Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Северная война и шведское нашествие на Россию

ModernLib.Net / История / Тарле Евгений Викторович / Северная война и шведское нашествие на Россию - Чтение (стр. 9)
Автор: Тарле Евгений Викторович
Жанр: История

 

 


      Август имел дерзость, желая всеми мерами угодить Карлу XII, предложить царю отдать шведских пленных, но не в виде размена пленными, а просто отправить их в Швецию, причем русские пленные должны по-прежнему оставаться в шведском плену. Русский ответ гласил, что царь многократно предлагал Карлу XII размен пленными, но ответа не было. "Но чтоб его царскому величеству собственных своих людей в пленении оставить, а его королевского величества пленных разменить, того не может от него требовано быти, ибо тем бы все его люди были оскорблены и охоты к доброй службе лишены".
      Эта невероятная выходка Карла, не отвечающего Петру никогда непосредственно на предложения размена и предъявляющего через трепещущего Августа столь неслыханное требование, бросает яркий свет на всю ситуацию. Карл XII считал, очевидно, и мы это знаем точно, что вопрос о победоносном для него конце войны уже по сути дела решен. А поэтому не пристало ему, победителю, сколько-нибудь считаться с общепринятыми правилами: Петр все равно пойдет на какие угодно унижения и уступки, другого объяснения нет.
      В России поспешно готовились уже тогда, весной 1706 г., к вторжению врага в русские пределы. Врагов ждали в Минске, Смоленске, Брянске. Но ждали и на Украине. "Iзволте осторожность iметь о Киеве, куда [как мы думаем] не без намерения неприятелского будет",- писал царь Головину 15 марта 1706 г. Курляндию решено было бросить, взорвав укрепленные места, а вооружить Смоленск, Полоцк, Великие Луки, куда свозить шведские (взятые у неприятеля) пушки{102}.
      24
      После поражения саксонско-польских войск при Фрауштадте и окончательного бегства Августа в Краков с его телохранителями, к роли которых он свел конницу, им уведенную из русского гарнизона, блокированного в Гродно, - этому гарнизону стала грозить капитуляция. В середине января Карл, внезапно покинувший Блонье (близ Варшавы), явился к Гродно. Он перешел через Неман в трех-четырех километрах к северу от Ковно, и переведенная им шведская армия стала недалеко от города. У Карла было в тот момент до 20 тыс. человек. Осмотр местности заставил короля даже и не пытаться взять город штурмом. Но и на тесную блокаду сил у шведов не хватило, тем более, что продовольствия достаточного не было, обоз по обыкновении" был организован слабо, и уже через 5-6 дней пришлось отодвигаться постепенно от Гродно только потому, что нужно было искать более снабженные запасами деревни, хотя военный интерес требовал, напротив, тесного обложения крепости. О бомбардировке, сколько-нибудь упорной и действенной, речи быть не могло. Как всегда, шведская конница и пехота были на большой высоте, но артиллерия недостаточно могущественна. Петр торопил Огильви, считая, что спасение запертой русской армии в Гродно всецело зависит от выхода без боя из города и .присоединения ее к армии, стоявшей в Минске.
      Еще до того, как измена Августа II оставила неожиданно русских одних, без всякой помощи со стороны каких-либо "союзников", Петр никаких иллюзий после Фрауштадта уже не питал: "... такой жестокой случай учинился (о саксонцах. Е. Т.), чрез которой вся война на однех нас обрушается...", "уже вся война на нас однех будет"{103} , - не перестает он повторять в своих письмах и указах.
      Готовя армию в Белоруссии, Петр принимал меры и против очень возможного вторжения неприятеля дальше, в Смоленщину. Летят приказы о том, чтобы от Смоленска до Брянска через леса и "до тех мест, где великие поля и степи придут" делать засеку на 150 шагов шириной; сооружать на дорогах равелины с палисадами и иными укреплениями; наконец, готовить и местное население, "чтоб у мужикоф, у которых есть ружье, приказные их знали; також косы, насадя прямо, и рогатины имели, и готовы были для караулоф и обороны"{104}.
