Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Обещание страсти

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Стил Даниэла / Обещание страсти - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 3)
Автор: Стил Даниэла
Жанр: Современные любовные романы

 

 


— На юге Франции, а два последних дня — у Хилари в Марбелья. А ты, Марина?

— Целое лето в Хэмптоне. Ужасно скучно. У меня бывали летние сезоны и получше. Кизия приподняла бровь.

— А в чем дело?

— Никаких мужчин, вообще ничего такого…

Ей вот-вот исполнится тридцать шесть, и пора уже побеспокоиться о мешках под глазами. Прошлым летом «восхитительный врач» в Цюрихе подтянул ей грудь. Кизия намекнула на это в своей колонке, и Марина была вне себя от ярости.

Тиффани ездила на лето в Грецию, а еще несколько дней провела у дальних родственников в Риме. Биллу надо было вернуться домой пораньше. «Буллок и Бенджамин» требовала постоянного внимания своих директоров. Но Биллу это очень нравилось. Работа заставляла его забывать о еде, о сне и о любви. Само сердце его билось в такт колебаниям рынка. Так писал Мартин Хэллам в своей колонке. Но Тиффани его понимала: таким же был и ее отец. Президент фондовой биржи лишь за месяц до инфаркта, что свел его в могилу, удалился от дел, занявшись игрой в гольф. Смерть настигла его между биржей и курсами гольфа. Жизнь матери Тиффани была менее напряженной. Как и дочь, она пила. Но гораздо меньше.

Тиффани гордилась Биллом. Он был значительным лицом. Даже более значительным, чем ее отец. Или брат. А брат, черт возьми, работал не меньше Билла. Так говорила Глория. Брат был одним из юристов фирмы «Уиллер, Споулдинг и Форбс», принадлежавшей к старейшим на; Уоллстрит. Но самым важным учреждением Уолл-стрит была фондовая биржа «Буллок и Бенджамин». Это придавало значительности и самой Тиффани. Миссис Уильям Паттерсон Бенджамин IV. И она не возражала против того, чтобы оставаться одной во время отпускного сезона. На Рождество она возила детей в Швейцарию, в феврале — на Палм-Бич, на весенние каникулы — в Акапулько. Летом они проводили месяц у матери Билла в Вайнарде, а затем уезжали в Европу: Монте-Карло, Париж, Канны, Сен-Тропез, Уап-д'Антиб, Марбелья, Скопио, Афины, Рим. Это божественно! У Тиффани все божественно. Настолько, что она напивалась до смерти.

— Более божественного вечера никто не давал, правда? — Тиффани, слегка покачиваясь, наблюдала за приятельницами. Марина и Кизия обменялись быстрыми взглядами, и Кизия кивнула. С Тиффани она вместе училась в школе. Та, когда не напивалась, была очень приятной девушкой. Вот о ней Кизия ни за что не стала бы писать в своей колонке. Все знали, что она пьет, и больно было видеть Тиффани в этом состоянии. Читая о таких вещах за завтраком, вряд ли развеселишься. Это не подтяжка Марининого бюста. Больно и горько. Самоубийство шампанским.

— Чем теперь собираешься заняться, Кизия? — Марина зажгла сигарету, а Тиффани снова уткнулась в свой бокал.

— Не знаю. Может, устрою прием… После того как закончу статью, о которой сегодня договорилась.

— Ну, ты смелая. У меня все это вызывает содрогание. Мег готовила вечер восемь месяцев. В этом году ты по-прежнему останешься в Комитете помощи больным артритом?

Кизия кивнула.

— Еще они хотят, чтобы я занялась балом в пользу детей-калек.

При последних словах Тиффани встрепенулась.

— Дети-калеки? Какой ужас!

Слава Богу, хоть это не божественно.

— Что в этом ужасного? Обычный бал. — Марина встала на защиту праздника.

— Но ведь дети-калеки… Кто же сможет на них спокойно смотреть?

Марина с раздражением пожала плечами.

— Тиффани, дорогая, ты видела хоть одного больного артритом на балу в их пользу?

— Нет… Не думаю…

— Значит, никаких детей-калек и на этом балу ты тоже не увидишь. — Марина говорила вполне здравые вещи, Тиффани, казалось, успокоилась, но у Кизии почему-то тоскливо засосало под ложечкой.

