Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Последние распоряжения

ModernLib.Net / Современная проза / Свифт Грэм / Последние распоряжения - Чтение (стр. 3)
Автор: Свифт Грэм
Жанр: Современная проза

 

 


Джоан говорит: «Наши ребята — они прямо как брат с сестрой стали, правда?»

Но однажды Салли приходит домой из школы и говорит, что на переменках рассказывают про Винса всякие гадости. Что у него, мол, винтиков в голове не хватает. Как у его старшей сестры. И что его тоже надо засадить в больницу, в Барнардовскую больницу. Хотя если подумать, ему все равно светило либо то, либо другое, или сиротский дом, или психушка. Она говорит, что Винс то и дело ввязывается в драки и она уже сама не знает, чему верить.

Так что мы решаемся на объяснение. Салли тогда, наверно, лет десять было. Мы говорим, что этого ни одна живая душа знать не должна, но ей мы доверяем. Вообще-то все это было похоже на сказку, на необыкновенную историю вроде тех, какие специально выдумывают для детей.

Как много лет назад, когда они только поженились, у дяди Джека и тети Эми — которые ей не настоящие дядя и тетя, но это для нее не новость, — родилась маленькая девочка по имени Джун. Но она была не обычная девочка, она родилась неправильно, за ней нужен был особый уход. Это иногда случается — редко, почти никогда, но все-таки случается. И тетя Эми знала, что другого ребенка ей уже не родить, по крайней мере без того же риска, так что ее нельзя назвать счастливой женщиной. Ну и Джек, конечно, был не в восторге.

Потом началась война. На Бермондси стали падать бомбы, и одна из них упала на дом, где раньше жили твои мама с папой, но это ладно, после расскажем, а вот другая угодила в дом Причеттов, где как раз появился новый член семьи по имени Винс. Винсент Иэн Причетт, если уж хочешь знать: сокращенно ВИП. [6] Спасибо родителям, удружили. Это было на Пауэлл-роуд, там теперь многоквартирные дома, и оттуда рукой подать до Уилер-стрит, где тогда жила тетя Эми. В июне сорок четвертого, большой снаряд. Еще бы неделя, и миссис Причетт с Винсом эвакуировали бы, отправили куда-нибудь в безопасное место. В том месяце Джун как раз исполнилось пять лет. Потому ее так и назвали, что родилась в июне. Мистер Причетт был дома, он приехал в отпуск — ему, можно считать, не навезло, а может, и повезло, это как посмотреть. А твой папа и дядя Джек оба дрались с немцами, хотя тогда мы друг о друге и слыхом не слыхали.

В общем, от семьи Причеттов немного осталось. Только один Винс, который тогда был похож на мячик и, как мячик, выскочил наружу без единой царапинки. И, если ты еще не догадалась, именно Эми взяла Винса к себе и стала смотреть за ним и воспитывать его, как собственного сына. Может, ты понимаешь или еще поймешь, когда будешь постарше, что у нее была "а то не одна причина.

Насчет того, как взять к себе сироту, есть всякие правила и законы, но не забывай: это было военное время, и на правила мало кто обращал внимание. Ну вот, а через год война кончается, дядя Джек приезжает домой, а тогда уж все век-руг привыкли, что у них с Эми есть приемный сын; Винс, стало быть, нашел себе новых маму с папой. Короче, у этой истории счастливый конец. Если не считать Джун, которой уже давно пора перестать быть ребенком, но она все равно ребенок. Это-то ты понимаешь? А Эми всегда хотела девочку, больше, чем мальчика.

«И смотри, никому не проболтайся», — говорим мы еще раз.

***

Но после этого прошло совсем мало времени, и вдруг она говорит нам, что в следующее воскресенье они снова поедут в Маргейт, а ее брать не хотят. Джоан сразу в панику и кричит: «Ты что им сказала?» А Салли отвечает, ничего я ям не сказала, просто у них в фургоне уже тесно, хотя Винс теперь и ездит сзади. Я говорю: «Они пересадили Винса назад?» А она говорит: «Да». Прошло еще чуток, и она приходит из школы вся в слезах и говорит, что Винс уже знает, и не от нее. Они сами ему взяли да сказали.

