Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Шпион особого назначения

ModernLib.Ru / Детективы / Троицкий Андрей Борисович / Шпион особого назначения - Чтение (стр. 13)
Автор: Троицкий Андрей Борисович
Жанр: Детективы

 

 


      – Хочу сделать сюрприз, – через силу улыбнулся Тарасенко. – Надеюсь, сюрприз окажется приятным.
      – Я ничего не скажу, – пообещал пан Вацлав. – Только это как-то странно. Две разные фамилии у одного господина. И вообще…
      – Ничего странного. Если человек хочет иметь несколько фамилий, пусть имеет. Хоть десять. Это его право.
      – Но это как-то…
      Тарасенко нахмурился, прищурил глаза и с такой лютой злобой глянул на пана Вацлава, что у того надолго пропала охота приставать к посетителю с вопросами и высказывать вслух свои соображения. Пообещав зайти часа через два-три, Тарасенко ушел. «Что б тебя грузовик сбил на перекрестке», – беззвучно шевеля губами, проворчал ему вслед пан Вацлав.
      Со своими людьми Тарасенко обследовал ближайшие переулки и проходные дворы, перегнал машину в другое скрытое от людских глаз место, со спокойным сердцем зашел в пивную «Славянский дом», что помещалась в конце соседней улицы. По соседству с пансионом находился уютный ресторан, но сидеть там небезопасно. Русские парни здесь, в Праге, всегда привлекают внимание, Тарасенко и его друзей могут запомнить официантки или посетители. В пивной «Славянский дом» они выбрали столик у окна, посовещались и сделали большой заказ. Спешить некуда, можно со вкусом поужинать, растворить усталость в доброй порции водки. Теперь господин Старостин, он же Христо Баянов живым не вылезет из выгребной ямы, по ошибке названной пансионом.

Глава шестая

      Сергей Тарасенко и его люди проторчали в пивной «Славянский дом» битых четыре часа. Тарасенко дважды посылал своего человека узнать, вернулся ли на ночевку пан Баянов. Во второй раз гонец принес добрую весть: минут тридцать-сорок назад Баянов поднялся к себе, выставил в коридоре грязные ботинки и пустую бутылку, заперся в номере и теперь, судя по звукам, доносящимся из-за двери, смотрит телевизор. В пансионе все тихо, народа почти никого, только за стойкой дремлет тот старик хозяин.
      – Хорошо, – сказал Тарасенко. – Посидим еще немного.
      Он взглянул на часы: время близилось к полуночи, но Тарасенко решил не торопиться, выдержать характер. Он дождется, когда хмырь Баянов или как там зовут этого чертова психопата, уснет и увидит последний в своей жизни сон. После полуночи Тарасенко войдет в пансион, поднимется на третий этаж, выбьет дверь и заплатит по счету: пристрелит клиента в постели, тепленького, сонного, а лучше, раздолбает его дурную голову обухом тяжелого молотка. Глядя на одинокий уличный фонарь, на ползущие по витринному стеклу дождевые капли, напоминающие крупных помойных мух, он посасывал пиво из кружки, предвкушая удовольствие от скорой расправы.
      Тарасенко сопровождали два парня, лучше которых в городе не сыскать. Большие специалисты по выбиванию долгов и мокрым делам. Василий Шкиль, невысокого роста кряжистый малый, известный тупой звериной жестокостью. Поговаривали, что одним ударом кулака он может переправить своего оппонента с этого света в загробное царство. Но этим фокусом мало кого удивишь. И вообще, завоевать себе авторитет мокрухой или тяжелыми кулаками в преступном мире – трудно.
      Шкиль же прославился тем, что во время жестокой кровавой разборки откусил язык Вадику Чарскому по прозвищу Сифилитик. Повалился на грудь своего противника, уже оглушенного зуботычинами, припал ртом к его раскрытому рту. Глубоким мощным засосом втянул в свою пасть язык Сифилитика. Цап острыми волчьими зубами. И выплюнул…
      Костя Ломков по кличке Лом имел устрашающий вид: бритый наголо амбал с приплюснутым носом, тяжелой выдающийся вперед челюстью неандертальца, глубоко запрятанными глазками. Широкоплечий и мускулистый, он выглядел на все сто, но дело портили ноги, слишком короткие, с заметной кривизной. Из оружия он предпочитал велосипедную цепь, нож или молоток, это в ближнем бою. Кроме того, Лом неплохо стрелял. Совершив множество подвигов, фартовый Ломков ухитрился на родине не получить ни единой судимости, и теперь жил в Праге по своему чистому, как слеза младенца, паспорту и не от кого не прятался.