— Ты, наверное, права, Марина. Итак, ты будешь устраивать в их пользу бал, Кизия?

— Пока не знаю. Еще не решила. Если честно, я немного устала от всей этой благотворительной беготни. Занимаюсь этим уже Бог знает сколько.

— Как и мы все, — уныло отозвалась Марина, стряхивая пепел в беззвучно предложенную официантом пепельницу.

— Ты должна выйти замуж, Кизия. Это божественно. — Тиффани блаженно улыбнулась и взяла еще один бокал с плывущего мимо подноса. Только за то время, что Кизия присоединилась к ним, это был уже третий. В дальнем конце зала опять заиграли вальс.

— Этот танец, девочки, приносит мне несчастье. — Кизия внутренне застонала. Куда, к черту, подевался Уит?

— Несчастье? Почему?

— Вот почему. — Кизия быстро кивнула в сторону приближающегося барона. Вальс исполняли по его просьбе, и он рассчитывал наслаждаться ее обществом около получаса.

— Ну и везет же тебе! — злорадно ухмыльнулась Марина, а Тиффани изо всех сил постаралась сосредоточиться.

— Вот и объяснение, милая Тиффани, почему я не выхожу замуж.

— Кизия! Наш вальс! — Протестовать бесполезно. Она грациозно кивнула приятельницам и унеслась в объятиях барона.

— Ты думаешь, он ей нравится? — Тиффани была ошарашена. Он действительно очень уродлив. Даже сквозь алкогольные пары это очевидно.

— Нет, конечно… Эх ты… Она хочет сказать, что, когда за тобой все время увиваются подобные образины, просто нет времени найти нормального мужика. — Марине это было знакомо, как никому. Она охотилась за вторым мужем уже почти два года… Если в ближайшее время не появится хоть кто-то худо-бедно приемлемый — дела ее плохи. Подтянутая грудь вновь обвиснет, ягодицы станут похожи на вафли. В течение года кого-то надо найти, иначе все пропало.

— Не знаю, Марина. Может, он ей и нравится. Знаешь, Кизия ведь со странностями. Иногда мне кажется, что на нее плохо подействовали эти деньги, которые она получила так рано. Я думаю, это повлияло бы на любого. Вряд ли можно вести нормальную жизнь, когда ты одна из богатейших…

— Христа ради, Тиффани, умолкни ты! Почему бы тебе не пойти домой и хоть немного не протрезветь?

— Как мерзко говорить такое! — В глазах Тиффани выступили слезы.

— Нет, Тиффани, на это мерзко смотреть. — Марина повернулась на каблуках и направилась в сторону Хэлперна Медли. Она слышала, что он и Люсиль только что разошлись. Самое благоприятное время. Несчастный, пришибленный перспективой самому решать все жизненные проблемы, скучает по детям, одинок по ночам… У нее трое детей, и она знает, чем занять Хэлперна. Он — подходящая добыча.

На танцевальной площадке Кизия медленно кружилась в объятиях барона. Уитни был занят серьезным разговором с молодым брокером — обладателем длинных, изящных кистей. Часы на стене пробили три.

Почувствовав головокружение, Тиффани опустилась на красную бархатную банкетку в углу комнаты. Где Билл? Он сказал что-то про звонок во Франкфурт. Франкфурт? При чем здесь Франкфурт? Она никак не могла вспомнить. Но он вышел в коридор… Сколько же часов прошло?.. Разрозненные обрывки мыслей теснились и путались. Билл? Она не могла припомнить, приехала ли она сюда с ним или его нет в Нью-Йорке, а приехала она с Марком и Глорией. Черт, почему же так трудно вспомнить? Надо постараться. Она ужинала дома с Биллом и детьми… или только с детьми?.. Кажется, впрочем, дети все еще в Вайнарде с матерью Билла… Так что же?.. Что-то в ее желудке начало медленно кружиться в такт медленному кружению вещей вокруг, и она поняла, что сейчас ее стошнит.

— Тиффани? — Это был ее брат Марк, а за ним стояла Глория. Целая стена попреков отделяла ее от туалета, где же он, черт бы его побрал, находится? Что за отель?.. Или они у кого-то дома? Проклятие, ни черта она не помнит.

