Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Химеры

ModernLib.Net / Отечественная проза / Ткач Елена / Химеры - Чтение (стр. 4)
Автор: Ткач Елена
Жанр: Отечественная проза

 

 


      - Нужен мне этот хренов учитель как рыбке зонтик! - фыркнул Саня, колобком скатываясь с лестницы.
      Он ногой пихнул входную дверь и... нос к носу столкнулся с Димоном.
      - А, старик! - обрадовался тот. - А я к тебе вчера вечером заходил, только тебя не было. Где шатался-то?
      - Да, в театре, - хмуро ответил Саня, не глядя на дылду-соседа. Ему сейчас никого не хотелось видеть и ни с кем разговаривать - впервые он мог побродить по дворам один, вспоминая о своей королеве и раздумывая, как к ней подступиться...
      - Да ну! - поразился Димон. - Ты у нас театрал?! Вот не знал... А в каком театре-то был?
      - В Большом, - небрежно бросил Сашка и сплюнул.
      И это он тоже сделал впервые в жизни!
      - Ну, ты даешь! - восхитился Димон. - Слышь, а я ведь по делу к тебе заходил. Чего это ты зонтами кидаешься? Мы ж когда позавчера с тобой у мусорки встретились, ты какой-то агромадный сверток в контейнер кидал, и, понимаешь, разобрало меня: а чего это ты туда кинул? Ну, просекаешь, старик, бывает со мной такое, есть грешок - люблю нос совать куда надо и куда не надо. Ну вот, гляжу: а в газетке-то зонтик и новый совсем. Ты, может, того - ошибся? Может другой сверток в мусорку запузырить хотел? Да чего там базарить, стой тут, а я мигом!
      И не успел Сашка слово молвить, как Димон вихрем взлетел вверх по лестнице и через две минуты снова стоял возле него, протягивая проклятый зонт!
      - На, возьми. Не в кайф такими клевыми зонтами швыряться!
      И Сашка, послушный как ослик, взял протянутый зонт. Этого ещё не хватало! Придется отойти куда подальше от дома и выбросить эту гадость, чтоб гаденыш-Димон не смог за ним уследить. Но этот поганец не отставал прилип как банный лист.
      - Слушай, я это... того! Гоню тут картину про зонтик, а это ж фигня, главное-то - как твоя вылазка. Ну, давай, колись: чего видел? Чего было-то? Я прям весь день вчера был как на иголках - чего у тебя и как?! Только ты как в воду канул, я уж думаю: уж не переехала тебя та машина, которой не видать ни фига, а только слышно как шинами шуркает. Давай, пошли, погуляем, а ты все гони мне в подробностях: как дошел, что потом... Просек?
      Они двинулись, и Санька проклял все на свете, но деваться некуда - раз Димон с ним поперся, зонт уж никак не выкинешь... Надо было сразу соображать и свалить все на мать: мол, это она зонтик велела выкинуть. А зачем - это уж не его, Сашки, дело! А теперь придется, как идиоту, всю дорогу тащиться с распроклятым зонтом ...
      Они болтались по дворам часа два, и Сашка, как мог, старался уверить Димона, что ничего в ту ночь не видел и ничего не слышал, а у самого уши горели - он, как выяснилось, совсем не умел врать! Димона же, что называется, понесло. Он разливался соловьем и вешал соседу лапшу на уши, похваляясь какой-де он крутой... Что у него все схвачено, что он скоро разбогатеет, откроет свой киоск при вокзале и купит себе иномарку, причем непременно "Фольксваген" и непременно синего цвета...
      - Понимаешь, старик, люблю я этих жучков! В Москве даже клуб есть любителей этих букашек, они собираются, устраивают пробеги на своих тачках, у них и старые модели и новые, так я хочу самую последнюю взять, чтоб круче ни у кого не было!
      "Ну, что за невезуха такая! - думал Сашка, плетясь вслед за дылдой-Димоном и тыча пресловутым зонтом в асфальт в такт шагам. - Только думал по-человечески один побродить, подумать, сосредоточиться и словить полный кайф, как - на тебе! - надо было дебилу этому подвернуться. Нет, от этого просто сдвинуться можно!"
