Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Тридцать лет среди индейцев

ModernLib.Net / Приключения: Индейцы / Теннер Джон / Тридцать лет среди индейцев - Чтение (стр. 3)
Автор: Теннер Джон
Жанр: Приключения: Индейцы

 

 


По этому поводу, впрочем, как и в ряде других случаев, индейцы часто высказывают весьма правильные соображения. Утверждать, что индейцы не ценят знания белых людей, — значит неправильно их понимать. Напротив, они с искренним восхищением говорят о некоторых отраслях науки и ценят умение читать и писать. Это. по их словам, помогает узнать, что происходит в далеких краях, и точно восстановить, что говорили индейцы или другие люди в давно прошедшие времена. Но все эти вещи, говорят индейцы, «предназначены не для нас». «Великий дух дал нам, как и вам, вещи, пригодные для тех условий, в которых живет каждый из нас. Вам досталось больше, но мы не в обиде за выделенную нам долю».

По поводу другой стороны этой проблемы, составляющей часть излагаемой здесь темы, достаточно сказать пару слов. Мы имеем в виду практические результаты нашей благотворительной деятельности по просвещению индейцев.

Прошло уже более 200 лет, а мы не перестаем верить в то, что на протяжении всего этого времени делались систематические и упорные усилия поскорее приобщить индейцев к цивилизации и обратить их в христианство. Полный провал всех этих попыток, казалось бы, должен был убедить нас не в том, будто индейцы «неисправимы», а что мы сами левой рукой уничтожаем то, что создаем правой. Наши торжественные обещания звучали достаточно громко, наши филантропические побуждения были весьма благородны, но эгоистическая забота о собственных интересах и удобствах оказалась сильнее. И именно этому мы должны приписать неуклонный упадок и быстрое вымирание индейцев. Нам немало говорили о «врожденной беспечности» и «азиатском темпераменте» индейцев, якобы обрекающих их на вечный застой и регресс. Но достаточно вспомнить о сохранившихся памятниках и других находках, а также о несомненно достоверных исторических свидетельствах (Вот что пишет об индейцах Уильям Кей: «Среди них нет нищих и брошенных на произвол судьбы сирот (гл. 5)… Они очень деловиты и стремятся преодолеть препятствия (на свой особый лад) с такой же энергией, как любой купец в Европе. Многие из них — наследственные вожди или ремесленники — богаты. А встречающиеся среди них бедные люди обычно говорят, что ни в чем не нуждаются (гл. 7)… Женщины из одного семейства обычно собирают по три кучи (кукурузы) по 12, 15 или 20 бушелей в каждой, а затем ее просушивают, ссыпая в широкие круглые груды. А если им помогают дети или друзья, то собирают и гораздо больше (гл. 16)… Мне никогда не удавалось обнаружить среди них такого огромного количества скандальных пороков, как у европейцев. Такие грехи, как пьянство и обжорство, им совсем неизвестны. И хотя у них нет многих сдерживающих их ограничений, сказывающихся на англичанах (это относится как к законам божеским, так и к человеческим), все же никто не слышал о таких преступлениях среди них, как воровство, убийство, измена супружескому долгу (гл. 29)». Подобные цитаты можно привести из трудов почти всех ранних авторов. А нам еще говорят, что общение с европейцами во всех отношениях облагородило моральные устои индейцев!