Что ж, рано или поздно это должно было случиться, а как туг выбрать правильный момент, про это меня не спрашивайте.

В общем, Винс получил, что называется, пищу для размышлений. И он говорит Салли, что теперь он знает: все это правда, что про него болтают на переменках, а она отвечает, какая разница, он же остался прежним Винсом, и она его не бросит. А Винс возьми да сшиби ее с ног.

Я так думаю, каждое поколение хочет, чтобы у следующего все получилось лучше, это вроде как тебе дают вторую попытку. Уж я-то должен был понять, что она из тех, кто за свою преданность только шишки хватает. Ну да, она имела к Винсу слабость, все пыталась ему угодить, и я думаю, она могла бы стать ему хорошей женой — еще ведь и не всякая за него пошла бы, с учетом его обстоятельств. А потом, если подумать, и для нее неплохо было бы зацепиться за «Доддса и сына». Вы скажете: эка невидаль, мясная лавка, но когда у вашего старика только и есть что лоток с овощами и фруктами, это все ж таки ступенька вверх. Правда, у Винса было свое мнение насчет «Доддса и сына», он не хотел иметь с этим ничего общего, и, думаю, знай я раньше, что из него в конце концов выйдет, я уже тогда сказал бы ей: «Держись за него покрепче, дочка». Или наоборот: «Оставь парня в покое, это не твоего поля ягода».

Честно говоря, я ведь и сам об этом когда-то мечтал, как и любой нищий трудяга вроде меня. Шикарный костюм, шикарный галстук, шикарная тачка, в кармане всегда есть чем ударить. Когда я каждый вечер ходил в спортзал Скоби, это и маячило впереди. Да еще все красотки на свете. Но война сорвала мои планы. Боксер, значит, спортсмен? Замечательно, то что надо. Хотя я никогда не понимал, какая связь между хорошим хуком левой и умением рыть окопы.

И гляди-ка, кто обскакал ее в результате. Малютка Мэнди. Потаскушка из Ланкашира.

Я так думаю, каждому поколению предыдущее кажется бестолковым. Пускай у Винса были свои мысли насчет «Доддса и сына», но все равно это уж чересчур — завербоваться в армию на пять лет только ради того, чтобы уйти из-под власти Джека, да еще тогда, когда все его ровесники благодарили Бога, что поголовный призыв им уже не грозит. По-моему, это слишком большая плата за то, чтобы не стать помощником мясника и научиться чинить джипы. А ведь могли и покалечить парня. Хотя кто-кто, а я не заплакал бы.

И не надо вешать мне лапшу на уши, дочка, насчет того, что он вернется и обнимет тебя. Насчет того, что он сбежал в Иностранный легион, чтобы там стать мужчиной.

***

Я сказал: «Ну что ж, Джек, ты не можешь пожаловаться, что он не пошел по твоим стопам. Ты ведь и сам был солдатом, не только мясником».

А он глядит мне в лицо, точно хочет сказать: неподходящее у меня нынче настроение для шуток. И говорит: «Я стал мясником по своей воле».

Но я знаю, что и тут не обошлось без своего рода мобилизации. Беседовал как-то с Рэйси на этот счет.

«Солдат? Негодяй, который не выполнил своего долга. Жалкий дезертир — вот он кто, я считаю», — говорит он.

И ты прав, думаю я. Но говорю: «Это была не единственная причина. То, что ты считаешь причиной, — она не единственная».

А он и не слушает. Слышит меня, но не слушает. Как будто во всем мире только одна причина, и это Джек Доддс, потомственный мясник.

«Ты ему не хозяин, Джек. Мы ведь им не хозяева, верно?» — говорю я.

«Не мели чепухи», — отвечает он.

Он глядит на меня, и я думаю: ты небось порадуешься, что ты ему не хозяин, когда выслушаешь меня до конца, потому что ты, конечно, мужик здоровый, а я уж лет пятнадцать как не выходил на ринг, но тем не менее. И говорю: «Мы им не хозяева, правда? Хоть и родители, но не хозяева».

«Чушь ты мелешь», — отвечает он.

И тогда я говорю: «Другой причиной была Салли. Он ей оставил подарочек на прощанье. Теперь, значит, придется ей от него избавляться».