      Ни Ломков, ни Шкиль никогда бы не поднялись выше уличных сутенеров, собирающих дань с русских проституток, но Тарасенко предложил им высокооплачиваемую работу своих телохранителей. Теперь парни отрабатывали авансы.
 
      Весь вчерашний день Тарасенко и его люди ломали голову над проблемой: как избавиться от трупа телохранителя Гены, который лежал поперек разгромленной комнаты и уже начал источать сладковатую трупную вонь, на которую слетались злые осенние мухи. Но, сколько ни спорили, ничего оригинального так и не придумали, стали действовать по уже старой наработанной, можно сказать, классической схеме. Шкиль и Ломков разделись до трусов, закрывшись в ванной комнате, расфасовали тело Геннадия в большие герметичные пакеты из плотного целлофана.
      Когда люди Тарасенко закончили эту трудоемкую грязную процедуру, хозяин заглянул в ванную, с пола до потолка залитую кровью, и ужаснулся увиденному: «Боже, я больше не смогу здесь мыться со своими девочками. Да я зайти сюда не смогу. Вы все испоганили, черти. Аккуратней надо было. Блин, мать вашу, сейчас блевону». Темной дождливой ночью труп, уложенный в два тяжелых чемодана и большую спортивную сумку, вытащили из подъезда и загрузили в машину. На лодочной станции в пригороде Праги мясников уже ждала моторная лодка и седой небритый мужик в матросском бушлате, тельняшке и капитанской фуражке с треснувшим козырьком.
      Своим добрым открытым лицом и благородной сединой мужик напоминал романтический персонаж из знаменитой песни Аллы Пугачевой «Паромщик».
      «Ну, в добрый путь, сынки. С богом», – сказал паромщик, перекрестился щепотью и, взяв весло, оттолкнулся от причала. Тарасенко остался на берегу и в бинокль наблюдал, как моторная лодка, ковыряя носом воду, тяжело, на медленном ходу идет против течения. Слабый мотор тарахтел, захлебывался и выпускал клубы вонючего серого дыма. На середине реки Ломков, Шкиль и романтический седой паромщик спустили чемоданы и сумку за борт, предварительно прикрутив к их ручкам какие-то железные чушки.
      Продрогший, подавленный последними событиями, Тарасенко вернулся в квартиру и не смог подавить внутреннюю дрожь пока не напился. Ладно, весь этот кровавый кошмар уже позади, а сегодня он получит компенсацию за пережитые страхи, побои и унижения. За все.
      Пивная уже опустела, только за угловым столиком мирно спал какой-то местный пьянчужка. Он широко расставил ноги под столом, повесил голову над грудью, из раскрытого рта капала слюна. И еще у стойки три чеха с мрачным ожесточением накачивались пивом, словно, собираясь перепить друг друга или установить рекорды в личном зачете, выпив не меньше ведра светлого «Козеля». К столику подошел официант и напомнил посетителям, что заведение закрывается через полчаса.
      Тарасенко посмотрел официанту в глаза, бросил на стол деньги, скомканные в шарик.
      – Принеси еще «Праздроя», только в чистых кружках, и три рюмки водки, – сказал он. – И еще вот что… Выкини отсюда вон того алкаша, который спит в углу. Смотреть на него тошно.
      – Хорошо, пан. Но мы закрываемся…
      – Сегодня вы закроетесь не раньше, чем я отсюда уйду, – отрезал Тарасенко.
      – Да, но хозяин, – робко начал официант. – Мой хозяин сказал…
      – Брось, мне это дерьмо слушать не хочется. Пошел твой хозяин знаешь куда? Так ему и передай.