      Удостоверившись в том, что на Августа и саксонцев надежда плоха, Петр приказал всем русским войскам уходить из гродненской области. "Уже на саксонские войска надеетца невозможно: хотя б i пришли, то паки побегут i наших пропасть оставят (но мы зело благодарны будем i тому, чтоб Реiншилда там удерживоли i сюды iтить мешали)", - пишет он барону Огильви 2 марта 1706 г.
      Уходить и уходить, уничтожая свою артиллерию, если она затрудняет и замедляет уход. Сильно озабочен Петр, но не теряет надежды на лучшее будущее и, как всегда, выражается в своих коротеньких записочках с своеобразным юмором. Намекая на приближение так называемой по церковному "субботы о воскресшем Лазаре", царь пишет Апраксину, негодуя на подведших его своей трусостью саксонцев: "О здешнем писать нечего после баталии саксонских безделников... толко мы с приближающимся Лазорем купно во адской сей горести живы; дай, боже, воскреснуть с ним"{105}.
      В истории "гродненского дела" необыкновенно ясно выступают характерные черты всех дополтавских военных действий обоих противников.
      Огильви решительно, как сказано выше, разошелся с Петром и в начале гродненской операции в сентябре 1705 г., когда он не советовал вводить армию в Гродно, и в марте 1706 г., когда, напротив, противился ее выходу.
      Дело было в том, что Огильви с самого начала своей службы в России считал, что русские военные силы должно наиболее целесообразно употребить в дело не в Польше, а в Лифляндии и Ингерманландии, где и укрепиться на новозавоеванных местах. И Петр послушался бы его, если бы он так же не понимал Карла XII, как его не понимал или в данном случае не хотел понять генерал Огильви. С точки зрения обыденной, конечно, можно было предполагать, что шведский король не станет вдаваться в далекие приключения, пока Ингрия вся, а Ливония на занята неприятелем, и, следовательно, здесь, в Прибалтике, и решится война. Поэтому никакой гродненской армии не нужно, а следует всю армию Шереметева перебросить к Риге, Ревелю, Петербургу, особенно теперь, осенью 1705 г., когда в русские руки перешли такие ценные опорные пункты, как Митава и Бауск. Но Петр, сопоставляя все свои сведения о Карле XII, о свойствах его полководческого дара, о его военных движениях, о его отзывах, касающихся русской армии, знал твердо, что Карл XII сделает именно то, чего никто на его месте не сделает, и будет рисоваться своим полным пренебрежением к русским вооруженным силам, воюющим на балтийских берегах. Петр знал, что высокомерная фраза Карла, что он вернет себе Прибалтику в Москве, может быть, обличает самопревознесение, но что эти слова не пустое, чисто словесное бахвальство, и что шведский король рано или поздно непременно приступит к реализации своей программы и пойдет на Москву, и что именно поэтому он стоит в Польше. Он будет стоять там или в другом государстве Августа - в курфюршестве саксонском, пока не заберет их в руки, и лишь тогда выйдет из Польши, но, быть может, не затем, чтобы идти в Ливонию или Ингрию, а затем, чтобы идти на Москву. Следовательно, и русским до последней крайности нужно держаться в Польше, чтобы задерживать врага подальше от своих границ. И в конце 1705 г. наиболее выгодным и менее опасным способом сделать это казалось создание укрепленного гродненского лагеря. Но когда Август увел лучшие полки из Гродно, а затем его саксонцы позорно были разбиты при Фрауштадте и когда Карл XII совершил свой неожиданный поход (1706 г.) от Варшавы к Неману и стал под Гродно, тогда нужно было, ничуть не отказываясь от основной цели, задерживать Карла в Польше, вывести гродненскую армию из грозившего ей окружения и стать в Литве по деревням и городам, загораживая шведам возможное с их стороны движение в Белоруссию и к русским пределам. А Огильви и тут не понял, о чем идет дело, и все толковал, что пострадает престиж, если покинуть Гродно. Фельдмаршал Огильви вначале пользовался доверием, ему давали очень ответственные поручения, как очень опытному, дельному, поддерживающему порядок и дисциплину боевому генералу, но Петра раздражало упрямство и склонность к проведению своих планов, с которыми он бывал не согласен{106}. Однажды Петра просто взорвала выходка Огильви, который нарушил тесную блокаду Риги, дозволив Репнину пропустить в Ригу товар (лес), и на оправдания Аникиты Ивановича ссылкой на Огильви Петр написал: "Сегодня получил я ведомость о вашем толь худом поступке, за чьто можешь шеею заплатить... Но ты пишешь, что Огилвi тебе велел. Но я так пишу: хотя б i ангел, не точию (не то, что - Е. Т.) сей дерзновенник i досадитель велел бы, но тебе не довлело бы сего чинить"{107}. Таким "дерзновенником и досадителем" Огильви, по-видимому, оказался и в гродненском деле.