Дартфорд

— Как там твоя Кэт? — говорит Ленни.

Винс долго не отвечает. То ли он не слышал, то ли его внимание поглощено дорогой. Я вижу, как он глядит в зеркальце.

— Все еще пособляет тебе в гараже? — говорит Ленни.

Ленни знает, что это не так, и еще Ленни знает, что Вин-су не нравится, когда говорят о его «гараже». Теперь у него «салон» или, еще хлеще, «демонстрационный зал». Как раз Ленни и сказал однажды вечером в «Карете»: «Он говорит, у него демонстрационный зал — ладно, мы все знаем, что он там демонстрирует».

— Нет, — говорит Винс. — Она же ушла, не знаешь, что ли?

— Надеюсь, без работы не сидит, — говорит Ленни.

Винс молчит. Тогда Ленни отвечает за него:

— Я слыхал, что не сидит.

— Так чего тогда спрашиваешь? — говорит Винс.

И чуть сильней нажимает на газ. Мы все слышим, как прибавились обороты.

— Как насчет того, чтобы где-нибудь перекусить? — говорит Вик.

— Любопытно просто, — говорит Ленни. — Мало ли кто что сболтнет.

— Хорошая мысль, Вик, — говорю я.

Вик все еще держит коробку. Пора бы ему поделиться.

— Зря она ни разу не зашла проведать Джека в больнице, — говорит Ленни. — Когда он уже... А он бы обрадовался. Были времена, когда она его дедом звала.

— Не был он ей дедом, — говорит Винс.

— Я бы предложил где-нибудь в районе Рочестер-уэй, — говорит Вик.

— Дочери, — говорит Ленни. — Кому они в радость?

Мы подъезжаем к развязке М25. Машин много.

Ленни смотрит на меня. Он говорит:

— А ты от Сюзи что-нибудь получаешь?

— Бывают письма, — говорю я.

— Как ты думаешь, она приехала бы на твои... ну, словом, объявилась бы, если 6 ты... — говорит он.

— Ну и вопросец, — говорит Вик.

— Зато честный, — говорит Ленни.

— Я об этом не думал, — отвечаю я. Но это неправда.

— Нормальный вопрос, — говорит Ленни.

— Джек был бы не против, если б знал, что мы остановимся перекусить, — говорит Вик. Винс глядит на него.

— А как твое потомство, Вик? — спрашивает Ленни. — Ты-то вроде правильно извернулся: народил себе парочку сыновей, пристроил их к делу, чтоб можно было после уйти на покой. Передать эстафету. И все такое прочее.

— Не жалуюсь, — говорит Вик.

— "Таккер и сыновья", — говорит Ленни. — Неплохо звучит, а, Винс?

Винс не отвечает.

— Правда, Винс?

И Винс говорит, свирепо, сквозь зубы:

— Ну, я Винс. Дальше что?

Он выезжает на соседнюю полосу, чтобы обогнать грузовик.

— Дочери, дочери, — говорит Ленни.

Небо чистое, синее и ясное, по нему плывут только клочки облаков. Легкий ветерок шевелит листву деревьев вдоль обочины. На указателях надписи: «Севеноукс, Дартфорд — в туннель». Мы уже выбрались из Лондона, но вокруг, по обе стороны, еще то ли город, то ли загород. Как будто едешь-едешь, и все по одному месту.

— Ты, наверно, устал держать, Вик, — говорю я, — Хочешь, мы подержим?

— Так когда ты думаешь отвалить в сторонку, Вик? — говорит Ленни. — Когда твои парни возьмут дело в свои руки?

Я гляжу на Ленни. И думаю: погоди маленько, Вик, еще мы двое остались.

— Куда торопиться, — говорит Вик. — У меня пока есть клиенты, ради которых стоит повременить.

Мне не видно лица Вика, но он не усмехается и не поворачивается к нам, чтобы подмигнуть.

— Да и с ребятами мы неплохо ладим. Ты не проголодался, Ленни?

— Пить охота.

— А ты ведь мог бы махнуть куда-нибудь, Вик, — говорит Винс. — Куда-нибудь получше Маргейта.