      Тарасенко чуть не завелся, он хотел швырнуть в лицо официанта пустую кружку или горящий окурок, но вовремя осадил себя. К чему привлекать к себе внимание, затевать скандал и мордобой с халдеем и его хозяином? Сменив тон, дружелюбно подмигнул официанту.
      – Мы скоро уходим, дружище. Очень скоро. Потерпи нас еще немного. Ладно?
      Официант подошел к спящему пьянице, растолкал его и, поддерживая под руку, вывел на улицу. Пьяница прокричал какие-то ругательства и исчез за серой пеленой дождя. Вернулся официант, поставил на столик порции пива и водки, но больше не рискнул заикаться о том, что заведение закрывается. Тарасенко усмехнулся. За те годы, что он прожил в Чехии, сумел составить очень четкое представление об этой стране и ее гражданах. Кажется, смог бы написать на эту тему научный трактат.
      По наблюдениям Тарасенко, чехи производят впечатление мужественных людей только лишь потому, что никогда, ни при каких обстоятельствах публично не признаются в собственных страхах. На самом деле они панически, до колек, до судорог бояться двух вещей: русских танков и повышения цен на пиво.
      Эти страхи нельзя изжить, их нельзя вытравить. Эти страхи сидят в голове, в печенках, бродят в крови. Как дурная неизлечимая болезнь, передаются младенцам с молоком их матерей. В последние годы к этим фобиям прибавился еще и страх перед русской мафией. Когда в каждом забубенном бухгалтере в нарукавниках, приехавшим из России лечить расстроенные нервы и язвенную болезнь, пить минеральную воду в Карловы Вары, чехам мерещится кровожадный убийца, садист, растратчик, сексуальный маньяк, извращенец и фальшивомонетчик в одном лице.
      Тарасенко допил пиво, поднялся из-за стола. Шкиль и Ломков тоже встали, вместе вышли на улицу. Она вернулись к машине, вытащили из багажника пистолет, нож и молоток, спрятали оружие под плащами.
 
      Вернувшись в пансион, Колчин глянул на настенные часы, висящие над головой пана Вацлава: без четверти полночь. Когда заскрипела входная дверь, дремавший на стуле хозяин разлепил веки, посмотрел на постояльца тусклыми безжизненными глазами замороженной рыбы, зевнул. Колчин остановился возле стойки, пожелал пану Вацлаву доброго вечера и попросил ключ от душевой комнаты.
      Весь день Колчин провел в изнурительных поисках Милы Фабуш. Колчин перетряхнул полгорода, посетил все места, где могла остановиться женщина, побывал в нескольких ресторанах, показал фотографии Фабуш официантам и метрдотелям. Безрезультатно. Милу никто не мог вспомнить, хотя таких девочек мужчины, как правило, запоминают надолго. Завтра предстояло перетряхнуть вторую половину Праги.
      Эта рутинная черновая работа навевала мертвенную тоску и сон. Колчин мечтал сбросить с себя несвежую рубашку, облачиться в халат и шлепанцы. Он молился об одном: только бы в душе не отключили горячую воду. – Как дела, господин Баянов? – пан Вацлав протянул постояльцу ключ от душевой. – Как успехи на любовном фронте?
      – Пока похвастаться нечем, – честно ответил Колчин. – А как здоровье супруги?
      – Кашляет взахлеб. Но температура спала.
      Показалось, что пан Вацлав хотел сказать еще что-то. Нечто важное, срочное, слова уже вертелись на языке, готовые выскочить, но в последний момент хозяин почему-то передумал и промолчал. Колчин уловил эту перемену настроения, остановился у стойки, повертел на пальце ключ.
      – Ко мне никто не приходил? – спросил он, внимательно глядя на хозяина.
      – Нет, никто не приходил, – пан Вацлав отвел взгляд.
      После ухода Тарасенко пана Вацлава заело беспокойство. Посетитель показался ему человеком недобрым, подозрительным. Пан Вацлав и так и этак обдумывал ситуацию, даже придвинул ближе телефонный аппарат и несколько раз повторил про себя трехзначный номер городской полиции: сто пятьдесят восемь. Но быстро остыл, решив, что звонить в полицию – вздорная затея. Что он скажет? Ну, приходил какой-то тип, ну, спрашивал о постояльце. Что дальше? Да его на смех поднимут.