      Наконец, отпущенное Сане время истекло, и он заявил, что пора домой у него, мол, ещё дела есть. И они направились к дому.
      - Ну, ты растешь! - Димон одобрительно хлопнул Сашку по спине, отчего тот едва носом в землю не ткнулся. - Я тебя зауважал! В общем, так. Если надумаешь в секцию к нам - подваливай. Адрес я тебе дал, а хочешь двинемся вместе. Так даже лучше - я тебя со всеми нашими познакомлю.
      И ещё раз со всей дурной силы бахнув соседа по спине, Димон рывком распахнул дверь подъезда и скрылся в квартире. А Саня, тяжко вздыхая, потопал к себе на пятый этаж.
      Тетя Оля его отчитала - опоздал на целых пятнадцать минут! По быстрому перекусили и двинулись. Стоя в вагоне метро, Санька думал о том, что вот едет он невесть куда и невесть за чем не по своей воле. А что он делал бы, если б не теткины планы? Поехал в театр? Так концерт был всего один... Адреса Маргариты Березиной он не знает, да и кто ему даст! Значит надо ехать в училище, а уж там действовать по обстоятельствам...
      "Действовать! - усмехнулся он про себя. - Надо же, как разговорился! Да, старик, ты и вправду вырос, прав Димон! Только слишком не заносись, а то в канаву снесет на крутом повороте..."
      Они вышли на "Соколе", сели на 24 троллейбус и сошли на остановке "Улица Алабяна". Справа тянулся совершенно непривычный для Москвы ряд деревянных домиков, похожих на загородные дачи. Это был целый квартал, отгородившийся от суматошного шумного города деревянными крашеными заборами, который летом, наверное, утопал в зелени - каждый дом окружали деревья, сады...
      - Это, знаешь, настоящий оазис в центре Москвы, - пояснила тетя Оля. Сокол-то, считай, уже центр... Тут жили художники, теперь их уже мало осталось, и дома перешли к родственникам по наследству. Но это место все равно называют поселком художников. Его местные власти снести хотели, чтоб понастроить здесь эти многоэтажные душегубки, но, видишь, все-таки отстояли! Как тут, наверное, жить хорошо: тихо, мирно - благодать! Прогуляешься, и на душе легче становится. Ну вот, мы почти пришли, запомни, тебе нужна улица Левитана. А вон и дом. Знаешь, Борис Ефимович удивительный человек! Это мой давний знакомый. Еще в институтские годы мы с ним... ходили на выставки.
      И тетя Оля задумалась. Она явно чуть было не проговорилась: небось, хотела сказать совсем не про выставки - романчик они крутили, как пить дать! Сашка поглядел на свою тетку: поседевшая, сухая как щепка - полная противоположность маме - она замедлила шаг, ворошила носком сапожка опавшие листья, а на губах её, чуть заметная, сквозила улыбка.
      "Молодость вспоминает..." - подумал Сашка и как-то по-новому взглянул на свою тетку. Надо же, и у нее, оказывается, было в жизни что-то еще, кроме бесконечных смет и балансовых отчетов, и она влюблялась, бегала на свидания... А теперь вот сидит одна в своей тьмутаракани, вечерами книжки читает и вяжет. Странная все-таки жизнь... Никогда ни о ком ничего до конца не узнаешь! А тетя Оля... плохо, конечно, что одна живет. Хоть бы кошку ей завести. Или собаку... Его маме в этом смысле больше повезло - у неё есть он, Сашка.
      "Ага, а много ей от этого радости?! - вдруг как будто иглой прошила его внезапная мысль. Никогда прежде он ничего такого не думал. - Что, самоедством занимаешься?! - вопросил он себя и сам же ответил. - Не-е-е, меня так запросто не проймешь! Никого к себе не подпущу, даже Плюху! Будь она несчастная-разнесчастная... Нечего было про папаню байки рассказывать Демон, мол... тьфу!"