— Бугор нацелился на Багамы, — говорит Ленни.

— Если каждый заказ под тыщу стоит, — говорит Винс.

— Это Джек во столько обошелся? — говорит Ленни. — Надо сказать Джоан, чтоб копила денежки.

— Если я не ошибаюсь, — говорит Винс.

Вик помалкивает.

— Ты сегодня угощаешь, Бугор? — спрашивает Ленни.

— Так если устал, давай ее сюда, Вик, — говорю я.

— Извини, Рэйси, — говорит Вик, точно он забыл. — Хочешь подержать его немножко? — И поворачивается с мягкой улыбкой, как будто дает понять, что не хотел оскорбить мои чувства.

— И все-таки, Вик, — говорит Ленни, — как решишь, что устал, можно и уйти спокойно, а?

— Я об этом подумывал, — отвечает Вик. — На.

И передает мне коробку.

— Дик с Тревом умеют вести дела? — говорит Ленни.

— Конечно.

— Вот это да, — говорит Ленни. — Это здорово. А дочери — что от них проку, верно, Рэйси? Одна головная боль.

Теперь коробку держу я, Джек у меня на коленях. С минуту мы все смотрим в окошко, потом Ленни говорит:

— И все-таки ты запросто можешь уйти на отдых, Вик. Чем ты хуже молоденькой Кэти?

— Она не уходила на отдых, — говорит Винс.

— Ах, вон оно что? — говорит Ленни. — Стало быть, это правда, что ей не надо жить за чужой счет? Знаешь, по-моему, ты здорово проиграл, Бугор, — она ведь небось приманивала клиентов?

Винс ничего не отвечает.

— Небось одна ее юбка стоила шести твоих галстуков?

Винс ничего не отвечает, но его плечи вроде как малость приподнимаются.

— Я слыхал, теперь у нее свои клиенты появились.

Лицо у Ленни все шершавое, красное. Не знаю, может быть, это из-за того, что он когда-то занимался боксом, или он всегда такой был, но с нормальным, гладким лицом я его не помню. Он бросает на меня косой взгляд, и я чувствую себя дураком с этой коробкой на коленях: выпрашивал ее, как ребеночек цацку. Винс говорит:

— Да, не мешало бы остановиться передохнуть.

— Может, поэтому она и не навестила Джека, — говорит Ленни. — Так ему не пришлось узнать, что его внучка стала...

— Она не его внучка, — говорит Винс.

— А как насчет остального?

— Эй, друзья, — говорит Вик, — не забывайте, кого мы везем. — Ему бы свисток на шею.

— Он все равно ничего не слышит, — говорит Ленни, — и не видит тоже. Правда, Бугор другого мнения.

Я снимаю коробку с коленей. Хочу поставить ее на сиденье между Ленни и мной, но там лежит пиджак Винса.

— Смешно сказать, — говорит Ленни, — но если б меня спросили, какой у Винси девиз, я назвал бы «С глаз долой, из сердца вон».

Ленни смотрит, как я вожусь с коробкой. И говорит:

— Чертик в коробочке, а, Рэйси?

Я ставлю коробку на пиджак и слегка разглаживаю материю, чтобы не помять. Винс чуть поправляет зеркальце, глядит, что я там делаю, но я почему-то уверен: пиджака ему не жалко, не об этом он думает. Он не поворачивает зеркальце обратно.

Мы едем дальше молча, хотя Винс как будто собирается что-то ответить. Он все поглядывает на свой пиджак с коробкой. Наконец поднимает голову и наклоняет ее набок, точно желая показать, что его слова не относятся ни к кому в особенности, но если и относятся, то к Ленни. Его голос звучит как-то странно.

— Я всегда думал, что они нас видят, — говорит он. — Всегда думал, что мы их нет, а они нас да.