      Позже хозяину вспомнился злобный взгляд Тарасенко, насупленные, сведенные брови, но глубже всего в память запали тяжелые налитые кулаки гостя с выпирающими костяшками. Нет, с таким человеком лучше не связываться, как говориться, уйти с дороги. Пан Вацлав человек маленький, он сдает номера приезжим людям, всего-то, его дело – сторона. Тот тип просил не сообщать Баянову о своем визите, хотел сюрприз сделать. Путь так и будет.
      – И никто меня не спрашивал? – иначе сформулировал вопрос Колчин. – Ни мужчина, ни женщина?
      – Никто, – твердо ответил хозяин, стрельнув взглядом по сторонам. – Если бы спрашивали, я запомнил.
      Колчин кивнул и стал подниматься по лестнице, размышляя над тем, по какой причине пан Вацлав бессовестно врет. Полутемный пустой коридор на третьем этаже показался Колчину по особенному мрачным, рассохшиеся половицы скрипели под ногами предательски громко. В правой руке Колчин зажал рукоятку пистолета, левой рукой вставил ключ в замочную скважину, повернул его на два оборота. Прижавшись плечом к косяку, толкнул дверь, не переступая порога, выставил руку, нащупал выключатель.
      Под потолком вспыхнула яркая лампочка в колпаке из прессованного стекла. Колчин, готовый выстрелить на звук, на любой шорох, сделал шаг вперед: в номере никого. Колчин открыл душевую комнату, зажег свет. И здесь пусто. Он снова вышел в коридор, постоял пару минут, обдумывая ситуацию.
 
      Пансион пани Новатны хорош хотя бы тем, что с одного взгляда можно определить, сколько людей в настоящий момент находится в номерах и какие комнаты пустуют. Дело в том, что постояльцы, если они хотят, чтобы их ботинки или туфли к утру блестели свежим гуталином и сияли чистотой, должны вечером выставлять обувь в коридор, у порогов своих номеров. В пять утра появляется цыганского вида глухонемой парнишка, прикрепляет к обуви ярлычки с номерами, ставит туфли и ботинки на тележку и отправляется вниз, в свою каморку под лестницей. Ровно в семь утра начищенная обувь возвращается на прежнее место.
      Сейчас, если судить по ботинкам, стоящим у дверей, в этом крыле пансиона проживают три постояльца, включая самого Колчина.
      Соседний номер пустует. Колчин вернулся в свои апартаменты, собрал в сумку вещи, включил телевизор, прибавил звук. Выйдя в коридор, запер дверь, вытащил из сумки и поставил у двери пару нечищеных ботинок, пустую бутылку из-под водки и пол-литровую банку с надписью «Кока-кола». Затем вынул из кармашка сумки тюбик без этикетки. Он поднял банку, выдавил из тюбика какую-то густую субстанцию, что-то вроде зубной пасты. Смазал этой субстанцией днище банки, затем поставил банку на пол, в сантиметре от двери, на несколько секунд плотно прижал жестянку к полу. Придвинул чуть ближе к банке водочную бутылку.
      Теперь названные гости, если они все-таки пожалуют на ночь глядя, должны будут убрать посуду с дороги, чтобы войти в комнату Колчина. Он присел на корточки у соседнего незаселенного номера, поковырялся в замке лезвием перочинного ножичка, опустил ручку и толкнул дверь. Колчин зашел в комнату, едва освещенную слабым млечным светом уличного фонаря. Припер дверную ручку спинкой стула, положил сумку у двери и, не снимая плаща и пиджака, повалился спиной на кровать.
      Он задрал ноги кверху, поставив задники ботинок на нижнюю перекладину кровати, несколько минут разглядывал темный потолок и прислушивался.
      Город тихо спал. В этой прозрачной тишине стали слышны звуки, незаметные днем. Внизу проехала легковая машина, поворачиваясь от порывов ветра, заскрипел железный флюгер на крыше дома через улицу, другим, тонким скрипом отозвалась внешняя ставня на окне. Жаль, что так и не удалось принять душ, – подумал Колчин, сейчас он был согласен и на холодную воду. Минута текла за минутой, скрипел железный флюгер, стонал ветер, шуршал дождь. Звуки баюкали, навевали сон, глаза закрывались. Кажется, тревога была ложной, нынешней ночью ждать уже некого. Колчин расстегнул пуговицы пиджака, раскинул руки по сторонам.