Вероятно, многие из наших современников еще помнят, как много зерна, необходимого скупщикам пушнины для ведения их торговых операций, можно было купить у индейцев. Аборигены выращивали кукурузу в местности, расположенной неподалеку от озера Верхнего и носившей у них название Кетекавве Сиби, то есть Огородная река. Такое название эта местность получила по речушке, впадающей в проток между озерами Верхнее и Гурон, в шести милях ниже Со-Сент-Мари. «Индейцы во времена первых английских поселенцев неоднократно совершали акты, свидетельствовавшие о их дружелюбном отношении к белым: они научили их, как сажать и возделывать кукурузу», а когда белым «угрожал голод, они продавали им зерно, спасая их от гибели в чужой стране, на дикой, необработанной земле». См. Trumbull, History of Connecticut, v. I, ch. 3. В другом месте тот же автор пишет: «Попав в столь отчаянное положение, они направили своих уполномоченных в индейскую деревню, называвшуюся Покомток, где те закупили такое количество зерна, что индейцы спустились к Уиндзору и Хартфорду на 50 каноэ, нагруженных кукурузой» (т. I, гл. 6). Индейцы с острова Блок, согласно тому же авторитетному источнику, засаживали кукурузой около 200 акров земли. Эти поля англичане уничтожили после двух дней пребывания на острове, где они «сожгли вигвамы» и «разбили каноэ», после чего отправились в страну пекотов (там же, гл. 5). Шарлевуа, менее авторитетный свидетель из всех ранних французских авторов, пишет, что во время набега в страну индейцев сенека французы уничтожили 400 тыс. мино (1200 тыс. бушелей) кукурузы. «Они зарезали также множество свиней, из-за чего началась эпидемия». См. СhагIеvоix, La nouvelle France, liv. XI. Нет необходимости приводить еще сотни цитат, чтобы доказать то, в чем сомневаются лишь очень немногие, кроме авторов, утверждающих противное, на которых мы уже ссылались.), чтобы убедиться в том, что всего несколько столетий назад индейцы были хотя и нецивилизованным, но великим, обеспеченным и счастливым народом. Не забывайте, что главными причинами, которые привели их в современное жалкое состояние, были несправедливость и угнетение. Их безрассудная леность, бесстыдное распутство и фатализм явились неизбежным следствием униженного и безнадежного положения.

В наши дни никто, конечно, не будет серьезно утверждать, что духовные или физические особенности индейцев образуют какие бы то ни было непреодолимые препятствия для приобщения их к цивилизации. Тем не менее каждый, кто близко знаком с индейцами и имел возможность наблюдать, какие чувства преобладают у представителей двух рас по отношению друг к другу, сочтет такое приобщение аборигенов к цивилизации крайне неправдоподобным при существующих условиях. Поэтому вряд ли имеет смысл сейчас ломать себе голову над тем, как лучше всего достичь этой желанной цели. Какую пользу могли, например, извлечь из цивилизации несчастные семинолы? Несколько лет назад их согнали с прекрасных плодородных земель во Флориде и поселили на почти непроходимых болотах за заливом Тампа. Чтобы удержать их здесь, пришлось не только прибегнуть к воинским частям, но изо дня в день, из года в год снабжать продуктами, завозимыми извне. Не для того ли нужно просвещение индейцам, чтобы они могли лучше оценить наше милосердие и великодушие, обрекшие их на вечное скитание по болотам, песчаным пустыням и другим землям, не представляющим для нас ценности?

Недавно представлен проект собрать всех индейцев, проживающих сейчас на обширных территориях США, и поселить их в каком-нибудь месте не только к западу от Миссисипи, но и западнее обрабатываемых земель на Миссури и Арканзасе, в знойных пустынях у восточных склонов Скалистых гор. Осуществление этого проекта чревато еще большей несправедливостью и жестокостью по отношению к индейцам, чем все, что нам известно до сей поры. Закоренелая и непрекращающаяся вражда, установившаяся с незапамятных времен, например между племенами дакотов и оджибвеев, осэджей и чироков, достигает такой силы, что если собрать их всех вместе в области, уже населенной воинственными охотничьими племенами, ревниво оберегающими свои земли, то это неизбежно приведет к взаимному и полному истреблению.

Местность, которую м-р Мак-Кой в своей брошюре предлагает для заселения индейцами, так неприветлива и бесплодна, что могла бы вернуть к варварству даже цивилизованного человека. Что же, кроме неизбежной гибели, может ждать здесь сборище неистовых, коварных и враждебно настроенных друг к другу дикарей?