Рэй

Сюзи кладет фен и пару раз коротко, сильно встряхивает головой, чтобы распушить волосы, и я думаю: нельзя отрицать, что она выглядит лучше, чем в ее возрасте выглядела Кэрол. По отношению к Кэрол думать так не очень-то хорошо и порядочно, хотя это и не важно, потому что она часть Кэрол и что-то от Кэрол есть в ней, мы все — часть друг друга. Нельзя сказать, что, если б мне разрешили начать все заново, я выбрал бы не Кэрол, а Сью, поскольку без Кэрол никакой Сью и не было бы. Зато верно другое: если б я был не я, а молодой парень по имени Энди, и если б я приехал из Австралии, из Сиднея, тогда я влюбился бы в Сью так же, как когда-то влюбился в Кэрол, только сильней. Влюбился бы в собственную дочь.

И еще одно верно: что у них теперь все выходит лучше, легче, быстрее. В наше-то время не до того было — ранец на плечи и ать-два, с песней вперед. Мне бы родиться позже, как Винсу. Но мы с Винсом разные люди. И потом, для меня все равно никто не приберег бы восемнадцатилетнюю Сюзи.

У нее включен транзистор. Мы кружимся, кружимся, вместе с тобой... Она двигает в такт плечами, будто танцует, но сама не встает с места. Я снова стучу в приоткрытую дверь. В первый раз она не услышала, из-за фена и из-за приемника, так что я, наверное, полминуты простоял за порогом с чашкой кофе в руках.

Кэрол пошла в магазин, а Сью укладывает волосы. Субботнее утро. Да и я тоже вот-вот отправлюсь по обычному маршруту: табачная лавка, букмекерская контора, пивная. Чашка кофе нужна для того, чтобы смягчить мой уход, но и для того, чтобы исподтишка подглядеть за дочерью.

Она оглядывается, улыбается, опять встряхивает головой — теперь уже не ради прически, — и я говорю себе, как сказал в первый раз много лет назад, когда она едва вылезла из колясочки: ну и кокетка, откуда только взялось. Она кокетничает с собственным отцом, причем намеренно — стало быть, ей что-то нужно.

Она говорит спасибо, выключает радио, берет у меня чашку и, подув на горячую жидкость, делает быстрый глоток. Потом ставит чашку и начинает расчесывать волосы и косится на меня, этак неодобрительно — чего, мол, от меня ждать, — и говорит: «Опять в „Карету“?» Ответа от меня не требуется, потому что я хожу в бар почти каждый выходной, но она все равно спрашивает, чтобы вывести меня из равновесия, и я снова думаю, что это неспроста. И когда я повторяю нашу старую шутку: «Да ведь „Карета“ сама ко мне не приедет», — она улыбается и хмурится одновременно, и у нее на переносице появляется жесткая складочка, которая наводит меня на мысль, что речь пойдет не о пустяках.

Она сгоняет с лица улыбку и снова отхлебывает кофе. «Погоди минутку». И делает медленный, глубокий вдох. Она Держит кофе на коленях и смотрит в него, свесив волосы, точно загадывает желание, точно молится про себя, и я думаю: ох ты Господи. Едва не говорю это вслух. Мне вспоминается Салли, вспоминается, как Ленни пришел ко мне: «Рэйси, я должен выиграть на бегах, срочно». Я помню имя лошади, которая победила в Кемптоне: Отважный Пират, одиннадцать к двум. Сюзи поднимает глаза. Она умеет читать на моем лице, как на доске объявлений.

«Нет, это не то, — говорит она чуть ли не со смешком, чуть ли не с облегчением. — Не то, другое».

Потом она похлопывает по своей кровати, чтобы я сел, — кровать у нее узенькая, она спит в ней лет с шести.

«Он ищет свои корни», — говорит она.

«А чего их искать-то, коли они дома», — отвечает Кэрол.

«Да нет, своих предков. Хочет выяснить свое происхождение, — говорит она. — Проследить свой род, узнать, откуда он вышел. Многие из них это делают, если уж попадут сюда».

Все ищут свои корни.

И это очень удачно, что его род пошел из какого-то поселка на дальней окраине Сомерсета, потому что заодно они могут славно отдохнуть, прогуляться по Западной Англии. Могут включить в свой маршрут Стоунхендж, собор в Солсбери, Чеддарское ущелье и все остальные места, на которые интересно поглазеть австралийцу. С палаткой и стареньким «фордом» легко подцепить подружку. Ему повезло, что сейчас лето, ее первый год в колледже, да и времена меняются — длинные волосы, короткие юбочки, девчонки с парнями на равных. Вот она в чем, причина, и нечего полоскать мозги насчет чьего-то там происхождения: уверен, что им чихать, найдут они эту Навозную Кучку, откуда он родом, или нет, им лишь бы вдвоем на траве-мураве поваляться.