      Сонливость, вязкая и тяжелая, навалился стеной. И не было сил бороться с этой тяжестью. Колчин задремал и увидел сон, вернее воспоминание о реальных событиях прошлой весны.
      В мае Колчин поехал к матери Марии Степановне, жившей в Ленинградской области в рабочим поселке, что в двадцати километрах от Волхова. Мать настояла на том, что сама приедет на станцию встречать сына. Волнуясь перед встречей, Колчин сошел с поезда, прошагал двести метров до автобусной станции. И выяснил у старика, торговавшего билетами, что автобус из поселка отменен, а другой автобус придет только через два часа.
      Не зная, чем себя занять, Колчин бродил по пустынной площади возле железнодорожной станции и ближней улице, застроенной некрашеными бедными домишками. Здесь из достопримечательностей можно было отметить только пивнушку, где торговали кислым бочковым пойлом, ни цветом, ни запахом не напоминавшим пиво. И продуктовый магазинчик, в распахнутую низкую дверь которого, похожую на черный крысиный лаз, почему-то никто из покупателей не рисковал заходить.
      Поездов долго не было. Через открытый переезд проходили легковушки, пустые грузовики шли к лесопилке и цементному заводу и с грузом возвращались обратно. Над поселком торчала труба заводской котельной, пускавшая черный дым в голубое небо. Май месяц, жара, как в июле, молодая листва на тополях, разросшихся по краю площади, казалась серой под слоем пыли.
      Наконец, автобус пришел, мать, одетая в черную болоньевую куртку, короткие сапоги, вышла из передней двери. Колчин шагнул к ней, поставил сумку с гостинцами на землю, обнял мать за худые плечи. Мария Степановна отстранилась, посмотрела на него снизу вверх. Когда мать щурила глаза, по вискам расходились тонкие лучики морщинок: «Седины у тебя прибавилось, Валера». «Да где там прибавилось», – улыбнулся Колчин. «Похудел ты, сынок», – сказала Мария Степановна, глаза ее увлажнились, платок съехал с головы. Колчин, не придумав ответа, только пожимал плечами и моргал глазами. Он сжал своими ладонями ладони матери, сухие и горячие.Слова застряли в горле.
      Над площадью висела мелкая въедливая пыль, которую ветер гнал с цементного завода. Казалось, это от нее, от пыли, слезятся глаза, щиплет в носу, а язык сделался шершавым, как наждак. «Мама… Ну, что вы, мама», – сказал он. Мария Степановна с Колчиным залезли в тот же автобус, что привез мать на станцию, сели на переднее сидение. «Надолго приехал? – спросила Мария Степановна. – Недельку хоть поживешь?» Колчин отрицательно помотал головой: «Завтра уезжаю. Утром».
      …Колчин проснулся, словно его резко толкнули в грудь. Полосу сна от полосы бодрствования отделили две-три короткие секунды. За те четверть часа, что он спал, ничего не изменилось. Та же темнота вокруг. Все так же беспокойно скрипел флюгер, тихо стучал дождь по стеклу.
      Но к этим звукам, кажется, добавились другие тревожные шумы. Скрипнула половица в коридоре, кто-то тихо кашлянул… Колчин сел на кровати, затем поднялся на ноги, сбросил с себя плащи и пиджак. Стараясь не издать ни звук, ступая на носки, подкрался к двери, переставил стул, подпиравший дверную ручку.
 
      Удача дважды улыбнулась Тарасенко и его друзьям за те четверть часа, что занял путь от пивной «Славянский дом» к двери номера триста десять.
      На улице не встретилось ни единой живой души – и это удача, потому что лишние люди в таком деле, это нежелательные лишние свидетели. В первом часу ночи город словно вымер, даже освещенные окна попадались не часто. Тарасенко похвалил себя за то, что не стал спешить, дождался позднего часа, теперь может действовать спокойно.