Изо всех поступивших до настоящего времени предложений о помощи индейцам, несомненно, самым удачным, но и наиболее трудно выполнимым было бы оставить их в покое. Если бы можно было сохранить за индейцами небольшие угодья, остатки прежних обширных владений, оградить их от тлетворного влияния скупщиков пушнины, воинских гарнизонов и всего, что с этим связано, к ним по необходимости вернулось бы их прежнее трудолюбие. Трудясь, они возродили бы былое благосостояние, добродетели и счастье. Но, поскольку нет ни малейшей надежды, что такой план будет когда-либо принят, всём гуманным людям остается только надеяться, что можно найти какой-то средний путь. Если свершившегося несчастья не поправишь, то его можно хотя бы смягчить, замедлив неизбежный процесс разрушения.

Найдись в нашей среде филантроп, готовый ратовать за эту идею, ему пришлось бы в первую очередь охладить или совсем подавить тот разрушительный пыл, который охватил многих из нас и искусственно подогревается недобросовестными маклерами и незадачливыми скваттерами, призывающими к вытеснению индейцев на запад от Миссисипи.

Люди, в том числе, несомненно, и те, кто издает законы, вероятно, считают область, расположенную к западу от Миссисипи, чем-то вроде сказочной страны, где человек может питаться лунным сиянием. По крайней мере они убеждены в том, что, если загнать индейцев подальше в страну соляных гор и рогатых лягушек, они будут достаточно далеко от нас, чтобы причинять какие-либо неприятности. Но предположим, что усилия поборников этого принудительного переселения увенчаются успехом и всех индейцев до единого сошлют за Миссисипи. Сколько времени понадобится для того, чтобы лозунг «за Миссисипи!» сменился новым — «к западу от Скалистых гор!»? Послать индейцев в песчаные пустыни мы, конечно, можем, но заставить их остаться там — не в наших силах. Вскоре они стали бы причинять белым поселенцам на Ред-Ривер, Уайт-Ривер и нижнем течении Арканзаса такое же беспокойство, как сейчас колонистам Джорджии, Алабамы, Миссури и Иллинойса. Так ли уж необходимо приглашать к себе всех недовольных и обездоленных из чужеземных стран и предоставлять им возможность пользоваться всеми преимуществами наших хваленых установлений, не задавая себе вопроса, не продиктовано ли желание чужеземцев изменить местожительство скорее совершенными ими преступлениями, чем угнетением со стороны «деспотов»? Ведь вместе с тем мы твердо стоим на своем решении истребить последнюю горстку индейцев — исконных владельцев американской земли. Разве многие из них не оказались бы более полезными гражданами нашей республики, чем те иноземцы, которые так охотно у нас натурализуются?

Разумеется, белым нежелательно, чтобы какое-нибудь из аборигенных племен, которое уже приобщилось к нашей цивилизации или приобщится к ней в будущем, настолько усилилось, что численность его возросла бы и оно создало бы независимое государство, способное по мере укрепления его мощи причинять жестокое беспокойство своим соседям. Между тем, если бы предлагаемый проект переселения индейцев удалось полностью претворить в жизнь, это означало бы на только явную и вопиющую несправедливость. Политические последствия такой меры так же спорны, как наша бесплодная попытка возвратить потомков африканских рабов на их родину. Многие верят в то, что каждое преступление, совершается ли оно частным лицом или целой нацией, рано или поздно будет отомщено. А разве не может случиться так, что, несмотря на усилия Общества помощи колонистам, негритянская раса, столь широко у нас распространенная и пустившая глубокие корни, приобретет такую силу, что вчетверо воздаст нашим потомкам за зло, причиненное коренному населению нашими предками и нами самими?