      25
      Петр категорически приказал Огильви немедленно уходить. из Гродно.
      Русская армия, вышедшая в конце марта из Гродно, шла на Берестье, Минск, Киев. А Карл, потеряв из-за разлива рек почти целую неделю, погнался за русскими не по той дороге, по которой они пошли, но параллельно, на Слоним и Пинск. Битвы с ушедшей из Гродно русской армией, которую искал Карл, так и не произошло, и дело ограничилось мелким столкновением, когда шведы уже вошли в Пинск.
      Мазепа по приказу Петра выслал отряд казачьих войск навстречу направлявшейся на Волынь и дальше к Киеву русской армии для ее поддержки и усиления. Но и с этими войсками встречи и крупных столкновений у шведов не было, кроме разве боя у местечка Клецка, недалеко от местечка Ляховичей к востоку от Минска. Здесь теснимый шведами полковник Переяславского полка Мирович и вышедший к нему на выручку по приказу Мазепы из Минска воевода С. П. Неплюев и другой украинский (Миргородский) полковник Апостол потерпели поражение от шведов (19 апреля 1706 г.) и отступили к г. Слуцку. Общие силы Неплюева, Апостола и Мировича были невелики, а натолкнулись они, обманутые ложным указанием Мазепы, на значительные шведские силы с Карлом XII во главе. Неплюев потом оправдывался тем, что Мазепа его уверил, будто шведов около Ляховичей всего 4 тыс. и что Карл будто бы уже повернул обратно в Гродно. Сознательно ли тут действовал Мазепа (уже в глубокой тайне готовивший измену), или ошибся неумышленно - этого мы не знаем{108}. Мировича выручить не удалось, и ляховячское укрепление сдалось шведам. Неясно также, чем объясняется более чем подозрительное поведение в бою миргородского полковника Апостола, который в 1708 г. оказался, как увидим, одним из главных мазепинцев (правда, перешедший вскоре обратно в русский стан). Клецкая победа не имела никаких выгодных для шведского короля стратегических результатов. Зайдя глубоко в пинские болота, Карл прекратил дальнейшую, ставшую совершенно бесперспективной, погоню за Огильви.
      Русские показания о битве при Клецке можно дополнить шведскими. Нордберг говорит, что русские защищались храбро, но были разбиты и спаслись немногие. Нордберг дает неверное указание, что в числе убитых был сам полковник Апостол, а "генерал" Неплюев был ранен. Командовал шведами генерал Крейц. С обычным у него в таких случаях нескрываемым удовольствием капеллан Нордберг пишет, что шведы прикончили всех раненых русских, попавших в их руки уже после сражения. Особое восхищение в этом благочестивом святителе церкви лютеранской вызывает то, как шведам ловко удалось разгадать одну русскую хитрость: "Шведы убили всех, кого они могли догнать... они преследовали (русских. - Е. Т.) с полмили, до леса. Они бы даже пошли дальше, но г. Крейц, получивший только что известие, что казаки сделали в этот день три вылазки из Ляховичей, отозвал своих людей. Возвращаясь, кавалеристы заметили, что между теми (русскими ранеными. - Е. Т.), которые лежали на земле, некоторые лишь притворялись мертвыми. Это обнаружили, - и не ускользнул от смерти ни один человек из них". 2 мая сдалась и "крепость" Ляховичи. Карл XII прибыл лично в Клецк и в Ляховичи, очень похвалил Крейца за победу, но вернулся в Пинск. Дальше идти было нельзя. Только в Пинске король сообразил, что он без всякой пользы теряет тут, в пинских лесах и болотах, своих людей и время. В Пинске он сказал приору местного иезуитского монастыря, что "те, кто ему посоветовал идти этой дорогой, чтобы проникнуть в Волынь, не имели понятия об этих областях и что они его обманули"{109}.