— Марк… Я…

— Глория, отведи Тиффани в дамскую комнату. — Он не стал тратить время на объяснения с сестрой, а сразу воззвал к жене. Тиффани прекрасно все воспринимала. Это было еще хуже. Сколько бы она ни выпила, всегда все понимала. Она слышала, каким тоном с ней говорят. Алкоголь не мог заглушить этого.

— Я… Прости меня… Марк, Билла нет в городе, и если бы ты отвез меня домой… — Она громко рыгнула, и Глория нервно бросилась к ней. Марк, наоборот, с отвращением отшатнулся.

— Тиффани? — Это был Билл, с его обычной неопределенной улыбкой.

— Я думала… ты… — Марк и Глория исчезли в глубине комнаты, а муж взял ее за руку и как можно быстрее повел прочь из зала, где затухала вечеринка. В редеющей толпе она очень бросалась в глаза.

— Я думала…

Они шли уже по коридору, и тут Тиффани вспомнила, что оставила сумочку на банкетке. Кто-нибудь может унести ее.

— Моя сумка, Билл… моя…

— Все в порядке, дорогая. Я о ней позабочусь.

— Я… О Боже, как мне паршиво. Мне нужно сесть. — Голос ее опустился до шепота, и о сумке она уже забыла. Билл шел слишком быстро, от этого ей стало еще хуже.

— Тебе надо просто подышать воздухом. — Крепко держа ее под руку, он улыбался проходящим мимо. Господин директор по дороге в свой офис… Доброе утро… Привет… рад вас видеть… Улыбка не исчезала, а глаза не теплели.

— Я только… Я… ой…

Прохладный ночной воздух ударил ей в лицо, и в голове слегка прояснилось, но желудок по-прежнему бунтовал.

— Билл…

Она повернулась и на мгновение посмотрела на мужа. Она хотела задать ему ужасный вопрос. Что-то побуждало ее сделать это. Спросить. Как ужасно. О Господи, взмолилась она. пожалуйста, не надо. Иногда, сильно напившись, она хотела спросить то же самое у брата. Однажды спросила у матери, и та дала ей пощечину. Изо всех сил. Каждый раз, когда Тиффани напивалась, этот вопрос начинал ее жечь. От шампанского это случалось всегда, а иногда и от джина.

— Сейчас мы посадим тебя в симпатичное уютненькое такси, и все будет хорошо, правда, дорогая?

Он осторожно сжал ее плечо, как чрезмерно заботливый метрдотель, и подозвал привратника. Через секунду перед ними стояло такси с открытой дверью.

— Такси? Билл… а ты?.. — Господи, опять этот вопрос, готовый в любой момент сорваться с языка, вырваться из самой ее души.

— Все в порядке, дорогая.

Билл наклонился, чтобы поговорить с водителем. Он ее не слушал. Тиффани уловила, как он называет шоферу адрес, и на мгновение опомнилась. Билл так уверен в себе…

— Увидимся утром, дорогая.

Он потрепал ее по щеке и захлопнул дверь. Машина тронулась, и перед ней мелькнуло улыбающееся лицо швейцара. Она нашла кнопку, открывающую окно, и изо всех сил на нее нажала… Вопрос… вопрос продолжал клокотать в ней. Она больше не могла сдерживать себя. Она должна спросить Билла… Уильяма… Билли… Надо вернуться, необходимо выяснить… Но такси уже давно отъехало от тротуара, и вопрос вырвался наружу вместе с потоком рвоты:

— Ты меня любишь9

Таксисту заплатили двадцать долларов за то, чтобы доставить даму, что он и сделал, не сказав ни слова. Не ответив на ее вопрос. Билл тоже не ответил. Билл поднялся в номер, снятый им в Сан-Реми. Обе девушки все еще ждали его. Крохотная перуанка и крупная блондинка из Франкфурта. Утром Тиффани не вспомнит, что приехала домой одна, — Билл был в этом уверен.

— Пошли?

— Да. — Кизия подавила зевок и сонно кивнула У и ту.

— Отличный вечер. Ты представляешь, сколько времени0

Она кивнула и посмотрела на часы.