Вся история индейцев и их современное положение настоятельно требуют, чтобы мы во всеуслышание заявили о необходимости немедленно изменить нашу политику — если только США не преследуют цели быстрейшего и полного уничтожения индейцев. Важнейшими целями предлагаемого политического курса должны стать: предотвращение пагубных последствий конкурентной борьбы между торговыми компаниями; решительный запрет продажи спиртных напитков и пресечение других преступных действий пушных компаний; поощрение земледелия и кустарного промысла, что в конечном счете положит конец полной зависимости индейцев от этих компаний.

Беспечность, вошедшую у индейцев в привычку, и их отвращение к регулярной работе можно постепенно преодолеть посредством таких поощрений, как награждение лошадьми, крупным рогатым скотом, инструментами, сельскохозяйственными орудиями, красивой одеждой, скромными, но изящными украшениями. Такие награды можно было бы раздавать как знаки почетного отличия и поощрения за прилежание и настойчивость в труде. Эти усилия, направленные на повышение трудолюбия индейцев, должны сочетаться с их просвещением, причем к учению надо приобщать не одного из 10 тысяч индейских детей, а всех поголовно. Надлежащее место должно занять и обучение английскому языку. Нельзя жалеть усилий для достижения любой из этих целей! Нам представляется очень важным, чтобы индейцы не только научились английскому языку, но одновременно отказались от своего собственного, а также от всех своих традиционных взглядов и представлений.

Если бы все это удалось осуществить, если бы, далее, в качестве вознаграждения за соблюдение предписываемых правил поведения индейцам предоставлялись все гражданские права и привилегии, включая право на владение имуществом определенного размера, то в характере индейцев произошел бы быстрый и резкий перелом к лучшему. Посредством ряда таких мероприятий хотя бы часть индейского народа можно было бы сохранить и приобщить к обществу белых. Разрозненные же и независимые индейские племена, сохраняющие свой язык, обычаи и взгляды, едва ли жизнеспособны.

ГЛАВА I

Воспоминания о раннем детстве. — Похищение. — Путешествие от устья Майами в Сау-ги-нонг. — Церемония усыновления семьей моих приемных родителей. — Жестокое обращение. — Меня продают в семью Нет-но-квы. — Переселение на озеро Мичиган.


Самое раннее событие в моей жизни, которое я отчетливо помню, — смерть матери. Это случилось, когда мне было два года, но многие сопутствующие обстоятельства так глубоко запечатлелись, что они все еще свежи в моей памяти. Я не могу вспомнить, как назывался поселок, в котором мы жили, но позднее узнал, что он находился на берегу реки Кентукки, на порядочном расстоянии от Огайо.

Мой отец, Джон Теннер, выходец из Виргинии, раньше был священником евангелической церкви. Он прожил долгие годы после того, как меня похитили индейцы, и умер через три месяца вслед за сильным землетрясением 1811 года, разрушившим часть города Нью-Мадрид и ощущавшемся на всем протяжении Огайо.

Вскоре после смерти матери отец переехал в поселок Элкхорн. Там была пещера, куда я часто ходил с братом. Мы брали с собой две свечи и, вползая в пещеру, зажигали одну из них, продвигаясь вперед, пока она горела. Затем зажигали вторую и шли назад, добираясь до выхода раньше, чем она гасла.

Иногда на поселок Элкхорн нападали группы враждебных индейцев шауни; они убивали нескольких белых и уводили с собой скот, а иной раз пристреливали коров и лошадей. Однажды ночью мой дядя (брат отца) и другие мужчины подкрались к индейскому стану и обстреляли его. Дядя убил одного индейца, скальп которого принес домой; остальным удалось спастись, бросившись в реку.

Во время нашего пребывания в Элкхорне произошло одно событие, которому я приписываю многие несчастья, случившиеся со мною позднее. Однажды утром, собираясь но делам в соседнюю деревню, отец, как потом выяснилось, строго приказал моим сестрам Агате и Люси отправить меня в школу. Но они вспомнили об этом только во второй половине дня. Между тем погода испортилась, начался дождь, и я настоял на том, чтобы остаться дома. Когда отец вернулся вечером домой и узнал, что я так и не пошел в школу, он заставил меня самого принести пучок розог и высек. Наказание на мой взгляд было более жестоким, чем я заслуживал. Я затаил обиду на сестер, которые свалили всю вину на меня, хотя утром не удосужились сказать мне, что нужно идти в школу. С этого дня отчий дом стал мне менее дорог, чем прежде. Я часто думал и говорил: «Мне бы хотелось уйти к индейцам и жить среди них».