      Выход, русской армии из Гродно и затем быстрая и благополучная ее переброска в русские пределы были уже сами по себе большим военным достижением Петра. Но даже и он не мог предполагать еще 31 марта 1706 г., когда Огильви с армией ушел из Гродно и окрестностей, что сам Карл постарается превратить эту ускользнувшую от него победу в нечто настолько вредное для шведской армии и что последствия этой русской гродненской операции приведут временно к большому ослаблению шведов и сильно отсрочат очередное предприятие Карла XII вторжение в Саксонию, а тем самым и вторжение в Россию.
      Дело в том, что Карл ни за что не хотел примириться с тем, что ему не удалось ничего поделать с совсем уже казалось попавшей в безвыходное положение русской армией. И он пустился в погоню за ней. После упомянутой битвы при Клецке Карл шел лесами и топями Литвы, шел по белорусскому Полесью, теряя людей, теряя орудия, подвергая страшному разорению край, сжигая деревни, свирепствуя так, что даже ко времени похода 1708 г. Полесье еще не оправилось (это мы знаем документально) от этого неистового разорения. Королю хотелось во что бы то ни стало догнать и разбить ушедшую русскую армию. Измучив вконец своих людей, потеряв немало пушек в невылазных болотах, он все-таки русских не догнал и со своими голодными солдатами и заморенными лошадьми, потопив много шведских солдат в белорусских топях, он дошел до Пинска и тут оказался буквально окруженным морем разлившихся в весеннее половодье рек и ручьев. Тут он взобрался на колокольню иезуитского монастыря, посмотрел на беспредельное водное пространство и, "улыбнувшись" (с почтением пишет его верный бард и оруженосец Адлерфельд), заявил: "дальше нельзя". Целый месяц длилась эта неудачная, необычайно тяжкая для войска погоня. Началось долгое возвращение с отклонениями, блужданиями, остановками и дальнейшим разорением Полесья и Литвы. Карл, не достигнув той цели, которую он себе поставил, занялся другой задачей: он пожелал, раз уже его занесло в эти места, поддержать своего ставленника Станислава Лещинского. Для этого он разорял и неистово грабил имения приверженцев Августа - Радзивиллов, Вишневецких и др. Его солдаты, впрочем, наголодавшись в первые два месяца похода, не очень разбирались в тонкостях политики польских группировок и обнаруживали в этом смысле полное беспристрастие, так что, ограбив врагов Станислава, они принялись грабить врагов Августа. Только в июне окончилось это предприятие.
      Неудачная шведская погоня за ушедшей из Гродно армией и жестокое разорение шведами Литвы и Белоруссии касаются русских интересов с двух точек зрения: во-первых, была дана отсрочка в несколько месяцев для подготовки к обороне при неизбежном будущем шведском нашествии; во-вторых, разорение Литвы и Полесья сказалось через два года, в 1708 г., более вредно для самих же шведов, чем для русских, которые менее зависели тогда в продовольственном отношении от ресурсов местного населения, чем шведы в те месяцы, когда Карл тщетно ждал Левенгаупта с его обозом.