      Они углубились по тихой улочке прочь от шоссе, и по мере того как от него отдалялись, город как будто бы растворялся в ноябрьской сырости, отступал, превращаясь в мираж, а запах прелой листвы, тишина и покой обнимали душу, как её обнимает знакомый домашний уют. Двухэтажный, выкрашенный темно-зеленой краской старый дом в три окна притаился за почернелыми голыми ветками вишневых деревьев. Можно было представить, как стоит он весной в белом мареве цветущего сада, и как птицы поют в ветвях, как расцветают нарциссы, тюльпаны и все, что хочет цвести! Тетя Оля нащупала щеколду на внутренней стороне калитки, та распахнулась, потом захлопнулась за спиной, и... пропала, пропала Москва! Они были в мире ином.
      Взошли на крыльцо, постучали, дверь открылась... на пороге стоял тот самый старик! Парень от удивленья и ужаса отшатнулся, оступился и кубарем полетел со ступенек вниз.
      - Это я виноват, надо было загодя предупредить, чтоб шли осторожно тут у меня ступенька гнилая! Не ушибся? Ну, не беда, проходите-ка, проходите скорее в дом.
      Да, то был он - тот, что вынырнул из дождя Сашке навстречу! Только теперь на нем была домашняя стеганая куртка, войлочные тапочки и очки другие - не с круглыми, а с овальными стеклами, только стекла эти отчего-то совсем темные.
      - Здравствуй, Оленька! - хозяин низко склонился, целуя у тетки руку. Сейчас будем чай пить, у меня хорошо, тепло - печка натоплена. Предлагали перейти на центральное отопление - у нас в поселке многие перешли, но я, знаешь ли, старомоден, мне печка как-то милей...
      Тетка двинулась вслед за хозяином через переднюю и направо - в комнату, а Саня остался стоять, где стоял - на верхней ступени лестницы, куда он с грехом пополам взобрался, отряхнувшись после внезапного сальто-мортале. Он стоял там и трясся - вот сейчас все откроется и его заклеймят позором, а мама узнает, каков мерзавец её сыночка... Надо же, чтоб такое совпадение - нарочно не придумаешь!
      "Нет это все не так просто, - мелькнула в нем внезапная мысль, - это не совпадение. Это звено из той цепочки кошмаров, которой меня стараются придушить, а может и вовсе сжить со свету..."
      - Сашка! - крикнула тетка, заглядывая в переднюю. - Что ты жмешься там? Борис Ефимович тебя не съест! Давай-ка, топай сюда поскорее, а то мне сейчас уж бежать пора!
      Вот так так! Выходит, тетка привела его на растерзание, а теперь бросит?! Ничего хуже и быть не могло. Он на миг представил себе, как будет стоять перед разъяренным стариком, который, конечно, его узнает... Хорошо, если не прибьет! Он хватил себя кулаками по обеим коленкам, чтоб ноги слушались, и, закусив губу, двинулся вперед.
      Свернув направо, Саня очутился в небольшой жарко натопленной комнате. В правом углу её стояла изразцовая печка-голландка. На противоположной стене танцевали тени огня, падавшие из приоткрытой заслонки. Эти тени норовили достать и лизнуть слегка колыхавшуюся занавеску из непрозрачной узорчатой ткани, но не дотягивались, сердились и пускались в пляс с ещё большим азартом.
      - Сейчас ещё дровишек подброшу! - изрек хозяин, становясь на колени у печки. - Нам, старикам, жар костей не ломит - чем теплее, тем лучше. Оленька, будь за хозяйку, разливай чай. Все на столике.
      Посреди комнаты стоял низкий столик, сервированный к чаю, по бокам от него - два массивных кресла, задрапированных кусками мягкой, похожей на бархат материи. При входе в углу была этажерка со множеством каких-то фигурок, вазочек, морских раковин, бутылочек и вообще всякой всячины, на стене - две полочки с книгами. И больше ничего, если не считать двух пейзажей в покоробленных рамочках.
      - Молодой человек, там, за дверью в передней стоит табурет. Несите его сюда и садитесь! - крикнул хозяин дома, и Сашка послушно поплелся исполнять приказание.
      Они уселись за стол, над чашками со свежезаваренным чаем поднимался прозрачный дымок, потрескивали дрова в печке - все бы хорошо! - но тут Саня с ужасом почувствовал на себе пристальный взгляд из-под темных очков. Прошла минута, другая... он ерзал на табуретке и только что не дрыгал ножками как жучок, опрокинутый на спину, который пытается перевернуться и встать... Разглядывая своего гостя, старик то и дело скалился, растягивая рот в какой-то кровожадной гримасе и демонстрируя крупные стальные зубы. От этой гримасы у Сани волосы мало-помалу начали сами собой шевелиться, и ему неудержимо захотелось забраться под стол.