Не могу сказать, как долго мы еще прожили в Элкхорне; пустившись в путь, мы ехали два дня в повозках, запряженных лошадьми, до реки Огайо, где отец купил три плоскодонные лодки с бортами, запятнанными кровью и продырявленными пулями. Должно быть, они раньше принадлежали белым, которых застрелили индейцы. В одной из лодок разместили лошадей и быков, вторую нагрузили постелями, мебелью и разной утварью, а в третью село несколько негров. Лодку со скотом и ту, где разместилась вся наша семья, связали вместе, а третья с неграми плыла позади. Мы спустились вниз по Огайо и через два-три дня добрались до Цинциннати. Но тут посредине реки лодка с лошадьми и быками вдруг начала тонуть. Отец, увидев, как она погружается в воду, перескочил в нее и перерезал поводья; освободившись, животные вплавь достигли противоположного берега в штате Кентукки. Люди из Цинциннати выехали нам на помощь на своих лодках, но отец сказал им, что скот уже спасен. За день мы добрались от Цинциннати до устья реки Биг-Майами, где намеревались обосноваться. note 2 (Здесь и далее в квадратных скобках курсивом дан перевод А. С. Пушкина. См. А. С. Пушкин, Соч., ГИХЛ, М., 1950, т. 5, стр. 343-368.) Затем, наказав мачехе не выпускать из дома никого из малышей, [пошел он засевать поле с своими неграми и старшим моим братом.

Нас осталось дома четверо детей. Мачеха, чтоб вернее меня удержать, поручила мне смотреть за младшим, которому не было еще году. Я скоро соскучился и стал щипать его, чтоб заставить кричать. Мачеха велела мне взять его на руки и с ним гулять по комнатам. Я послушался, но не перестал его щипать. Наконец она стала его кормить грудью, а я побежал проворно на двор и ускользнул в калитку, оттуда в поле. Be в далеком расстоянии от дома, и близ самого поля, стояло ореховое дерево, под которым бегал я собирать прошлогодние орехи. Я осторожно до него добрался, чтоб не быть замеченным ни отцом, ни его работниками… Как теперь вижу отца моего, стоящего с ружьем на страже посреди поля. Я спрятался за дерево и думал про себя: «Мне бы очень хотелось увидеть индийцев!»

Уж моя соломенная шляпа была почти полна орехами, как вдруг услышал я шорох. Я оглянулся: индийцы! Старик и молодой человек схватили меня и потащили. Один из них выбросил из моей шляпы орехи и надел мне ее на голову. ] Старика, как я потом узнал, звали Манито-о-гизик, а его сына — Киш-кау-ко. Позднее, возвратившись с реки Ред-Ривер, я побывал в Детройте, когда Киш-кау-ко сидел там в тюрьме. Поехал я также и в Кентукки, где узнал некоторые подробности похищения, ранее мне неизвестные. Оказалось, что у Манито-о-гизика незадолго до того умер младший сын, и жена заявила, что не переживет утраты, если ей не возвратят ребенка. Это означало, что ей должны привести пленника, которого она могла бы усыновить взамен погибшего, и только с этой целью Манито-о-гизик с сыном и двумя другими индейцами из его группы, жившей у озера Гурон, отправился на восток. У верхней части озера Эри к ним присоединились еще трое молодых людей (родичей Манито-о-гизика), и теперь они уже всемером двинулись к поселениям на берегу Огайо. Ночью накануне похищения они достигли устья Биг-Майами, переправились через Огайо и притаились поблизости от нашего дома. Но уже рано поутру старому Манито-о-гизику с трудом удавалось сдерживать горячность своих юных спутников. Не видя возможности выкрасть мальчика, они потеряли терпение и хотели обстрелять людей, сеявших кукурузу. Должно быть, наступил уже полдень, когда индейцы увидели, как я вышел из дома и направился к ореховому дереву, стоявшему, как видно, совсем рядом с тем местом, где они притаились. Через несколько минут после того, как я улизнул из дома, отец, вернувшись с поля, обнаружил мое исчезновение. Мачеха же еще не успела заметить, что я вышел. Старший брат тотчас кинулся к ореховому дереву, зная, как я любил туда ходить, и, увидев на земле орехи, выброшенные индейцем из моей шляпы, сразу понял, что меня похитили. Тотчас начали поиски, оказавшиеся безуспешными. Позднее мне рассказали, что отец сильно горевал, когда выяснилось, что меня увели индейцы.