      26
      Всю осень 1706 г. Август II, совсем бессильный против Карла, так как не только его новые подданные поляки, но и наследственные - саксонцы никак не могли держаться против войск Карла XII, не переставал "просить" царя через своего генерала Арнштедта дать ему, Августу, денег{110}.
      "Королевское величество зело скучает о денгах и со слезами наодине у меня просил, понеже так обнищал, пришло так, что есть нечего",- пишет Меншиков царю 26 сентября 1706 г. Август и дальше продолжает "скучать о деньгах" почти до ноября, когда не только русские узнали об Альтранштадтском мире, но уже и все "подлинные ведомости", все "договорных статей списки" попали в руки Меншикова и были им пересланы 28 ноября 1706 г. царю{111}. В середине октября приближенный Августа генерал Арнштедт продолжал шантажировать Петра намеками и угрозами о том, что Август уступит Польшу Лещинскому и заключит с Карлом мир. На него, Арнштедта, "поистине пророческий дух нашел", - пишет он царю, и этот пророческий дух пророчит, что если королю Августу не дадут немедленно денег, то он перебежит к Карлу: "понеже при нынешних состояниях его королевское величество не может долго терпеть и из двух зол меньшее изберет", и наступят такие печальные перемены, что и миллионами субсидий ("спомощи") нельзя будет исправить, а пока требуется всего несколько сот тысяч. Пророческий дух, вероятно, подсказал саксонскому генералу, что Август уже согласен на мир, но этого сообщать не следовало, пока от царя еще могло что-нибудь перепасть.
      Несмотря на все слухи, и именно под впечатлением этих настойчивых выпрашиваний денег Петр не подозревал такого бесцеремонного обмана и коварства. И Шафиров тоже не ждал, и когда, сидя в Смоленске, получил в первых числах декабря из Вильны от почтмейстера известия "о нечаянном миру короля полского с шведом", то "было оным не поверил" и считал сначала, что это ложный слух, распускаемый неприятелем{112}.
      Но примирение Августа с шведами, т. е. полное подчинение Августа Карлу XII, было совершенно неотвратимо. Даже замечательная по искусству и доблести русских победа под Калишем не "успокоила" Августа настолько, чтобы предотвратить его измену и подчинение всем шведским требованиям.
      Единственным большим политическим результатом этого весеннего и летнего похода Карла в глубь Литвы и Полесья польской Белоруссии в 1706 г. должно было бы признать то, что Август окончательно убедился в необходимости поскорее сдаваться шведам на капитуляцию. Правда, этого результата шведский король мог бы достигнуть и несравненно более дешевой ценой вскоре после Фрауштадта. Во всяком случае неистовые грабежи, поджоги деревень, избиения жителей, которым шведская солдатчина с повеления Карла подвергала белорусские и литовские имения магнатов и даже простых шляхтичей, виновных только в том, что они не признавали Станислава Лещинского, произвели поистине терроризирующее действие в Литве и Польше. Приверженцы Августа отшатнулись от него, боясь жестоких шведских репрессий. Немногие оставшиеся на его стороне притаились и молчали. При этих-то условиях Карл XII вторгся в Саксонию, занял Лейпциг, Дрезден, расположил свою армию в центре страны и стал грозить Августу лишением уже не только польской королевской, но и курфюрстской саксонской короны.
      Август пошел на мир, налеред решив принять все условия, какие пожелает поставить его беспощадный противник.
      13 октября по русскому стилю (14-го по шведскому) 1706 г, между уполномоченными Августа - Пфингстеном и Имгофом, с одной стороны, и представителями Карла XII - графом Пипером и Хермелином, с другой стороны, были подписаны условия мира в местечке Альтранштадте (недалеко от Лейпцига), где находилась главная шведская квартира. Условия договора, в которых непосредственно была заинтересована Россия, были таковы: Август II отказывается от польской короны и признает польским королем Станислава Лещинского. Союз Польши с Россией и все союзы Августа с кем бы то ни было против Швеции уничтожаются. Шведская армия временно остается в Саксонии, где и содержится насчет саксонской казны. Русские войска, присланные в помощь Августу и находящиеся во власти Августа, отдаются шведам в качестве военнопленных. Содержавшийся в саксонском замке под арестом (с 23 декабря 1705 г.) Паткуль передается в руки шведов.