— Почти четыре. Ты будешь завтра в офисе полумертвый.

Но он привык к таким возвращениям. Они случались почти каждый день. Светские рауты или Сэттон Плейс.

— Не могу валяться до полудня, как все вы, праздные дамы.

«Все мы?»

— Бедный, бедный Уит. Грустно слышать, — ответила девушка, потрепав его по щеке.

Кизия, однако, тоже не собиралась проводить утро в постели. Нужно начинать работу над статьей — в девять она будет уже на ногах.

— На сегодня у нас что-нибудь запланировано? — Уит подозвал проезжающее такси и открыл дверь. Подобрав голубые шелковые волны, она села в машину.

— О Боже, надеюсь, нет. После лета я еще не пришла в себя.

Впрочем, лето было почти таким же. Разве что она была, к счастью, избавлена от общества барона.

— Давай подумаем. Завтра вечером я ужинаю с партнерами. Но в пятницу, кажется, что-то намечается в «Эль Марокко». Ты будешь в городе?

Они неслись вверх по Парк-авеню.

— Вообще-то сомневаюсь. Эдвард пытается подбить меня на смертельно скучный уик-энд в обществе своих старых приятелей. Они были знакомы с отцом.

Сказать так — самое безопасное дело.

— Тогда в понедельник. Ужин в «Рэффлз».

Она чуть улыбнулась и положила голову ему на плечо. Все-таки пришлось опять лгать. Никуда она не собиралась с Эдвардом. Тот слишком хорошо знал ее, чтобы рассчитывать на уик-энд вроде того, какой она обрисовала Уиту. Кизия отправится в Сохо. Сегодня вечером она это заслужила… Да и что значит мелкая ложь Уитни? Все это ради благого дела. Ее умственного и психического здоровья.

— «Рэффлз» в понедельник — звучит симпатично.

К тому времени ей потребуется новый материал для колонки. А до этого она кое-что наскребет, позвонив приятельницам. Отличным источником была Марина. Да и сама она станет прекрасным материалом. Ее интерес к Хэлперну Медли не остался не замеченным Кизией. Да и Хэлперн, похоже, не остался равнодушным. Кизия знала, почему ее приятельница вдруг так заинтересовалась Хэлперном, и не винила ее. Остаться у разбитого корыта — невесело, а Хэлперн — самое симпатичное лекарство от мучившей ее болезни.

— Я позвоню тебе завтра или послезавтра, Кизия. Может, пообедаем где-нибудь?

— Обязательно. Может быть, глоток бренди или кофе? Яичницу?

Меньше всего ей хотелось, чтобы он поднимался к ней, но она ощущала себя должницей. Если ему не нужен секс, она приготовит яичницу.

— Честно, дорогая, — не могу. Я и так ничего не буду соображать завтра с утра. Лучше все-таки немного вздремнуть. Да и тебе надо поспать.

Такси остановилось у ее двери, Уит поцеловал Кизию в уголок рта, едва коснувшись его губами.

— Спокойной ночи, Уит. Чудесный был вечер. Фраза настолько избитая, что дальше некуда. Он ответил такой же:

— Все вечера с тобой чудесны, Кизия. — Он проводил ее до двери и в ожидании, когда привратник отопрет, сказал: — Просмотри завтра газеты, Кизия. Уверен, там о нас напишут не одну строчку. Даже Мартин Хэллам, несомненно, найдет что сказать об этом туалете.

Его глаза с восхищением скользнули по ее фигуре, и он тихонько поцеловал ее в лоб. Привратник у двери терпеливо ждал. Забавно — годами они не уставали притворяться. Легкий поцелуй здесь, легкий поцелуй там, объятие, прикосновение… Давным-давно она заявила ему, что девственна, и он охотно поверил в ее ложь.

Уит медленно пошел к машине, и она, помахав ему на прощание, полусонная, поднялась к себе. Расстегнув по дороге молнию, она сняла платье и положила на кушетку, здесь ему предстоит лежать до понедельника. Ко дню, когда решится то, что ее действительно интересует. Что за безумный способ зарабатывать деньги! Жизнь проходит в фиглярстве, в игре… ежедневном маскараде, шпионстве за своими друзьями. Это был первый сезон, когда Кизия начала терзаться этим с самого начала. Обычно совесть просыпалась через несколько месяцев. Слишком быстро она задергалась в этом году.