      - Ну-с, давайте знакомиться! - заскрипел старикан довольно противным голосом. - Так это, Оленька, и есть твой племянник? Что ж, очень хорошо, очень хорошо! Только я не пойму, он глухонемой?
      - Что вы, Борис Ефимович, у него все в порядке со слухом, да и речь вполне развита! - засмеялась тетя Оля и пихнула племянника локтем в бок. Сашка, не сиди как истукан! Борис Ефимович может подумать, что ты дебил недоразвитый, и я своей просьбой его только зря потревожила... Племянник мой Сашка, - доверительно сообщила она хозяину, - у нас очень стеснительный, так что ты уж на первых порах будь к нему снисходителен.
      - Видишь ли, - Борис Ефимович привычным жестом поправил очки на переносице, - дело в том, что дебил недоразвитый - это ваш покорный слуга. - И он захихикал уже знакомым Сашке гнусавым смехом. - Я ведь, милые мои, почти что совсем ослеп, да! И начинаю чувствовать цвет и форму только тогда, когда возникают звуки. Это у меня не со всеми предметами или явлениями бывает, кое-что я ощущаю и так - в кромешной, так сказать, тишине... Но человека могу вполне разглядеть только тогда, когда слышу голос.
      - Господи! - ужаснулась тетя Оля. - Когда же это произошло?
      - Да, вот, представьте, на днях. Я ведь и прежде, Оленька, как ты знаешь, видел неважно, но работал, да! А тут угораздило: к другу поехал, к Аркаше Вайсбергу, да ты его знаешь - наиважнейший реставратор, просто Божьей милостью, ну так вот... - он отхлебнул чаю, крякнул и продолжал. Аркаша живет у Никитских, и вот меня, дурака, угораздило направить к нему свои изможденные стопы на ночь глядя, да ещё в жуткий дождь.
      - И что же? - не выдержала тетя Оля, потому что старик вдруг замер с чашкой чая в руке, уставясь куда-то в угол.
      - А? Ох, извини! Это у меня тоже в последнее время бывает: мысль какая-то посторонняя в голову вдруг скакнет и - на тебе! - ни прогнать её, ни наплевать на нее, пока не додумаю, никак не выходит. Что, молодой человек? - старик вдруг резко клюнул всем корпусом, перегнулся через стол и едва не долбанул Сашку крупным мясистым носом, осклабившись прямо перед его растерянной физиономией. - Совсем ведь старик из ума выжил, так ведь? Вы, я думаю, теперь пребываете в полном смятении: это ж надо додуматься - изучать живопись у слепого старого идиота, который к тому же явно из ума выжил!
      Сашка торопливо отпрянул, опрокинув при этом чашку, и замотал головой.
      - Ш-ш-што ф-фвы! - прошипел он подобно закипевшему самовару не своим голосом. - Я... нет, я с-с-ф-сем так не т-тумаю. Ох, извините! - вид опрокинутой чашки и теплые струи, потихоньку льющиеся со стола ему на штаны, привели его в чувство. - Ой, Борис Ефимович... - повторил он уже более человеческим голосом, но фразу до конца осилить не смог.
      - Ну-ну, это все пустяки, друг мой, Александр! - старик несколько театрально воздел руки. - Подумаешь, чай пролился, здесь не такое бывало! Это мы сейчас подотрем. - Он поднялся, выудил откуда-то из-за печки махровую тряпочку и с завидной ловкостью в две секунды протер блюдечко, стол и подлил Сане чаю. - Вот и все дела! А потом, господа, чай - не водка, много не выпьешь! Плебейская философия, я вполне это понимаю, и ты уж меня прости, Оленька, за цитирование подобных присказок, но ведь... н-да! К слову, не желаешь ли рюмочку?
      - Миленький, я бы с радостью! - тетя сердечно прижала руки к груди. Да только надо мне ехать, Сашка домой без меня доберется. Так что я вас буквально через минуту вдвоем оставлю, как бы не хотелось с тобой, Боренька, поболтать! Так редко видимся... Ну, ничего, в другой раз.