      Август пошел на все, лишь бы сохранить за собой Саксонию. Карл XII не отказал себе даже в своеобразном удовольствии: он приказал Августу написать Станиславу Лещинскому поздравление с благополучным вступлением на престол (откуда самого Августа только что окончательно прогнал). Август и поздравление написал. Он умолял лишь об одном: чтобы Карл держал дело некоторое время в секрете, так как он, Август, находился в это время при большой армии Меншикова, и если бы русские узнали об этом альтранштадтском предательстве, то, конечно. Августу пришлось бы отправиться не в Дрезден, а в Москву. Карл согласился подождать, пока Август благополучно выберется подальше от Меншикова.
      Окружение Карла не скрывало своего ликования по тому поводу, что так ловко удалось обмануть русских. Приведем, например, найденный в 1910 г. и опубликованный документ, исходящий от Станислава Понятовского.
      Станислав Понятовский, краковский каштелян, перешедший на шведскую службу, состоял неотлучным адъютантом при Карле XII во время саксонского, а потом русского походов Карла. Понятовский, командовавший отрядом поляков, присягнувших Лещинскому, очень одобряет подлейшее поведение Августа, который еще во время битвы при Калише с жаром уверял Меншикова в верности союзу с Россией, а затем "ускользнул от русской кампании раньше, чем они проведали об (уже заключенном в Альтранштадте) мирном договоре", явился к шведам и "был принят с распростертыми объятиями". Понятовскому очень нравится эта ловкость Августа!{113} Несравненно меньше ему понравилась впоследствии расторопность и быстрота соображения Августа, когда тот после Полтавы мгновенно вошел в Польшу, откуда Станислав Лещинский поспешил немедленно убраться.
      Уже изменив союзу с Россией, Август, не смея признаться и боясь, что будет схвачен Меншиковым, допустил, что саксонский отряд участвовал в битве, которую дал шведам Меншиков.
      18 октября 1706 г. русские войска под начальством Меншикова напали на стоявший у Калиша большой шведско-польский отряд. По донесению Меншикова царю, шведов было 8 тыс., а поляков - 20 тыс. Русская победа была полнейшая. Меншиков пишет о 5 тыс. павших на поле боя шведов и 1 тыс. поляков. Такую непропорциональность потерь Меншиков не объясняет, но мы знаем из очень многих показаний; что поляки довольно неохотно бились за Станислава Лещинского, почти никому не известного и навязанного им исключительно по внезапной фантазии Карла XII. Многие поляка разбегались во все стороны, едва начиналась битва, и ускользали из-под надзора своих шведских "союзников". Так или иначе, оставляя в стороне вопрос о полной точности цифровых показаний Меншикова, это большое сражение следует признать выдающимся подвигом русских войск, потому что хотя и у Меншикова были польские части, состоявшие из приверженцев Августа, но в общем их боеспособность и степень воодушевления едва ли были на очень большой высоте. Магнаты и их приверженцы, из которых одни стояли на стороне Августа, а другие на стороне шведов, окончательно сбивали с толку польских горожан, не говоря уже о порабощенной, совсем далекой от этих вопросов крестьянской массе.
      Но для шведов калишское поражение, нанесенное им Меншиковым, было очень чувствительной военной и моральной неудачей. Это был полный разгром после трехчасовой "регулярной баталии", причем сам главнокомандующий генерал Мардефельд был взят в плен{114}.