      Второй приятный сюрприз поджидал поздних гостей в холле пансиона. Входная дверь оказалась открытой, а старик хозяин заперся в туалете почитать газету и справить нужду. Если бы ночью дежурила сама пани Новатны, то входная дверь в пансион была ровно в десять тридцать вечера заперта на замок и широкую металлическую задвижку. И каждому постояльцу, опоздавшему к этому сроку, пришлось бы унижено топтаться на крыльце, долго стучать в дверь. И, если хозяйка не в духе, оправдываться, объяснять ей причину своего опоздания и выслушивать замечания, полные яда и горькой иронии.
      Но пани Новатны лежала с температурой. А ее муж, человек широких либеральных взглядов, считал, что запирать на ночь дверь не нужно. В городе почти нет преступности. А постояльцы вправе возвращаться в номера, когда им вздумается, даже заполночь, не спрашивать у него разрешения войти и не барабанить в дверь. В своих самых смелых суждениях пан Вацлав допускал, что некоторые жильцы изредка могут привести к себе женщину. При том, разумеется, условии, что дама не останется до утра и не попадется на глаза хозяйке.
      Никем не замеченные Тарасенко и его люди поднялись по лестнице на третий этаж, свернули направо. Первым шагал Василий Шкиль, он расстегнул зеленую матерчатую куртку, запустил руку за пазуху, придерживая правой рукой молоток. Тарасенко шел следом, в кармане его плаща лежал полуавтоматический «Люгер» девятого калибра. Замыкал шествие бритый наголо амбал Ломков, похожий на пещерного человека, только что сходившего в парикмахеру.
      Остановились в трех шагах от двери. Шкиль распахнул куртку, вытащил молоток, повернулся к хозяину, ожидая указаний. Нужно решить, выбивать замок молотком, двинуть в дверь ногой или действовать как-то иначе. Возможно, дверь открыта, хозяин номера забыл повернуть ключ в замке. Тарасенко покусывал губу и раздумывал над тем, как бы ловчее подступиться к жертве.
      Из-за двери слышалась приятная песня саксофона, видимо, по телеку крутили концерт джазовой музыки. На пороге номера стояла пустая стеклянная бутылка, большая банка из-под газировки и черные ботинки, забрызганные грязью.
      – Убери это дерьмо с дороги, – скомандовал Тарасенко, обращаясь к Шкилю, и показал пальцем на грязные ботинки.
      Тарасенко говорил совсем тихо, прикрывая рот ладонью. Шкиль кивнул, вытащил из-под куртки молоток, положил его на пол, чтобы не мешал.
      Колчин стоял, прислонившись плечом к запертой двери, вслушивался в тихую возню, что происходила в коридоре. Он присел на корточки, глянул в замочную скважину. С этой неудобной позиции смог увидеть только спину Ломкова, нижнюю часть короткой кожаной куртки и зад, плотно обтянутый черными джинсами. Этот зад закрывал весь обзор, Колчин даже не смог понять, сколько гостей находится у двери его номера.
      Выпрямившись, Колчин положил пистолет в карман брюк. Сняв с пальца правой руки золотой перстень, опустил его в нагрудный карман рубашки, расстегнул ремень, вытащил его из брюк. Намотал ремень на кисть правой руки. С тем расчетом, чтобы в бою на средней дистанции можно было достать противника гнутой пряжкой, остро заточенной по углам, а в ближнем бою приложить тяжелым кулаком.
 
      В коридоре наступила напряженная тишина. Шкиль наклонился вперед, взял один ботинок и поставил его в сторону, к стене, затем переставил второй ботинок. Двумя пальцами подхватил за горлышко пустую водочную бутылку, чтобы не звякнула, вложил ее боком в башмак. Двумя пальцами потянул вверх банку «пепси-колы», но банка не оторвалась от пола, даже на сантиметр не сдвинулась с места, будто приклеилась к порогу.