Кизия выкурила последнюю сигарету, потушила свет… Казалось, прошло всего несколько минут, как зазвонил будильник. На часах было восемь утра.

Глава 4

Кизия три часа проработала над новой статьей: составила план, отметила то, что она уже знала о своих будущих «героинях», набросала черновики писем к людям, которые могли дать о них дополнительные сведения. Выходил отличный образец творчества К..-С. Миллер, и она была довольна. После этого Кизия проглядела почту. Обычный поток приглашений, два письма от поклонников ее журналистского таланта (а это редакция переправила через агента) и записка от Эдварда, где он напоминал, что нужно встретиться и обсудить, как уменьшить сумму налогов. Ничего интересного, и она опять почувствовала беспокойство. Зрел замысел еще одной статьи. Тема — «Дурное обращение с детьми в семьях среднего класса». Это будет жесткий, сенсационный материал, если только Симпсону удастся его пристроить. Интересно, Марши, дающие приемы для тысяч гостей, хоть когда-нибудь задумывались о таких вещах?.. Дурное обращение с детьми. Трущобы. Смертная казнь в Калифорнии. Все это отнюдь не те проблемы, чтобы модные дамы пытались их решить, но получалось как раз так: устраивались благотворительные мероприятия, «сказочные» балы, «дивные маленькие вернисажи» — что-нибудь «абсолютно высшего класса», организованное комитетом из очаровательных леди… Марина с нетерпением дожидалась бы распродажи у Бенделя или снижения цен у Орбаха, а Тиффани объявила бы проблему «божественной»…

Да что же с ней самой-то творится, черт возьми? Какое ей дело до того, что Марина пытается выдать свои платья-копии за оригиналы? Или до того, что Тиффани успевает напиться задолго до полудня? Ей-то что?! И тем не менее все это не давало Кизии покоя. Господи, до чего же все противно! Может быть, хороший секс успокоит нервы? В половине первого она уже была в студии у Марка.

— Эй, леди, что случилось?

— Ничего. А почему ты спрашиваешь? — Она стояла и смотрела, как он работает гуашью. Рисунок ей нравился. Она хотела бы купить его, но нельзя, как нельзя было и принять в подарок. Она знала, что ему нужны деньги, а между ними денежных дел быть не должно.

— Ты так хлопнула дверью, будто за тобой кто-то гонится.

У нее снова были ключи от его жилища.

— Нет, я просто раздражена, вот и все. Дурацкая светская жизнь. — В глазах ее сквозь раздражение проступила улыбка, и она опустилась в кресло. — Я так скучала по. тебе прошлой ночью. Иногда мне хочется, чтобы ты не отпускал меня от себя.

— А что, у меня есть такая возможность? — удивленно спросил Марк.

Она засмеялась и скинула туфли.

— Нет.

— Я так и думал. — Похоже, он не особенно огорчился, и Кизии понемногу стало легче.

— Мне нравится этот рисунок гуашью. — Марк, отступив, рассматривал утренние труды, а Кизия заглядывала через его плечо.

— Да. Возможно, кое-что из этого выйдет. — Стараясь скрыть удовольствие, он принялся поглощать шоколадное печенье из коробки. Внезапно повернулся и обнял ее. — А чем ты занималась со вчерашнего дня?

— Сейчас скажу. Прочитала восемь книг, пробежала милю, побывала на балу, выставила свою кандидатуру на пост президента. Обычные дела.

— Но ведь во всей этой чуши есть и кусочек правды, точно? — Она пожала плечами, и, улыбнувшись друг другу, они поцеловались. Ему было не особенно интересно, чем она занималась, когда уходила от него. У него была своя жизнь, работа, вот этот чердак, друзья… У нее тоже своя жизнь. — Лично я думаю, что ты боролась за президентский пост.

— От тебя ничего невозможно утаить, Маркус.

— Ничего. — Он осторожно расстегивал ее рубашку. — Никаких тайн… Вот она, тайна, которую мне хотелось раскрыть. — Он с нежностью обнажил одну грудь и наклонился поцеловать ее, а она, просунув руки ему под рубашку, соединила их за спиной. — Я скучал по тебе, Кизия.