Мы никогда не согласились бы, если б не эти его чертовы корни.

Но нам пришлось дать разрешение, потому что так уж нынче принято, и неважно, что сказали бы в подобном случае наши собственные родители.

Так не бывает, чтоб всем все доставалось, правда, Рэйси? Но-о, родимая! Я вижу, Дейзи Диксон уж окрутили.

Но когда они уехали, я желал им только хорошего. Мне хотелось быть на их месте. Я думал, как они едут по Англии. Гэмпшир, Уилтшир, Сомерсет, по холмам, по лесам, за тридевять земель. Представлял, как они разбивают палатку и ложатся там рядышком, а кругом пахнет травой и от ночи их отделяет только легкое полотно. Уж я-то мог бы порассказать тебе, девочка, о ночевках под звездами! В пустыне ночью запросто задницу отморозишь. И еще — было это на самом деле или нет, но я не мог не представлять себе, как они находят где-то укромное кладбище, тишина да зелень, и читают надписи на могильных камнях.

Я лично пустился в странствия и поглядел мир, если так можно сказать, только благодаря войне. Но вот вам он, который добрался до Сомерсета аж из самого Сиднея, и вот вам она, которая отправилась с ним, и вот я, который до сих пор живет в Бермондси, до сих пор торчит на отцовском подворье на радость Чарли Диксону. Пивная, букмекерская, автобус в Блэкфрайарс. И Кэрол за пятнадцать лет никуда не вывозил.

«Спорим, у них машина сломается?» — говорю я.

«Спорим, она приедет беременная?» — говорит она.

Лицо у нее кислое, сердитое, словно это я виноват, это меня надо будет ругать в случае чего, потому что не она ведь первая ей разрешила.

Оно и правда — эй вы, парочка, взяли бы да сбежали без предупреждения!

Не знаю, что было сначала: то ли ее дочь выросла и стала получать много всякого, чего ей не досталось, и тогда она решила, что сделала неправильный выбор, то ли она и раньше так думала, но загнала эту мысль подальше, чтобы вырастить Сью. Ей было сорок, почти сорок один. Она не хотела второго ребенка, куда там. Мне кажется, она и Сью-то не хотела. Сюзи была для меня. Иногда я вспоминаю об Эми и думаю: нет на свете справедливости.

«Ну что, спорим, Счастливчик Джонсон? — говорит она. — Рискнешь монетой?»

***

Она снова отпивает кофе, складочка на переносице никуда не делась, и я думаю: если у нее в печке и впрямь не сидит пирожок, тогда в чем тут штука и почему ей так трудно найти слова? И вдруг меня как будто лягают изнутри, и я чуть не подскакиваю прямо здесь, на кровати, потому что все сразу становится ясно как день — надо было догадаться гораздо раньше, дурень я, дурень, и она видит, что я все понял, поскольку сразу начинает говорить, точно я дал ей зеленую улицу. Сверкает на меня своими карими глазами, как она умеет, и говорит: «Пап».

Она говорит, что зимой Энди возвращается в Сидней и она хочет улететь с ним, чтобы вместе жить там. Хочет насовсем переехать в Австралию.

Вот я и влип. Дай им палец. Сначала они едут в Сомерсет, а потом улетают в Австралию. Я думаю: сегодня как сяду в «Карету», так и не слезу.

Она кладет ладонь мне на руку и сжимает ее, точно хочет сказать, что сейчас, пускай на одну минуту, это касается только нас с ней — ее дружок Энди временно за бортом, — и мы одни должны решить, что будет дальше. Как будто запрети я ей, и она послушается.

Но я могу сказать что угодно, только не то, что на моем месте сказала бы Кэрол: «Нет, девочка. Нет и еще раз нет». И я говорю: «Разве твой дом не здесь?», хотя прекрасно понимаю, что толку в этих словах мало, потому что в случае чего она всегда может сказать: «Мне уже восемнадцать, и я сама за себя отвечаю». Но она не говорит этого, а просто смотрит на меня взглядом человека, который мог бы это сказать.