      Шкиль бездумно обхватил банку пальцами, с силой дернул на себя. В наступившей гулкой тишине он услышал, как что-то щелкнуло внутри посудины, у банки отломилось днище. Шкиль даже не почувствовал вонючий дух, то ли керосиновый, то ли скипидарный. В следующее мгновение жидкость вспыхнула неестественно ярким ослепительным пламенем, брызги разлетелись по сторонам, попали на лицо, на шею, на губы. Шкиль не успел отдернуть руку, не успел почувствовать боли, он был ослеплен вспышкой. Успел лишь сомкнуть веки, спас глаза. Шкиль коротко вскрикнул, отпрянул от двери, повалился на спину. Закрывая обоженное лицо горящими рукавами куртки, покатился по полу, пронзительно закричал.
      После взрыва банки с газировкой Тарасенко не за секунду пришел в себя. Огненная вспышка, выброс пламени не задели ни его, ни Ломкова. Но Тарасенко растерялся, отступил от двери номера. Все происшедшее оказалось выше его понимания. Но уже через мгновение он сообразил, что удирать из пансиона, не сделав дела, нельзя. Не затем он сюда явился, чтобы сейчас убегать.
      По коридору уже расползались темные клубы дыма, загорелась дверь триста десятого номера, огонь быстро распространялся, пламя захватывало простенок между номерами, оранжевые языки поднимались к потолку. Жильцы, еще не знающие о пожаре, но разбуженные воплями Шкиля, просыпались. Вскакивая с кроватей, высовывались в коридор. Тарасенко развернулся, выбросив вперед ногу, врезал подметкой ботинка по объятой пламенем двери. Посыпались искры, но замок выдержал удар, дверь удержалась на петлях.
      – Давай, – приказал Тарасенко Ломкову.
      Лом отошел к противоположной стене, поднял воротник кожаной куртку, прижал подбородок к груди, сгруппировался. Выставив вперед правое плечо, бросился на горящую дверь, словно живой таран. Маловато места, чтобы разбежаться, набрать скорость, но тяжелый Лом одолел преграду живым весом и мускулами. Он врезался в дверь плечом, разломал ее надвое, влетел в номер. Поскользнувшись, упал, перевернулся через голову, но через секунду уже вскочил на ноги.
      – Тут никого, – заорал Ломков.
      – В шкафу посмотри, – крикнул в ответ Тарасенко.
      Колчин вставил ключ в замочную скважину, повернул его, опустил ручку и рванул дверь на себя. Чуть не споткнулся о человека, катающегося по полу, сбивающего пламя с рукавов куртки. Человеком был Василий Шкиль, горящая жидкость обожгла ему лицо и руки. Колчин шагнул к Тарасенко, размахнулся. Но тот успел отступить, выхватил из внутреннего кармана пистолет.
      Пряжка ремня просвистела в воздухе. Ее острый край прошелся по лбу Тарасенко, прочертив линию над бровями, глубоко, до кости рассек кожу. Тарасенко вскрикнул, но не выпустил оружия. Колчин сделал обратный замах и снова ударил.
      На этот раз пряжка чирикнула по зубам Тарасенко. Колчин отступил назад, в номер. Свободной рукой полез в карман, но пистолет лежал в другом, правом кармане.
      – Пу, пу, пу, – Тарасенко выплюнул изо рта зубы, выбитые пряжкой. – Пу.
      Кровь из рассеченного лба заливала глаза. Он почти ничего не видел, только ощущал кожей близкое горячее пламя.
      Из ближней комнаты выбежала женщина с растрепанными волосами. Путаясь ногами в длинной ночной рубашке, она вихрем пронеслась по коридору мимо мужчин. Через секунду ее босые пятки уже стучали по ступеням лестницы. Из левого крыла коридора тоже показались какие-то люди, они бежали к лестнице.
      Из соседнего с душевой комнатой номера выскочил седой немец, в майке без рукавов и подштанниках небесно голубого цвета. Он не успел надеть на себя ни рубашки, ни штанов, зато успел нацепить на нос очки в золотой оправе. Мужчина бросился вперед, но тут увидел впереди себя полосу огня. Остановился и стал задом пятиться в конец коридора к окну, за которым находилась площадка внешней пожарной лестницы. Обеими руками мужчина поддерживал подштанники со слабой резинкой, чтобы не потерять их по дороге. Он подскочил к окну, поднял раму.
      Подштанники свалились с живота, съехали по бедрам вниз и повисли на коленях. Сквозь дым, летящую по воздуху сажу и копоть можно было издали увидеть бледный, как молодая луна, зад.