      - Как так? - подскочил старик. - Я тебя никуда не отпущу!
      - Миленький, у меня дома ворох работы накопился. Я все откладывала на потом, а теперь уж и откладывать некуда - завтра балансовый отчет сдавать...
      - Что ж, - старик заскучал и затеребил крупными узловатыми пальцами полы домашней куртки. - Надо так надо, это нам знакомо, не правда ли, Александр?!
      Сашка промычал что-то нечленораздельное и уставился в свою чашку.
      - Боря, ты не сказал, - тетка взяла его руку в свои, - что случилось в тот вечер, когда ты к своему другу к Никитским отправился?
      Сашка похолодел. Сейчас, вот сейчас! Нет, лучше бы провалиться сквозь землю!
      - Да, собственно, ничего особенного. Просто упал я, да. И, как это ни банально, в лужу! Ты представляешь себе, - тут он затрясся от хохота, представь себе, Оленька такую картину: мчится на всех парах старикан под зонтом, вокруг дождь стеной, не видно ни зги, и он - бах! - налетает на какого-то господина, господин отнимает у него зонтик и благополучно скрывается, а старикан - то бишь я! - со всего размаху шмякается в лужу! А потом от этого слепнет, да. Мне, видишь ли, черепушку нельзя сотрясать врач предупреждал, глазник мой. И так глазенапы мои, так сказать, еле фурычили, а тут такая прогулочка вышла. Как говорится, попили пивка... Да это просто готовый рассказ! Эх, нет среди нас бумагомарателя, я бы ему сюжет подарил! Ну разве не забавно, а? - и он зашелся от хохота, напоминавшего предсмертный каркающий хрип умирающего.
      - Миленький, это совсем не забавно, как ты можешь так говорить! возмутилась тетя Оля. - А что ж это за мерзавец такой, который у тебя зонт отнял? Да, наверное, по его милости ты и упал!
      - О, дорогая, не преувеличивай! Никакой не мерзавец - просто обыкновенный шутник. И слава Богу, что у нас ещё не перевелись шутники. Жизнь ведь наша к подобному строю мыслей не особенно располагает... Н-да! тут он осекся и вмиг переменился - от былой веселости не осталось следа. Ну-с, молодой человек, говорят, соловья баснями не кормят! Прошу в мастерскую. А вас, мадам, с вашего позволения я до калиточки провожу, если вы мне окажете милость и подождете минуту.
      С тем он поднялся, жестом пригласил Сашку следовать за собой и распахнул неприметную дверь, притулившуюся за занавеской.
      Глава 6
      В МАСТЕРСКОЙ
      Вернувшись домой, Сашка разделся, прошел на кухню, открыл дверцу холодильника, чтобы добыть съестного, потом резко захлопнул её, рухнул на табуретку и уронил голову на руки. Тетя Оля появится завтра днем, чтобы к пяти ехать к маме, он остался дома один и был рад этому. Если только вообще сохранил хоть какую-то способность радоваться... Он был сломлен, раздавлен - метель бушевала в душе. Сашка не понимал, как быть и что делать, потому что разговор со старым художником разметал все привычные его представления - все, что он "думал за жизнь", лежа на диване у себя в комнате.
      Он принялся перебирать в памяти пережитое в этот вечер - каждое слово их разговора запечатлелись в памяти с такой ясностью, точно слова эти были вырублены в скале, а он стоял перед ней и снова и снова вчитывался в письмена...
      * * *
      - Прошу, Александр, прошу, располагайтесь, будьте как дома. - Старик широким жестом обвел невеликое пространство мастерской. - Осмотритесь тут хорошенько, не стесняйтесь и не торопитесь - спешить нам некуда, а вы, чтобы дело у нас пошло, должны здесь хорошенько освоиться.
