не так уж и много.

Азарцев был настолько ошарашен таким предложением, что молчал, не зная, что сказать.

А Юля решила, что теперь пришло время давить на самое слабое место Азарцева.

— Ты подумай, — сказала она. — Если за счет абортов наш доход — возрастет, ты сможешь заниматься благотворительностью. И оперировать тогда кого и сколько захочешь!

Ее слова метко попали в цель. «Добро и зло в мире все-таки соразмерны, — подумал Азарцев. — Если какие-то идиотки в нашей клинике будут совершать некое зло, то я смогу компенсировать его хотя бы частично, помогая тем людям, которым, может быть, больше никто не сумел бы помочь».

— Но ты уверена, что все это законно?

— Вот, позвони! — Юля сунула ему в руки журнал, в котором на рекламной странице некоторые объявления в графе «Медицинские услуги» были отчеркнуты фломастером.

Азарцев потом действительно позвонил. Юдина компетентность в этом вопросе полностью подтвердилась.

— А на какие деньги мы будем делать переустройство?

— Поможет Лысая Голова! Он уже столько вложил, что еще несколько тысяч, если они принесут реальный доход, не могут быть для него камнем преткновения!

— И ты берешься это устроить?

— Конечно, берусь!

— И что, Борис Ливенсон согласился на такую работу? Ты с ним уже говорила?

— Предварительно говорила. А почему бы ему не согласиться? Работа одинаковая — что там у него в роддоме, что здесь. Только здесь оплата будет выше, воздух за городом чище и питание лучше, чем роддомовские государственные харчи. Тонька готовит все-таки хорошо, не сравнить с его больничной кухней!

— Тише! Тоня ведь здесь! Вон посуду моет на кухне! Она услышит!

— И что? Все местные прекрасно понимают, что такой работы, как у нас, им в их поселке никогда не найти! Они будут за нее держаться, даже если им всем присвоить индейские клички, лишь бы платили! И Тонька старается, потому что этой работой содержит практически всю семью. И дочь свою старшую сколько раз уже привлекала к работе, если сама почему-либо не успевала приготовить еду, все прибрать и помыть. Надеется, наверное, что, если будет вакансия, мы и дочь ее возьмем на работу. И это правильно. Девка здоровая, хотя и учится еще в школе, пусть привыкает к труду. Покажет себя хорошо, может, и правда возьмем.

— Ты девочке за работу хоть немного приплачиваешь?

— С чего бы это? Успевает Тонька или нет, это ее проблемы! Пусть привлекает хоть одну дочь, хоть трех, но чтобы работа была вовремя сделана!

— Но девочка примерно такого же возраста, как Оля. И даже внешне они чем-то немного похожи…

— Ты, Азарцев, не путай. Оля — это Оля, а здесь — посторонняя девчонка. А вот чтобы Оле не пришлось никогда по чужим людям посуду мыть, мы с тобой здесь и кумекаем, как нам выйти из финансового кризиса!

— Но, Юля, — опомнился Азарцев, — а как же медицинская книжка, справка из СЭС, флюорография, бактериологические анализы? Значит, у дочери Тони, если она здесь помогает матери, тоже все это должно иметься? Вдруг проверка!

— Азарцев! — сказала Юля. — Ты меня все-таки ужасно раздражаешь! Ведь ты числишься руководителем, а не я! А ты живешь здесь со мной как у Христа за пазухой, ничего не знаешь, ни о чем не в курсе и еще задаешь такие глупые вопросы! Уж занимался бы своими операциями и молчал! Будет, я тебе говорю, будет все в порядке у них с документами, если придут с проверкой из СЭС. Неужели ты думаешь, что если Тонька пошлет свою девчонку вот этими булочками на станцию торговать, то у нее откуда-нибудь возьмется медицинская книжка? Хотя, — на секунду задумалась Юля, — тут ты, может, и прав. Антонина как-то сказала, что девчонку тошнит в последнее время. Надо их обеих заставить сдать в районной больнице анализы на яйца гельминтов. А то мало ли, у всех тут огороды, копаются в земле, руки не моют…

— Ну как же не моют? Взрослые люди! — запротестовал было Азарцев, но Юля отмахнулась от его слов и грозным голосом продолжала нравоучение:

— Так вот, чтоб ты знал, Азарцев, СЭС приходит всегда по предварительному звонку! Так же, как и пожарная охрана, налоговая инспекция и другие многочисленные проверяющие. В противном случае, если они не позвонят, нас тут может и не оказаться. Вот они пришли, а охрана их даже на порог не пустит! Они что, дураки или им делать нечего по сто раз с проверками приезжать и с пустыми руками от ворот уходить? Ты — дите, Азарцев! Как ты еще на свете-то без меня живешь!