— И вполовину не так, как я по тебе. — Вдруг перед ее глазами, как вспышка, пронеслись сцены вчерашнего вечера… Танцующий барон… Она отодвинулась от Марка и с улыбкой принялась его рассматривать. — Ты самый красивый мужчина во всем мире, Марк Були.

— И твой раб.

Она засмеялась, ибо Марк не был ничьим рабом, и оба прекрасно это знали. Потом она вырвалась и, босая, забежала за мольберт, схватив по дороге коробку с шоколадным печеньем.

— Эй!

— Вот сейчас все и выяснится! Что ты любишь больше? Меня или шоколадное печенье?

— Да ты в своем уме? — Он бросился вслед за ней. — Я обожаю шоколадное печенье! Как можно сравнивать!

— Ха-ха! Ну так ты его не получишь! — Она убежала в спальню и вскочила на постель, прыгая с ноги на ногу, смеясь, со сверкающими глазами и развевающимися волосами.

— Отдай мне печенье, дочь Евы! Я без него жить не могу!

— Наркоман!

— Да! — С загоревшимися глазами он тоже вскочил на постель, отобрал печенье и зашвырнул его на обтянутый пергаментом стул, а потом крепко прижал к себе Кизию.

— Ты не только безнадежный шоколадоголик, Марк Були, ты еще и эротоман. — Засмеявшись счастливым детским смехом, она поудобнее устроилась в его объятиях.

— А может, без тебя я тоже жить не могу…

— Сомневаюсь. — Он притянул ее к себе, и, смеясь, они занялись любовью.

— Что ты хочешь на ужин? — Она зевнула и свернувшись калачиком, подвинулась поближе к нему на большой, удобной кровати.

— Тебя.

— Это было на обед.

— Ну и что? Разве есть закон, запрещающий одно и то же блюдо на обед и ужин? — Он взъерошил ей волосы, и губы его потянулись к ее губам.

— Марк, я серьезно. Что будешь есть, кроме шоколадного печенья?

— Не знаю… Ну, как обычно… бифштекс… омар… икра. — Он и представления не имел, насколько это для нее обычно. — Правда, не знаю. Наверное, пиццу. Какую-нибудь колбасу. Лазанию. Можно сейчас купить свежий базилик?

— Ты опоздал на четыре месяца. Сейчас не сезон для базилика. А как насчет соуса из моллюсков?

— Договорились.

— Я сейчас вернусь. — Она провела языком по его пояснице, еще раз потянулась и выскочила из постели так, что он не успел дотронуться до нее. — Хватит, Маркус. Потом. Иначе мы останемся без ужина.

Перевернувшись на спину, он стал наблюдать, как она одевается.

— Зануда ты, Кизия, но смотреть на тебя приятно.

— Возвращаю оба комплимента.

Он лениво растянулся на простынях, и ей пришло в голову, что трудно представить себе нечто более прекрасное, чем дерзкая нагота очень молодого и очень красивого мужчины.

Кизия вышла из спальни и вернулась с сеткой в руке, одна из его рубашек была завязана узлом под грудью, джинсы плотно облегали бедра, волосы перехвачены красной лентой.

— Я должен тебя вот так нарисовать.

— Ты должен перестать быть таким дурнем. Я могу от тебя заразиться. Есть какие-нибудь особые пожелания? — Он улыбнулся, отрицательно покачал головой, и она ушла на рынок.

По соседству было несколько итальянских рынков, где она любила покупать для него еду. Это была настоящая пища: домашняя пицца, свежие овощи, огромные фрукты, налитые соком помидоры, великое множество колбас и сыров, к которым так и хотелось прикоснуться и вдохнуть их аромат. Все это казалось таким соблазнительным и сулило королевскую трапезу. Длинные батоны итальянского хлеба, которые удобно нести под мышкой, как она обычно делала в Европе. Бутылки вина, подвешенные на крюках к потолку.