      Они оказались в комнате, все стены которой были увешаны рисунками, акварелями, портретами - старинными в резных деревянных овальных рамах и современными в простых металлических прямоугольниках. Только даже работы, явно выполненные недавно, - во всяком случае в те годы, когда Сашка уже существовал на белом свете, казалось, принадлежали давно прошедшим времена. Прошлое как будто накладывало на них свою печать, они были будто овеяны стариной, её ароматом, несуетностью - её дыханием... И лица тех, кто был изображен на портретах, заметно отличались от любого лица из толпы каким-то особенным выражением. Сашка пытался найти слова, которые могли бы передать суть этого выражения, и не мог. Он бродил от стены к стене, от одного портрета к другому, потом оборачивался... лица с портретов на противоположной стене глядели на него. В каком бы месте мастерской он ни находился, множество проницательных глаз неизменно наблюдали за ним.
      На широком столе, заляпанном краской, лежали груды рисунков, кипы набросков и папок с тесемками, которые буквально лопались под напором того, что в них помещалось. Подрамники с натянутым чистым холстом, законченные работы, повернутые лицевой стороной к стене, незаконченные этюды, груды тюбиков с краской, бутылочки с растворителем, какие-то тряпки, стаканы с бессчетным числом кистей и карандашей, огарки свечей в подсвечниках - всего и не перечислишь! От всего этого глаза разбегались, а характерный густой запах масляных красок и растворителя слегка кружил голову.
      Здесь тоже были книги - по преимуществу альбомы с именами едва ли не всех всемирно известных художников на корешках. Полки с книгами, как и дверь в мастерскую, были занавешены полотнами тонкой узорчатой ткани, но хозяин, войдя, их раздернул, чтобы гость мог все осмотреть.
      - Ну что ж, молодой человек, с чего мы начнем? Вернее вот так: с чего бы вы сами хотели? Быть может, зададите мне какой-то вопрос, их у вас, я надеюсь, превеликое множество... Спрашивайте, не стесняйтесь!
      - Да я... - Саня замялся - этот странный старик и пугал его и притягивал одновременно. Первый дикий испуг прошел, он понял, что ни бить, ни учить жизни его, по крайней мере сегодня, не будут... - Я даже не знаю...
      - Да, я понимаю, вам трудно. Незнакомая обстановка, ваш покорный слуга, который кого хочешь с ума сведет своими ужимками - это испытание, скажу я вам... Хорошо! Тогда, если не возражаете, спрашивать буду я.
      - Да, конечно.
      Сашка старался не встречаться со стариком взглядом, он терялся в догадках - узнал его тот или нет.
      - Тогда вот что. Скажите, какое из этих имен вам всего предпочтительнее? - и он указал на полки с альбомами. - А если с ходу трудно, попытайтесь определить направление в живописи, которое греет вам сердце: романтизм, натурализм, символизм, импрессионизм, кубизм и прочая, прочая... Ну, решайтесь!
      Это предложение и вовсе выбило Сашку из колеи. Он никогда особенно живописью не интересовался, его познания ограничивались тем, что об этом рассказывал их школьный учитель ИЗО. Просто ему нравилось рисовать - и все... Он стоял, в растерянности глядя на стройные ряды альбомов, и чувствовал себя дурак дураком.
      - Что ж... не страшно. Значит мы этому уделим особое время и особое внимание. Послушайте, Саша, вас, что, пугают мои очки? - этот вопрос прозвучал так неожиданно, что Сашка вздрогнул.
      - Н-нет, что вы... Просто я... немного волнуюсь.
      - Ну, это я заметил. Но спешу вас уверить, что поводов для волнений у вас нет никаких. Ровным счетом никаких! А очки... Что ж, они мне и впрямь не нужны - без них даже лучше. Вот, скажем, вы стоите у стола и рассматриваете мой рисунок - тот, что сверху. А я вместо вас вижу лишь довольно расплывчатое серое пятно.
      Сашка вскинул на Бориса Ефимовича изумленные глаза... и опять отвел взгляд. Значит старик не узнал его - просто не мог узнать! Уф, пронесло! И все-таки он был не в своей тарелке, сам не знал, как толком это чувство назвать - стыдом ли, угрызениями совести... Ничего подобного он, по правде, до сих пор не испытывал. Даже когда мать забрали в больницу, по существу, по его вине.
      - Не пугайтесь, живопись, рисунок, линии и цвета я различаю как прежде, просто несколько по-другому. Тоньше, если хотите. На малейшее изменение света и цвета откликается все мое существо. Я это чувствую сердцем и вижу - да! Вижу, только по-своему. И вполне смогу направлять вашу руку. Хотя, мне думается, важнее направить душу.