— Юля, честное слово, я тобой просто горжусь! — ответил Азарцев со вздохом и поцеловал милостиво протянутую ему руку. И в то же самое мгновение будто кто-то проник в его мозг и отчетливо прошептал: «Предатель! Предатель!»

Но Юля, будто почувствовав неладное, быстро перебила этот внутренний шепот:

— Ну вон и Вовка! Привез клиентку на консультацию! Юля показала в окно. И шепот так же внезапно, как и появился, исчезла через узорчатую решетку окна Азарцев увидел, как в открывшиеся ворота клиники въехал их представительский серебристый автомобиль, из которого вышел сначала, как и полагается, Вовка-шофер и, открыв, как в английских кинофильмах, заднюю дверцу, помог выбраться из машины пожилой даме в сером благородном пальто. Волосы дамы, изящно уложенные, были аккуратно подсинены, почти как у Мальвины.

— Ваш выход, маэстро, — сказала Азарцеву Юля, — дама наверняка к вам, а я пойду уговаривать Лысую Голову.

— Ей, наверное, лет шестьдесят пять, если не все семьдесят! — с сомнением произнес Азарцев, с расстояния оценив возраст дамы.

— Тем легче она согласится на операцию, уж если приехала!

— Тем больше вероятность наличия у нее гипертонической болезни, тромбофлебита, нарушений мозгового кровообращения… Нет уж, Юля, надо уговорить ее лечиться консервативно.

— Сопоставь стоимость и результат твоей операции и моих процедур! Хоть тоже далеко не дешевые, но ни в какое сравнение не идут. И еще подумай, какая она сейчас старуха и какая красотка она будет через полгода после операции! Если бы ты только знал, как много это значит для женщины! Да ей больше тридцати пяти никто и давать не будет! И сколько ее подружек привалят после этого к нам! Сопоставь свои возможности и мои. Что я могу сделать своими уколами, да даже и лазером, в ее шестьдесят пять лет, когда все мышцы уже давно опущены, когда жировая ткань прет из всех щелей!

Нет, Азарцев, этой даме нужна только круговая подтяжка! Причем не в три, а в два этапа! Третий она может и не выдержать. Сначала делай ей щеки, подбородок и глазки, а потом уже — лоб, шею и затылок. Затем я ей как следует напитаю кожу, и она, может быть, обойдется без всякой шлифовки. Будет выглядеть гораздо моложе дочери, если та у нее имеется!

— Нет, моложе внучки! — съязвил Азарцев. — Подумай, Юля! Щеки и глазки в ее возрасте — минимум два часа под наркозом!

— На то ты у нас и блестящий хирург, чтобы закончить все дела за час-полтора!

— Да ты что! Веки ведь надо делать и верхние и нижние! А где у нас блестящий анестезиолог, чтобы и больная спокойно спала, и не было передозировки препаратов, чтобы внутренние органы не пострадали!

— Опять он об этой алкоголичке! — разъярилась Юля! — Что же, у нас в стране, кроме этой твоей бабы, и анестезиологов нет? Кирюша отлично справляется! Между прочим, хороший врач! — Юля имела в виду их нового анестезиолога, которого взяли на работу вместо Тины.

— Я не спорю, справляется. Но он еще пока очень молод. С Тиной оперировать мне было гораздо спокойнее.

— Ха! — ответила Юля и опять посмотрела Азарцеву пристально в глаза тем самым своим знаменитым взглядом удава. — Ее поезд, Азарцев, давно из твоей жизни уже должен был уйти! Оставь ее и забудь. Она тебя не стоит! У нее действительно кишка тонка!

— Знаешь, Юля, — устало на это ответил Азарцев, — не все такие непотопляемые, как ты. Не каждый может с легкостью проглотить другого. — Азарцев хотел еще что-то сказать, но в это время в комнату вошел Володя-шофер.