«А как же колледж?» — говорю я. И это, между прочим, не такой уж пустяк — не такой уж пустяк, что дочка Рэя Джонсона ходит в университет и собирается стать учительницей. Моему старику было бы чем гордиться.

«В Австралии тоже есть университеты, — говорит она. — И учителя тоже». И смотрит на меня, точно готова продолжать спор на эту тему, если мне хочется, потому что знает: никто не сказал бы, что она всю жизнь берет с меня пример. У нее это всегда было больное место, хотя больше мы этого вопроса не поднимаем: ей давно стало казаться, что лапка у нее неудачник, что я мог бы найти своим мозгам, про которые все твердят, лучшее применение.

«У Рэйси мозги дай Бог каждому, — говаривал Джек, — у Рэйси котелок варит».

Да, папка, ты мог бы придумать что-нибудь получше своей скучной конторы.

Но у меня ведь не только контора, а еще и букмекерская. Я еще и играю на скачках.

«Ты же ничего не знаешь про эту Австралию», — говорю я.

«Велика беда, — отвечает она. — Энди мне все покажет». И морщится, потому что старалась не упоминать его имени.

«Оно конечно, — говорю я. — Только сначала я ему покажу».

На ее лице вспыхивают одновременно и обида, и удивление, и ярость, потому что это нечестно, недостойно, это не я. Угрожать расправой. С моими-то мозгами, с моей конституцией. А я ведь никогда не говорил, что Энди мне не нравится. Наоборот, он мне симпатичен, этот шустряк.

Ее лицо горит, глаза сверкают, но потом она круто меняет курс — она у меня не дурочка — и вся становится такой мягкой, покорной.

И я думаю: это справедливо, что она выглядит лучше, чем ее мать в восемнадцать лет, потому что все в мире движется к лучшему, да-да, ведь так и должно быть, и никто не виноват, что они рождаются слишком рано. Правда, я никогда не видел Кэрол в восемнадцать лет, тогда я был в армии. И, стало быть, почем я знаю? Но все равно, факт есть факт, — я никогда не говорил этого Сью, хотя сейчас, может быть, как раз пора: мне нравилась старшая сестра ее матери.

Мне всегда нравилась твоя тетка Дейзи.

«Ну и что тебе предлагает твой Энди? — говорю я. — Что он может предложить?»

Я представляю, как они едут по Австралии на джипе.

Но тут Кэрол возвращается из магазина. Мы слышим, как хлопает дверь и стукаются об пол тяжелые сумки. В обычную субботу я уже успел бы поставить в тройном одинаре и теперь сидел бы в «Карете», потягивая первый стакан.

И начинается — тут уж и мне, и Сюзи влетает по первое число. Потому что это все я виноват, говорит Кэрол, это меня надо ругать, точно Сью и впрямь принесла нам в подоле. Так что мне приходится взять сторону Сью, чтобы защититься самому, я вынужден отстаивать то, чего не хочу отстаивать. Наверное, Сью на это и рассчитывала. Но толку с этого все равно чуть, я ведь вижу: они спорят между собой, это поединок между ними. А я вроде столба посередине, за который каждая норовит спрятаться. Они продолжают наскакивать друг на друга до конца выходных, как две кошки, и наконец я уже совсем дурею и перестаю соображать нормально и думаю: я прожил с ними восемнадцать лет, но так и не научился их понимать. Приходит момент, когда вместо Сью или Кэрол я вижу только задницу Дюка.

***

Я поставил тридцать фунтов на жеребца по кличке Серебряный Лорд, аутсайдера в пятерке. Тридцать фунтов, в шестьдесят пятом году. Я никому не сказал, а сам подумал: если он выиграет, значит, она едет, причем на свои деньги. А откуда еще было их взять? Но, наверное, про себя я уже все решил, потому что не собирался выбрасывать на ветер целую тридцатку. Ведь иногда ты учитываешь и то, в какой форме лошадь, и состояние дорожки, и вообще каждую мелочь, а иногда просто нутром чуешь, просто видишь знаки.