      Уже изменив Петру и рабски выполняя все распоряжения своего повелителя Карла XII, Август нагло требовал, чтобы Петр отпустил взятых Меншиковым в плен под Калишем шведов. Победа была одержана исключительно русскими - сам Август находился, как всегда, далеко от поля битвы, - но в письме к Петру он до курьеза лживо говорит о калишской "виктории", как о такой, где Меншиков "помогал"{115}. Мало того: по явному наущению Карла он требует выдачи ему пленных шведов, грозя в случае отказа уничтожить свой союз с Петром. Он это пишет, уже не только уничтожив свой союз с царем, но заключив мирный договор с Карлом XII и став покорнейшим слугой и вассалом Карла. Все это Август заявляет в надежде, что Петр еще не знает об его коварной измене и постыдной капитуляции{116}.
      Туго и медленно шли тогда даже самые важные и самые радостные новости, такие, которые правительству хотелось скорее всего сообщить населению. Достаточно сказать, что даже первое радостное сообщение о "великодивной победе над неприятелем" при Калише, случившейся 18 октября 1706 г., пришло в Москву лишь 12 ноября{117}. Сильно обрадован был царь русской победой над шведами под Калишем: "Которою радостию вам (sic. - Е. Т.) поздравляю и веема желаю, дабы господь бог наивящее смирил сих гордых неприятелей", - писал Петр Шафирову и приказывал ему дипломатически стараться использовать впечатление: "О сем с посланниками разговорись и объяви им пространно о той баталии, и какой от них получишь ответ, о том немедленно к нам отпиши"{118}. Если так задерживались подобные радостные реляции, то подавно никто не торопился пересылать известия печальные и тревожные, а уж чего тревожнее была новость ("новизна") о капитуляции саксонского союзника, т. е. о мирном договоре Августа с Карлом XII в Альтрапштадте. Даже царь и его ближайшие сотрудники узнали о тщательно скрывшемся от них поступке Августа с опозданием.
      Приходилось считаться отныне с тем, что измена Августа снизила все значение калишской русской победы и что приблизилась опасность шведского вторжения. Петр решил искать посредничества Англии, если бы даже пришлось за это заплатить заключением союза с нею.
      И немедленно он дает полномочную грамоту Андрею Артамоновичу Матвееву для заключения "договора и союза" с Англией{119}. Момент казался благоприятным. Петр считал, что подобной по размерам победы над шведами русские еще никогда не одерживали, и не переставал всюду рассылать "зело радостную ведомость о бывшей счастливой победе над шведами, какой никогда еще прежде .не бывало". И спешит особо уведомить герцога Мальборо: "К Малбруху послать", - гласит "заметка" Петра в конце декабря 1706 г.
      27
      Союз с Англией казался Петру после успехов Карла в Польше и Саксонии делом серьезным в высшей степени и неотложным. Уже в конце октября 1706 г. Шафиров по его повелению представил проект наказа А. А. Матвееву, собиравшемуся в Лондон. Матвееву давался материал для предстоящих разговоров с королевой Анной, с герцогом Мальборо, бывшим в такой силе в тот момент, и канцлером казначейства Годольфином. Шафиров предлагает, чтобы Матвеев обещал за содействие обоим английским сановникам "немалые .подарки", "однакож поступать в том осторожно, разведав, склонны ль те министры ко взяткам". Но Петр сомневается, чтобы богатого Мальборо можно было соблазнить, а впрочем, двести тысяч ефимков ассигновать на эту попытку согласен: "Не чаю, чтоб Мальбруха дачею склонить, понеже чрез меру богат; аднакож обещать тысячь около двухсот или больше"{120}. Петр доказывает англичанам, во-первых, необходимость в их же интересах "шведа до такой силы не допустить", потому что шведы решительно союзники Франции ("французской факцыи"), и Карл грозит из Саксонии вторгнуться во владения австрийского императора, союзника Англии; а, во-вторых, в прямых интересах английской торговли дать России возможность удержать за собой "полученные на Балтийском море пристанища", куда английским купцам будет удобнее и ближе ездить, чем в Архангельск.
      Наконец, Матвееву дается полномочие вступить в подобные же переговоры и со всеми союзниками Англии, и с цесарским величеством (Австрией), и с Голландией, и с Данией.