— Пациентка доставлена и раздета, — заявил он. — Ждет в кабинете!

— Неужели совсем раздета? — кокетливо спросила его Юля. Азарцев поморщился. Он мельком взглянул на Юлю и, выходя из комнаты, буркнул про себя что-то про сексуальную озабоченность, но так тихо, чтобы ни в коем случае не расслышал шофер. Потом его мысли полностью захватила ожидающая в кабинете дама.

8

Про центр медико-биологических исследований имени Ганса Селье можно было бы сказать, что географически он располагался в парижском пригороде, если бы эти широкие проезды, огромные высотные корпуса, прекрасные, в несколько уровней, транспортные развязки и переходы между проездами и зданиями у кого-либо повернулся язык назвать пригородом. Скорее это был новый, современный, даже фантастический, как в каком-то фильме, прекрасный город науки. Правда, в нем было мало деревьев, но среди стекла и бетона то тут, то там были устроены прудики, бассейны и фонтанчики; прямо на бетонные плиты устанавливались кадки с кустарниками, каждая крошечная пядь земли засевалась цветами, кое-где виднелись ползущие по камням гроздья цветущих роз. На лавочках кучковалась оживленная молодежь, под зонтиками чернокожие студенты продавали сладости и орешки, и все это вместе производило на Таню впечатление счастливого города будущего. Но впечатление это, по мере того как проходили месяцы ее работы в этом центре, постепенно рассеивалось. Внимание ее притуплялось, огромные статуи в духе примитивизма, очень напоминающие ей каменных баб, время от времени откапываемых то тут, то там на почти беспредельных просторах Родины, а здесь, в Париже, выставленных на обозрение в качестве символов современного искусства, начали раздражать. Она перестала умиляться и цветущим ползучим розам — а что им не цвести, если климат позволяет? — и маленьким фонтанчикам, в которых вовсе никто не стремился искупаться даже в самую жару. Был период, пожалуй, месяцев через восемь после того, как она приехала работать во Францию, когда ей наскучили и сам Париж, и этот прекрасный исследовательский центр, и сама ее работа в лаборатории клинической биохимии, которой руководила доктор Гийяр. Тане с каждым днем все больше и больше хотелось плюнуть, развернуться в обратном направлении, достать из заначки деньги, отложенные на билет, и вернуться в Москву, домой. В какой-то мере останавливала мысль о родителях и знакомых. В их взглядах так и читался возможный вопрос: «Что же ты, деточка, совсем уж никчемная, если даже Париж тебе не понравился? Город, который стремятся посмотреть люди со всего света, город, в котором мечтают пожить миллионы!»

Она, конечно, могла бы ответить: «Посмотреть — вовсе не значит в нем жить!» — но понимала, что ее не поймут. Скажут: «Послали тебя на два года, а ты не смогла использовать шанс!»

Спасла ее от депрессии Янушка, чешка по национальности, такая же, как Таня, стажер-исследователь, которая работала в лаборатории мадам Гийяр чуть дольше и жила в том же кампусе — городке для студентов и молодых ученых, — что и Таня, только двумя этажами выше.

— То, что ты чувствуешь, называется ностальгией! — объяснила она Тане. — Делать с этим ничего не надо, у большинства людей это проходит само. Люди постепенно привыкают жить в разных странах и становятся людьми мира. И у меня тоже сначала так было. Ужасно скучала по родителям, младшему брату, плакала по ночам. А теперь все прекрасно — привыкла. Работаю, наслаждаюсь Парижем, мечтаю, что, когда срок договора закончится, смогу устроиться на работу в университет в Зальцбурге, в Австрии. Чудный город в альпийских лугах! Может быть, и брат, когда подрастет, сможет приехать учиться туда.

Янушка оказалась права. Через какое-то время сама собой закончилась депрессия и у Тани.