Идти было недалеко, и наступило как раз то время дня, когда молодые художники начинали выползать из своих убежищ. Конец дня, когда те, кто работает по ночам, начинают оживать, а те, кто работает днем, испытывают желание потянуться и пройтись. Чуть позже на улицах станет полно народа: гуляют, болтают, курят травку, собираются группами, забредают в кафе по пути к друзьям или на выставку чьих-нибудь скульптур. Все в Сохо были друзьями, и все много работали. Попутчики в странствиях души. Первооткрыватели в искусстве. Танцоры, писатели, поэты, художники, собранные в южной оконечности Нью-Йорка между умирающим, полным грязи и непристойностей Гринвич-Виллиджем и стеклом и бетоном Уолл-стрита. Насколько же приятнее здесь, в Сохо, в мире друзей.

Девушка в зеленной лавке хорошо ее знала.

— А, синьорина, как поживаете?

— Прекрасно, а вы?

— Так себе. Что вам угодно?

Побродив среди великолепных запахов, Кизия выбрала салями, сыр, хлеб, лук и помидоры. Фьорелла одобрила ее покупки. Сразу видно, продавщица понимает, что к чему. Она нашла прекрасное салями, все ингредиенты для соуса — это будет настоящий паэзский соус! Симпатичная девушка. Наверное, замужем за итальянцем. Впрочем, Кизия никогда об этом не спрашивала.

Заплатив, она вышла с полной сеткой. Зашла в соседнюю лавочку купить яиц, а потом пошла вниз по улице в сторону кондитерской — там продавалось столь любимое им шоколадное печенье. Над головой простиралось играющее всеми цветами вечернее небо, вокруг витали ароматы свежего хлеба, колбас, кофе «Эспрессо» — это из соседних кафе. Иногда к ним примешивался запах марихуаны. Стоял чудный сентябрь: было все еще тепло, но вечерняя прохлада уже начинала насыщать воздух свежестью, и розовые тона неба казались от нее еще нежнее — это напоминало ранние акварели Марка. Воркуя, голуби вперевалку разгуливали по улицам. У стен застыли велосипеды. То здесь, то там девочки прыгали через скакалку.

— Что ты принесла? — Марк лежал на полу и курил.

— То, что ты заказывал. Наше обычное меню: омар, икра, бифштекс. — Послав ему воздушный поцелуй, она поставила пакеты на узкий кухонный стол.

— Серьезно? Ты купила бифштекс? — В его голосе звучало скорее разочарование, чем предвкушение.

— Нет. Фьорелла сказала, что мы мало едим салями, ну я и купила целую тонну.

— Хорошо. Надо полагать, она разбирается.

До появления Кизии он жил на консервированных бобах и шоколадном печенье. Фьорелла была одним из многочисленных подарков Кизии, частью ее тайны.

— Конечно, разбирается. Еще как разбирается.

— И ты тоже отлично разбираешься.

Она стояла в дверях, глаза ее блестели в наполняющих комнату сумерках. Глядя на распростертого на полу Марка, она сказала:

— Знаешь, иногда мне кажется, что я и в самом деле люблю тебя, Марк.

— Мне тоже иногда кажется, что я люблю тебя.

Во взглядах, которыми они обменялись, звучало многое. В них не было места раздражению, напряженности, нервозности. Не было глубины чувства, но не было и кокетства. Одно лишь признание: я очень ценю, что я с тобой.

— Хочешь, пойдем погуляем, Кизия?

— Погуляем, — повторила она по-итальянски, и он ласково рассмеялся. Она всегда называла прогулку по-итальянски и объясняла это так: — Там, в Нью-Йорке, люди ходят. Бегают. Они ненормальные. Здесь, в Сохо, пока еще понимают, что значит жить! В Европе тоже понимают это. Итальянцы каждый вечер выходят в сумерках на прогулку, а еще в полдень по воскресеньям — в этих забавных маленьких городках, где большинство женщин носят черное, а мужчины — шляпы, белые рубашки, мешковатые костюмы и не надевают галстуков. Гордые земледельцы, добродетельные люди. Они глазеют по сторонам, приветствуют знакомых. И делают это так, словно выполняют важный обряд. Это ритуал, многовековая традиция, и мне это очень нравится.

— Ну, пошли. — Он поднялся, потянулся и обнял ее за плечи. — Поедим, когда вернемся.