      Положение было настолько серьезное после отпадения Августа, воцарения Лещинского, завоевания шведами Саксонии, что Петр, предвидя неминуемое нашествие на Россию, не скупится на обещания. Англичанам он сулит, если они помогут ему заключить мир с Швецией с удержанием балтийских приобретений за Россией, оказать военную помощь, послав "хотя 30 тысяч" человек против французов.
      Мало того. Опасность кажется настолько грозной и нашествие таким неминучим, что он подумывает даже и о том, чтобы пойти на великую жертву: отдать датскому королю Дерпт и Нарву, если Дания начнет войну против Швеции: "Если мне на память взошло, не предложить ли Дацкому, что, ежели оной в войну вступит, то мы отдадим ему Дерпт i Нарву... i буде удобно сие, то б за секрет оному (датскому королю. - Е. Т.) объявить; а худобы в том нет"{121}.
      Вот какие условия в иные минуты в это нелегкое время Петр считал возможным поставить на обсуждение в случае мирных переговоров:
      "1. Ежели склонность шведов будет к миру, то трудиться дабы ко оному приступить и понеже не чаем чтоб они все завоеванное уступили, того для предлагать к отданию Дерпт.
      2. Ежели тем довольны не будут, то чтоб деньги дать за Нарву.
      3. Ежели и сим довольствоваться не будут, а совершенно миру без лести похотят, только б отдать Нарву и в том не отказывать, а взять на описку"{122}.
      Мысль о достижении при посредстве Англии скорейшего мира с Карлом XII не покидала Петра. Сидя в Жолкиеве, он получил известие от русского агента барона Генриха Гюйссена, который вел секретные переговоры с герцогом ("дуком") Мальборо (Джоном Черчиллем). Оказывается, что герцог в награду за то, что он поможет заключить русско-шведский мир, желает получить титул князя и (подразумевается) доходы с какого-либо русского "княжества". И, по-видимому, "вышереченный дук" не прочь и еще кое-что ценное получить за свои добрые услуги.
      Петр, который всегда скептически относился к возможности купить слишком уж богатого Мальборо, очень на сей раз обрадовался именно потому, что "дук" обнаружил непомерную алчность и, значит, в самом деле серьезно хочет дело делать: "Ответствовать Геезену (sic. - Е. Т.). На его вопрошение, что дук Мальбург желает княжества из руских, на то отписать к Геезену, естли то так и вышереченной дук к тому склонен, то [о]бещать ему из трех которые похочет: Киевское, Владимирское или Сибирское, и при том склонять ево (sic. - Е. Т.), чтоб оной вспомог у королевы (английской. - Е. Т.) о добром миру [с] шведом, обещая ему ежели он то учинит, то со онова княжества по вся годы жизни ево неприменно дать будем (sic. - Е. Т.) по 50000 ефимков битых". Но зная жадность "вышереченного дука", царь решил еще накинуть немного и обещает подарить дуку такой рубин, которого или совсем на свете другого нет, или "зело мало" такой величины во всей Европе и "которого прислана будет модель" уже наперед, чтобы недоверчивый дук не сомневался и взалкал. А сверх того дук получит орден Андрея Первозванного{123}.
      В России знали, что этот всемогущий в тот момент в Англии Джон Черчилль, герцог Мальборо, имеет безграничное влияние на королеву Анну. "Который крайний есть ее фаворит", - пишет о нем из Гааги А. А. Матвеев Г. И. Головкину. Петр написал 4 февраля 1707 г. из Жолкиева письмо герцогу Мальборо. Но мы знаем об этом письме только от Матвеева, который вручил его лично прибывшему в Гаагу герцогу: самого же письма, даже черновика, в наших архивах до сих пор не нашлось. Одновременно с письмом Матвеев вручил герцогу "клейнот его величества с портретом". "Он, принц Малбург, сперва в недоумении был и несколько времени отговаривался, ведая недостойна и незаслужена себя быть таких высоких его царского величества к себе милостей, и сего великого подарка". Но ломался англичанин недолго, и "тот клейнот также с великим респектом принял".

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40