Не помню ничего, что случилось вслед за тем, как индейцы схватили меня. Увидев, что два индейца крепко держат меня за запястья, я на долгое время потерял представление о том, что делалось вокруг.note 3 Позднее я понял, кто Киш-кау-ко пожаловался своему отцу на малорослого индейца, хотевшего убить его маленького брата, как он меня называл.note 4 Несколько человек из отряда все время прикрывали нас с тыла, следуя за нами на некотором расстоянии. Примерно в одной миле от дома моего отца в кустах на берегу реки было спрятано каноэ из коры дерева гикори.[Они сели в него все семеро, взяли меня с собою и переправились на другой берег, у самого устья Биг-Миами. Челнок остановили. В лесу спрятаны были одеяла (кожаные) и запасы; они предложили мне дичины и медвежьего жиру. Но я не мог есть. Наш дом отселе был еще виден; они смотрели на него и потом обращались ко мне со смехом. Не знаю, что они говорили.

Отобедав, они пошли вверх по берегу, таща меня с собою по-прежнему, и сняли с меня башмаки, полагая, что они мешали бежать. Я не терял еще надежды от них избавиться, несмотря на надзор, и замечал все предметы, дабы по ним направить свой обратный побег; упирался также ногами о высокую траву и о мягкую землю, дабы оставить следы. Я надеялся убежать во время их сна. Настала ночь; старик и молодой индиец легли со мною под одно одеяло и крепко прижали меня. Я так устал, что тотчас заснул. На другой день я проснулся на заре. Индийцы уже встали и готовы были в путь. Таким образом шли мы четыре дня. Меня кормили скудно; я всё надеялся убежать, но при наступлении ночи сон каждый раз мною овладевал совершенно. Ноги мои распухли и были все в ранах и в занозах. Старик мне помог кое-как и дал пару мокасинов, которые облегчили меня немного.

Я шел обыкновенно между стариком и молодым индийцем. Часто заставляли они меня бегать до упаду. Несколько дней я почти ничего не ел. Мы встретили широкую реку, впадающую (думаю) в Миами. Она была так глубока, что мне нельзя было ее перейти. Старик взял меня к себе на плечи и перенес на другой берег. Вода доходила ему подмышки; я увидел, что одному мне перейти эту реку было невозможно, и потерял всю надежду на скорое избавление. Я проворно вскарабкался на берег, стал бегать по лесу и спугнул с гнезда дикую птицу. Гнездо полно было яиц; я взял их в платок и воротился к реке. Индийцы стали смеяться, увидев меня с моею добычею, разложили огонь и стали варить яйца в маленьком котле. Я был очень голоден и жадно смотрел на эти приготовления. Вдруг прибежал старик, схватил котел и вылил воду на огонь вместе с яйцами. Он наскоро что-то шепнул молодому человеку. Индийцы поспешно подобрали яйца и рассеялись по лесам. Двое из них умчали меня со всевозможною быстротою. Я думал, что за нами гнались, и впоследствии узнал, что не ошибся. Вероятно меня искали на том берегу реки…

Два или три дня после того встретили мы отряд индийцев, состоявший из двадцати или тридцати человек. Они шли в европейские селения. Старик долго с ними разговаривал. Узнав (как после мне сказали), что белые люди за нами гнались, они пошли им навстречу. Произошло жаркое сражение, и с обеих сторон легло много мертвых.