Кизия понимала, что имеется в виду. Одиннадцать, может, и двенадцать часов. Сначала они будут гулять, потом встретят друзей и остановятся на улице поболтать. Станет темно, и они зайдут к кому-нибудь из друзей Марка, чтобы взглянуть, как продвигается работа, и в конце концов в студии соберется столько народу, что они решат пойти посидеть в «Партридж» и выпить там вина. А через несколько часов выяснится, что все умирают с голоду, и Кизии придется кормить девять человек. В комнате будут гореть свечи, играть музыка, звучать смех и гитара, и все будут передавать друг другу сигареты с травкой. Призванные разговорами, в комнате будут витать духи Клее, Руссо, Кассата и Поллока. Наверное, таким был Париж во времена импрессионистов. Изгои официального искусства, они собирались вместе, создавая свой собственный мир, в котором дарили друг другу смех, мужество и надежды… в ожидании дня, когда кто-нибудь откроет их и сделает знаменитыми, а вместо шоколадного печенья они будут есть икру. Ради них самих Кизия надеялась, что этого не случится, — никогда они не покинут свои пыльные студии, где сами собой возникают волшебные вечера, подобные этому; ведь тогда им придется облачиться в смокинги, улыбки их станут сухими, а глаза — печальными. Они будут ужинать в «21», танцевать в «Эль Марокко» и ходить на приемы вроде вчерашнего.

Но Парк-авеню далеко от Сохо. Это другая Вселенная. А воздух все еще полон летнего тепла, и ночь освещена улыбками.

— Куда ты, любовь моя?

— Есть дела дома.

— Тогда пока. — Он уже не интересовался ею, всецело поглощенный гуашью.

Кизия поцеловала его на прощание, окинула комнату быстрым, внимательным взглядом. Ей было противно возвращаться домой. Все время возникало чувство, что она не сможет вернуться обратно. Вдруг кто-то откроет ее секрет, узнает, где она бывает, и помешает ей прийти сюда еще раз. Мысль эта повергала в ужас. Ей необходимо возвращаться — она не может без Сохо, ей нужен Марк, и ей уже не обойтись без всего, что с этим связано. Кто может помешать ей? Эдвард? Призрак ее отца? Вздор. Ей двадцать девять лет. И все равно, уходя из Сохо, она не могла избавиться от ощущения, что пересекает вражескую границу, чтобы вести разведку за железным занавесом. Ее развлекали подобные фантазии. А спокойствие, с которым Марк воспринимал ее исчезновения и возвращения, облегчало путешествия из мира в мир. Она смеялась над собой, легко сбегая по лестнице.

Стояло яркое солнечное утро. Кизия вышла из подземки за три квартала от своего дома и быстро пошла по Лексингтон-авеню и Семьдесят четвертой. Медсестры из Леннокс Хилл торопились на обед, посетители магазинов к полудню выглядели измученными, злобно выли машины. Все здесь двигались в убыстренном темпе. Было темнее, грязнее и шумнее, чем в Сохо.

Привратник открыл перед нею дверь и, приветствуя, прикоснулся к фуражке. В холодильнике, заведенном управляющим дома специально для таких случаев, хранились для нее цветы. Боже упаси, если они завянут, пока мадам посещает парикмахера или Сохо. Привычная белая коробка от Уита.

Кизия, взглянув на часы, быстренько прикинула свои дела. В течение дня надо сделать кое-какие звонки, охотясь за лакомыми кусочками для колонки Мартина Хэллама. А тот материал, что уже закончен, передать агенту по телефону. Быстренько принять ванну, а затем бегом на встречу по организации бала в пользу больных артритом. Первая встреча в этом году и отличный материал для Мартина Хэллама. В пять часов можно снова пойти в Сохо, купить провизию у Фьореллы и быть готовой к вечерней прогулке с Марком. Великолепно.

Дома телефонная служба сообщила, что ей несколько раз звонили. Эдвард, два раза Марина и Уит — он интересовался, не изменились ли их планы на завтрашний вечер. Кизия перезвонила ему, пообещала завтра быть полностью в его распоряжении, поблагодарила за розы и внимательно выслушала, как он скучает по ней. Через пять минут она уже лежала в ванне, совершенно забыв про Уита, а через пятнадцать вытиралась большим белым полотенцем с розовой монограммой.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5