Не всем, понятно, дано их видеть, но на то я и Счастливчик Джонсон.

Хотя и на меня бывает проруха.

Я думаю: я ставлю на кон судьбу Сюзи, играю против того, чего хочу сам, но где-то в глубине моего сознания брезжит и другая смутная мысль, которую мне не удается прогнать, — наверно, эта же мысль приходила на ум и Сью, и даже Кэрол. А мысль такая: если Сью здесь не будет, если она уедет в далекие края, где мы не сможем с ней видеться, то у нас с Кэрол появится шанс наладить жизнь по-новому.

Он финиширует первым, обойдя второго на полкорпуса; это означает выигрыш двенадцать к одному, и, когда матери нет дома, я сую ей деньги — триста шестьдесят монет. И говорю: «Смотри не проболтайся». А потом: «Это тебе на дорогу. Трать, если надо будет». Я не собирался объяснять ей, откуда я их добыл, но после подумал, что ей и так все ясно. И сказал: «Серебряный Лорд, Чепстоу. Полкорпуса».

Потом заявляется Шустряк Энди, потолковать с нами на прощанье, и Сью сидит рядом с ним, обхватив руками колени. Он говорит, что они решили окончательно, сомнений больше нет, и обещает позаботиться о Сью. Говорит, что теперь, когда нашел свои корни, он наконец-то чувствует себя в своей тарелке — правда, его афганская куртка не очень-то вяжется с этим заявлением. Говорит, что благодаря всему этому, и Сью в особенности, он стал гораздо уверенней в своих силах. На лбу у него такая морщинка, как бывает у людей, все время проводящих на солнце. Мне хочется ударить его. Хочется схватить этого мерзавца за плечи и встряхнуть как следует.

Кэрол выходит из комнаты. Слышно, как хлопает дверь в кухню. Мы молчим, потом он говорит: «Спасибо, мистер Джонсон. Лошадка не подвела, а?» Я гляжу на Сью, она закусывает губу и опускает глаза. Энди улыбается как дурак. Тогда я встаю и иду к Кэрол.

Она больше не сердится, она плачет, закрыв лицо рукой. Похоже, весь ее последний порох ушел на этот хлопок дверью. Она стоит у раковины и плачет. Потом говорит: «Если она уедет, я ее видеть больше не хочу, понятно?» Но в ее словах нет злобы, она как будто просит о чем-то.

Я обнимаю ее. Для сорокалетней она еще очень даже в форме, ребра прощупываются. Будь я повыше, она уткнулась бы мне лицом в грудь, а я поцеловал бы ее в волосы. Точно она мне вторая дочь. Она и была всегда папиной дочкой, слушалась Чарли. Замуж за меня вышла ради него.

«Ты ее не остановишь, — говорю я. — Ей уже восемнадцать».

«А мне уже нет», — отвечает она.

И только тут я понял, что она боролась не против того, чтобы Сью ехала на край света и начинала там новую жизнь. Она просто ревновала.

***

Я старался сделать как лучше, старался наладить для нас лучшую жизнь. Даже на бегах играть бросил. Решил, что пока воздержусь.

Но ничего у меня не вышло. Хотя, может, и вышло бы, не умри вдруг в том же декабре ее отец. Как говорится, пришла беда — отворяй ворота. Упал с крыши — снимал там чугунные кровельные желоба — и разбил голову. Мгновенная смерть. Чарли Диксон, сбор и продажа металлолома.

Не скажу, что у меня было предчувствие, что я видел знаки, но и она после этого свободней не стала. Наоборот.

Я спал в старой кровати Сью — точнее, не спал. Рано уходил на работу. Завтракал на Смитфилде.

Потом, однажды в апреле, я увидел знак. А можно сказать и по-другому: мне надоело воздержание, во всех смыслах. Если удалось один раз, почему не повторить снова. Сто фунтов. Столько можно было потратить за три месяца нормальной игры. И как-то субботним утром в магазин отправился я. А когда пришел обратно, напевал песенку. Если я ни в кого не влюблен и дорога зовет... Я посмотрел ей в лицо, точно явился обрадовать, сообщить, что весна наступила. И сказал: «Хочешь, покажу кое-что — там, на улице?»


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15