      Саня вздрогнул и обернулся. Старик, ссутулясь, уперев руки в боки и склонив набок голову, точно птица, собравшаяся склевать жучка, глядел на него. Его зубы, как и в тот злосчастный дождливый вечер, скалились в странной злорадной ухмылке. Он, что, смеется над ним? Или знает - знает все про него в мельчайших подробностях?! Как будто слышал его, Сашкины, слова, что за мечту свою тот душу готов отдать... И куда этот огрызок прошлого собирается направлять его душу: направо, налево? Вверх или вниз?.. Ох, поскорее бы смотаться отсюда!
      - Ну-с, так, подойдем к делу с другого конца, - гаркнул Борис Ефимович с таким довольным видом, точно парень, который маялся возле письменного стола, принес ему золотые червонцы. - Скажите мне, юноша, знакомы ли вам какие-либо поэтические творения? Быть может, есть любимый поэт, от чьих ямбов у вас тает сердце? Откройтесь мне, не стесняйтесь! В наш прагматический век не всякий, увы, ценит поэзию, но вы... нет, я чувствую вы будете не из таковских! Молчите? Что ж с вами делать?! Ну хорошо, кого из поэтов прочли вы недавно, быть может, на днях? По ходу нашей работы я стану делиться с вами своими пристрастиями, однако, и вы хоть чуть-чуть приоткройтесь... Простите мне этот допрос, но без взаимной симпатии и доверительности мне трудно будет вас чему-либо научить.
      И что в самом деле стою тут, немой как рыба? - подумал Сашка, сердясь на себя, и, не раздумывая, бахнул: "Бодлера читал!"
      - Ого! - восхитился Борис Ефимович и принялся в волнении вышагивать по комнате. - Батенька, да вы эстет! Экий, понимаете ли, выбор! Чтобы не из школьной программы, а этак вот - нате вам! - не кого-нибудь, а Бодлера! А что ж в особенности приглянулось вам, я полагаю, из "Цветов зла": быть может, "Гимн красоте" или "Душа вина", а может быть "Семь стариков"? Хотя нет - это уж я хватил - для того вы, мой друг, слишком молоды.
      - Ну, мне сейчас трудно вспомнить, - замялся парень. - Всякое приглянулось.
      - Но вы ведь не склонны к натурализму - ведь нет?! Я почему-то уверен, что в душе вы романтик.
      - А что ж плохого в натурализме? - в Сашке что-то вдруг дернуло, ухнуло и его ,что называется, понесло. - Если человек так жизнь видит, так чувствует, это, что, плохо? Но он такой и по-другому не может! Он устроен так, понимаете? Такой он родился, такой и умрет. А вы думаете, надо врать? Притворяться? Чистенького из себя строить? А если не чистенький, а грязный как вошь, тогда как?
      - Мне отчего-то думается, что вошь не такая уж грязная - это во-первых... А потом, кто сказал, что каким человек родился, таким и умрет? Для того нам жизнь и дана, понимаете ли, чтоб не на месте торчать пень пнем, а меняться, идти. Это путь, понимаете ли, друг мой, и путь нелегкий, полный сомнений, неуверенности в себе... боли, да! Именно так и никак иначе! Это борьба, и прежде всего с самим собой. Вы так не думаете?
      - Я... я не знаю. Путь - это ещё может быть... А борьба с собой... по-моему глупо это! Чего с собой-то бороться, когда и так вокруг всякой дряни хватает. Сильным быть - это да, это надо... а тратить время на самокопания - нет, это чушь собачья! Да и времени нет: жизнь-то какая, видите? Это ж прямо экспресс скоростной, который того и гляди сковырнется с рельсов! Вы телевизор глядите? Ну вот!
      - Ага, вот я вас и поймал! - возопил старик, захлопал в ладоши и принялся потирать руки, прямо-таки сияя от радости. - Ну, теперь у нас дело пойдет! Во всяком случае, исходная точка для меня прояснилась.
      - А что я такого сказал? - буркнул Саня, ругая себя почем зря за излишнюю откровенность.