Поход наш сквозь леса был труден и скучен. Через десять дней пришли мы на берег Мауми. Индийцы рассыпались по лесу и стали осматривать деревья, перекликаясь между собою. Выбрали одно ореховое дерево (hickory), срубили его, сняли кору и сшили из нее челнок, в котором мы все поместились; поплыли по течению реки и вышли на берег у большой индийской деревни, выстроенной близ устья другой какой-то реки. Жители выбежали к нам навстречу. Молодая женщина с криком кинулась на меня и била по голове.] Ведь несколько ее друзей погибло от руки белого человека.[Казалось, многие из жителей хотели меня убить; однако старик и молодой человек уговорили их меня оставить. Повидимому, я часто бывал предметом разговоров, но не понимал их языка. Старик знал несколько английских слов. Он иногда приказывал мне сходить за водою, разложить огонь и тому подобное, начиная таким образом требовать от меня различных услуг.

Мы отправились далее. В некотором расстоянии от индийской деревни находилась американская контора (Имеются в виду открывавшиеся европейскими предпринимателями в глубине индейских территорий пункты по скупке у индейцев пушнины. Такого рода фактории Картье встречал на берегах реки Святого Лаврентия еще в 1534 г . Первый торговый пункт, часто упоминаемый Теннером Сагино, был открыт в 1603 г . Как видно из рассказов Теннера, это были пункты спаивания и ограбления индейцев скупщиками пушнины.). Тут несколько купцов со мною долго разговаривали. Они хотели меня выкупить; но старик на то не согласился. Они объяснили мне, что я у старика заступлю место его сына, умершего недавно; обошлись со мною ласково и хорошо меня кормили во всё время нашего пребывания. Когда мы расстались, я стал кричать — в первый раз после моего похищения из дому родительского. Купцы утешили меня, обещав через десять дней выкупить из неволи. ]

Покинув факторию, мы вскоре достигли озера, но с наступлением ночи не стали разбивать лагерь и устраиваться на отдых. Как только стемнело, индейцы испустили особый клич, и в ответ на противоположном берегу зажглось несколько костров. Вскоре мы увидели приближающееся к нам каноэ, которое забрало на другой берег троих людей из нашей группы.

Я уже точно не помню, какие происшествия приключились с этого момента до нашего прибытия в Детройт. Вначале мы плыли посредине реки, пока не оказались напротив центра города, затем пристали к берегу; здесь я увидел белую женщину, с которой индейцы перебросились несколькими фразами, но о чем они говорили, так и не понял. Несколько белых мужчин тоже стояли или прогуливались по берегу; до меня доносились звуки их речи, но я не понимал ни единого слова. Вероятно, они говорили по-французски. Поболтав несколько минут с той женщиной, индейцы вывели свои лодки на середину реки и, быстро гребя против течения, прошли порядочное расстояние от города.

К середине следующего дня мы высадились в лесу, вытащив каноэ на берег. Индейцы нашли большой древесный ствол с дуплом, открытым с одного конца, и положили туда свои одеяла, маленький котелок и другие вещи. Затем они заставили меня залезть в дупло и заложили отверстие, через которое я прополз. Сначала я слышал их голоса, потом всех стихло, и молчание установилось надолго.