Получить возможность поработать во Франции Тане помог отец, доктор наук, биохимик от Бога. Не его вина, что к тому времени, когда они с женой, то есть с Таниной мамой, смогли наконец опериться, то есть оба закончить аспирантуру и докторантуру, получить лабораторию, определить объем интересующих их проблем и заняться их решением, советская наука вконец развалилась, а российская еще не родилась. И поскольку институт, в котором работал отец, перешел сплошь на хозрасчетные, в каком-то смысле денежные, но прикладные темы, отец счел за лучшее отложить все будущие проекты фундаментальных разработок и послать за границу Таню, с тем чтобы она осмотрелась, определилась и выбрала для себя, где же ей все-таки жить и чем заниматься, чтобы привести в нужное русло ту неуемную, но невостребованную энергию, которая доставляла столько хлопот и ей самой, и родителям. Тем более что, как с огорчением убедились родители, прежняя работа Тани в больнице в качестве врача-анестезиолога и реаниматолога удовлетворения ей вовсе не приносила.

Но Таня была неглупая девушка. Прежде чем ехать в Париж, она внимательно прочитала отцовские работы, в первую очередь, конечно, те, в которых в качестве соавтора было поставлено и ее имя; затем взяла многочасовые консультации у отца по поводу научных проблем, которыми ей предстояло заниматься. Таким образом, всего лишь за месяц интенсивной подготовки она сравнялась своими знаниями с теми, кто корпел над диссертацией года два после окончания института. А имея к тому же и опыт практической работы, она быстро соображала, где и как можно применить на практике полученные знания.

— Дальше все будет зависеть только от тебя, — сказал ей отец, когда последняя так называемая консультация была окончена.

Но Танины цели, ради которых она ехала так далеко, отличались от того, что предполагал отец. Ей надоела опека родителей, и она хотела воспользоваться случаем, чтобы просто уехать куда-нибудь от их ежедневного контроля. Во Францию так во Францию, а представится случай, так можно и остаться там навсегда. Но на свои собственные силы Таня рассчитывать опасалась, а предполагала просто выйти там замуж. И выйти замуж не абы за кого, чтобы потом все проблемы по жизнеустройству опять взвалить на себя, а за человека, очень хорошо обеспеченного, а лучше просто богатого, который мог бы разрешить ее материальные проблемы играючи, и тогда их совместную жизнь не омрачали бы ни постоянная экономия, ни подсчет денег, ни необходимость работать, ни многое другое. И она рассчитывала на это с полным основанием, потому что считала себя, и справедливо считала, красавицей. И не какой-то там искусственно сделанной с помощью косметики и косметологов. Ее природная русская красота ассоциировалась со статной, высокой фигурой, роскошными светлыми волосами, яркими синими глазами. Таня собрала небольшой чемодан, и вскоре после того самого Нового года, который ввергнул человечество в новое тысячелетие, то есть уже почти два года назад, голубой самолет унес ее далеко от московской земли — во Францию.

Жизнь в Париже оказалась и такой и не такой, как она себе представляла. Таня сильно изменилась и внешне. Канули в Лету роскошное платье из голубой чешуи, лакированные туфли на высоченных каблуках, блестящее кожаное пальто — подарок подруги, приехавшей как раз из того «счастливого» мира, к которому тогда так стремилась Татьяна и разные стороны жизни которого теперь постигала сама. И выглядела она сейчас по-другому, гораздо проще, в купленном на распродаже в «Галери Лафайет» классическом брючном костюме, голубом трикотажном топе, с распущенными по плечам незавитыми русыми волосами, без всякой помады на губах. Но когда она выходила из прозрачного автобуса и шла через пустынную площадь прохладным, ясным парижским утром в свою лабораторию на работу, африканцы, что кучковались в это время возле фонтана, провожали ее одобрительными взглядами, свидетельствующими о том, что этот народ понимает толк в женской красоте.

«Дома сейчас уже полдень, — подумала Таня, огибая фонтан и не обращая никакого внимания на представителей Африки. — Интересно, идет ли в Москве дождь? В мой день рождения в Москве почему-то всегда идет дождь». Таня вспомнила, как бабушка, приезжавшая к ним в гости из Сибири, еще когда Таня была маленькой, всегда поражалась отвратительной, слякотной московской осени. «У нас в Сибири не так, — говорила бабушка. — Холодно, ясно, и листья под ногами покрыты инеем». Жаль, Тане не довелось увидеть это собственными глазами, пока бабушка была жива. Бабушку Таня любила. Она была бодрая, энергичная и очень сильная не по годам, уже преклонным.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34