      - Вы, мой друг, сказали мне очень многое. От этого и начнем танцевать! А для начала я вам сообщить хочу следующее. Вот вы говорите, тратить время на то, чтоб в себе разбираться и что-то менять - все это чушь собачья... А возьмем, к примеру того же Бодлера. Есть у него стихотворение: "Непоправимое" называется. Да, что это я, он и сам нам все скажет. Сейчас, сейчас, где он тут? Ага! - Борис Ефимович отыскал на полке с книгами маленький томик Бодлера в мягкой обложке. - Погодите-ка, погодите... а вот!
      Он начал читать глухим мерным голосом, но Сашка не слушал. Он ощущал себя лягушкой, распяленной на стекле натуралиста, который, напевая песенку, рассекает ей мышцы скальпелем. Ведь вот напасть! То мать вечно совала свой нос в его дела - чуть ли не в ноздри ему заглядывала: нет ли там чего, что можно улучшить, исправить, вылечить! И все это из лучших чувств! Потом этот доктор хренов! Ведь в самое нутро влез, собака, всю душу вынул, прополоскал своими грязными лапами, отжал и назад всунул. А, спрашивается, с какой стати?! Разве есть у кого-нибудь право человека трясти, выпытывать, кто он, да что, под микроскопом его разглядывать и блеять: не-е-ет, голубчик, ты не так живешь! Надо совсем по-другому! А как надо жить - про это мы тебе все расскажем и даже покажем... Да что они все, офонарели, что ли? Как будто лучше всех про жизнь знают! Ничего они не знают, улитки ползучие! И этот туда же, учить его вздумал. Исходная точка у него появилась, танцевать они с ним начнут!!! Да уж, этот старикан у него затанцует! Но тут... тут старик возвысил голос, Сашка невольно отвлекся от своих мыслей и вслушался в текст...
      Непоправимое проклятыми клыками
      Грызет непрочный ствол души,
      И как над зданием термит, оно над нами,
      Таясь, работает в тиши
      Непоправимое проклятыми клыками!
      - В простом театре я, случалось, наблюдал,
      Как, по веленью нежной феи,
      Тьму адскую восход волшебный побеждал,
      В раскатах меди пламенея.
      В простом театре я, случалось, наблюдал,
      Как злого Сатану крылатое созданье,
      Ликуя, повергало в прах...
      Но в твой театр, душа, не вхоже ликованье.
      И ты напрасно ждешь впотьмах,
      Что сцену осветит крылатое Созданье! (пер. А. Эфрон )
      Александр замер. Эти строки поразили его в самое сердце. Казалось, они написаны для него и... про него. И осознавать это было и мучительно и хорошо. Да, хорошо! Потому что поэт его не поучал - он страдал вместе с ним.
      - Вот вам, юноша, образец романтического мироощущения: мир греховен и ты сам - плоть от плоти его! Зло жжет сердце поэта, он не может жить, понимая, что оно безнаказанно, что оно повсюду. Сделав зло, человек обречен - это уже не исправишь! И это вконец сгрызет, изведет его... "Но в твой театр, душа, не вхоже ликованье" - бедный, бедный! Но Бодлер не всегда был таким и отнюдь не всегда откликался на зов этой жизни с такой безысходностью. Он писал и другое, он думал и так:
      Блажен, кто, отряхнув земли унылый прах,
      Оставив мир скорбей коснеть в тумане мглистом, Взмывает гордо ввысь, плывет в эфире чистом,
      На мощных, широко раскинутых крылах;
      Блажен мечтающий: как жаворонков стая,
      Вспорхнув, его мечты взлетают к небу вмиг;
      Весь мир ему открыт, и внятен тот язык,
      Которым говорят цветок и вещь немая. ( Пер. )
      - Вот, а вы говорите, человек не меняется. Еще как! Кроме боли и муки, у него есть мечта, а она может вытянуть из самой гнилой и опасной трясины. Тогда человек как бы возносится сам над собой, перебарывает в себе зло - ту силу, которая восстает в нас против святого божественного начала, - дар Сатаны. Но имя это, мой милый, не стоит поминать всуе, тем более на ночь глядя. Лучше давайте-ка мы порисуем с вами немного. Вот, к примеру, как я воспринимаю в цвете последние две строфы.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10