Если бы я давно уже не потерял надежды удрать из плена, то теперь лишний раз убедился бы, что все попытки вырваться из неволи обречены на неудачу. Через несколько часов, я услышал, как убирают сучья, которыми заткнули дупло, и, выбравшись наружу, увидел, хотя все это происходило поздней ночью или, возможно, под утро, что индейцы привели трех лошадей: большую серую кобылу и двух невысоких каурых коней. Меня посадили на одну из лошадей; на другую навьючили вещи, а на третьей поочередно ехали индейцы. Мы продвигались очень быстро и через три дня прибыли в деревню старого Манито-о-гизика — Сау-ги-нонг (Название Сау-ги-нонг, точнее, Сагино, происходит от слова «сагино» (устье реки), но его толкуют и как «поселение индейцев саук». Расположен этот поселок в современном штате Мичиган и первоначально принадлежал индейцам племени саук (то есть огненное племя). Индейцы саук вместе с оттава, оджибвеями, меномини и еще примерно 29 племенами принадлежат к алгонкинскому языковому семейству. Позднее в Сагино поселились оттава и часть оджибвеев, остававшиеся там до 1837 г .). Эта деревня (или поселок) состояла из беспорядочно разбросанных домов. Вскоре после того, как мы туда добрались, два сопровождавших нас индейца ушли. Остались только Киш-кау-ко и его отец. Вместо того чтобы тотчас отправиться домой, они сначала отвели на отдых лошадей, а затем одолжили каноэ, на котором мы наконец приплыли к жилищу старика — бревенчатой хижине, похожей на те, что встречаются в Кентукки. Как только мы пристали к берегу, к нам спустилась старая женщина. Манито-о-гизик сказал ей несколько слов, после чего она начала испускать радостные крики, осыпая меня поцелуями и сжимая в объятиях, а затем увлекла в свою хижину.

На завтра меня повели к тому месту, где был погребен сын старой индианки. Могилу по обычаю индейцев окружал частокол, а по обе ее стороны находились расчищенные ровные площадки, где все и уселись: родичи и друзья Манито-о-гизика — с одной стороны, все остальные — с другой. Друзья принесли подарки: муккуки (Муккуки (правильнее — мукук, или мокук) — сосуды из бересты, иногда украшавшиеся орнаментом, в которых индейцы, особенно из племени оджибвеев, хранили сахар или сироп, добываемый весной из кленового сока. Мокук вмещает примерно 20 кг .) с кленовым сахаром, мешки с кукурузой, бисер, грубую ткань, табак и т. п. Как только все собрались, моя группа начала кружиться в пляске возле могилы, увлекая меня за собой. Пляска была быстрой и веселой, как и пляска скальпа (Военная пляска скальпа исполняется женщинами.). Во время танца мне то и дело подносили какой-нибудь из принесенных подарков. Но как только я оказывался по другую сторону от могилы, все подарки тотчас отбирались. Так мы провели значительную часть дня, пока подарки не истощились, после чего все разошлись по домам.

Думаю, что весна еще только начиналась, когда мы прибыли в Сау-ги-нонг. Помнится, что листочки на деревьях только-только развернулись, а индейцы высевали кукурузу. Объясняясь со мной жестами и при помощи скудного запаса английских слов, которые знал старый Манито-о-гизик, индейцы заставили меня помогать им в работе. Засеяв поля, все жители покинули деревню, чтобы заняться охотой и вяленьем мяса (Впрок мясо заготовлялось путем вяления его на открытом воздухе. Для более длительного хранения и для дальних походов индейцы растирали сушеное мясо в порошок, называвшийся «пеммиканом» и получивший широкое распространение среди белых торговцев, путешественников и охотников в условиях севера. Многие племена заготовляли так называемый «ягодный пеммикан», смешивая мясной порошок с ягодной пастой, животным жиром и мозгом. Получался очень стойкий, легкий и питательный продукт.). Добравшись до своих охотничьих угодий и выбрав место, где в изобилии водились олени, индейцы начали сооружать нечто вроде длинной изгороди из зеленых веток и молодых деревьев. Когда часть работы была закончена, мне показали, как нужно отрывать листья и сухие веточки с той стороны, откуда индейцы собирались стрелять в оленей. Иногда мне помогали женщины и дети, но обычно я выполнял эту работу один.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22