      Мужчина перекинул одну ногу через низкий подоконник, наступил на широкую, огороженную ржавыми поручнями, площадку пожарной лестницы и зачем-то оглянулся назад. Тарасенко вскинул пистолет и несколько раз выстрелил на звук. Когда грохнул второй выстрел, мужчина вдруг остановился, расставив ноги по сторонам, сел на подоконник. Очки слетели с носа. Он схватился ладонью за шею, из-под пальцев брызнула кровь. Мужчина прислонился спиной к стене, уронил голову на грудь и больше не пошевелился. Кровь лилась из простреленной шеи, как вода из крана.
      Колчин выстрелил с бедра, держа пистолет в левой руке. Первая же пуля вошла Тарасенко под ребра, сбила его с ног. Теряя равновесие, он пальнул в потолок, упал. На лицо посыпалась сухая штукатурка. Тарасенко выпустил последний патрон в сторону своего врага, но пуля застряла в дверном наличнике. Колчин шагнул в коридор, прикончил его выстрелом в голову. Пуля вошла точно между глаз. В коридоре стало так жарко, что дышалось с трудом.
      Колчин сбросил ремень с руки, стал задом отступать к лестнице. – Пожар, – закричал Колчин. – Выходите все. Пожар.
 
      События развивались так быстро, что Ломков, находившийся в номере Колчина, потерял их нить. Он видел женщину в длинной рубахе, пробежавшую в сторону лестницы, но затем услышал выстрелы, но не рискнул высунуться, боясь угодить под пулю. Он медленно, шаг за шагом, отступал к окну, смотрел, как быстро огонь расползается, подбирается все ближе к нему. Пару минут Ломков ничего не предпринимал, прикидывая варианты отступления. Но вариант оставался лишь один – рвануть к двери, проскочить огонь на полном ходу. Ломков успел надышаться дымом и наглотаться копоти. Если и дальше оставаться здесь, то поджаришься, как кусок мяса на вертеле заснувшего шашлычника.
      Ломков втянул в себя горячий воздух, рванулся вперед, перепрыгнул горящую разломанную дверь, перелетел порог номера. Оказавшись в коридоре, проскочил полосу огня, рванулся дальше и грудью натолкнулся на Колчина, в момент столкновения не устоявшего на ногах. Колчина шатнуло в сторону, он потерял равновесие, присел на одно колено, пистолет вывалился из пальцев и отлетел куда-то в огонь.
      В эту секунду Ломков увидел лежавшего на полу Тарасенко, окровавленное лицо, черную дырку между глаз. Ботинки Тарасенко горели, а брюки дымились и готовы были вспыхнуть. Человек, за которым они пришли в пансион, как ни странно, оказался цел и невредим. Колчин уже поднялся на ноги. Пистолета у Ломкова не было, в трудных жизненных ситуациях он больше полагался на финку или кулаки, чем на ствол. Он выхватил из внутреннего кармана куртки нож фабричной работы с пятнадцати сантиметровым обоюдоострым клинком, деревянной ручкой и латунным тыльником.
      Ломкова и Колчина разделяли всего два шага. Ломков держа нож прямым хватом, отвел руку назад для удара. Он хотел воткнуть нож в живот противника снизу, затем вытащить его. Снова воткнуть и крутануть рукоятку на девяносто градусов. Без сомнения, это ранение окажется смертельным.
      Но Колчин двигался быстрее. Он ударил основанием ладони в верхнюю челюсть Ломкова, под нос. Отступил на шаг, двумя ладонями захватил руку, в которой Ломков сжимал нож, рванул руку вверх, нырнул под нее. А затем резко опустил захваченную руку так, что Ломков сам животом напоролся на собственный нож. Колчин разжал пальцы, отступил на шаг.
      Ломков согнулся пополам, повалился на колени, он дернул за рукоятку ножа, стараясь вытащить клинок из живота. Но сила, которой славился Ломков, испарилась, ушла, как вода в песок. Пальцы сделались влажными, непослушными. Они скользили по рукоятке ножа, не могли за нее зацепиться. Язык вывалился изо рта Ломкова, с языка капала кровь.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25