Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Другая сторона - Шайтан-звезда

ModernLib.Net / Исторические приключения / Трускиновская Далия / Шайтан-звезда - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 7)
Автор: Трускиновская Далия
Жанр: Исторические приключения
Серия: Другая сторона

 

 


И мы двинулись в поисках безопасного места, и нашли этот город, и сняли здесь дом сперва на год, а потом и на другой год. Здесь Абриза прожила, пока не исполнились ее месяцы, и тогда она села на седалище родов – а во время беременности она была праведна и хорошо соблюдала христианское благочестие, и молила Всевышнего, чтобы он наделил ее здоровым ребенком и облегчил ей роды, и Аллах принял ее молитву. Но о том, что она христианка, никто из соседей не знал.
      И все мы со страхом ожидали часа родов, потому что Абриза сперва не хотела этого ребенка и говорила о нем дурно. И все же, увидев сына, она обрадовалась, и стала его растить, и, казалось нам, ни о чем больше не беспокоилась.
      А мой брат Ади прислал нам несколько посланий с темным смыслом, после чего от него не было ни письма, ни гонца, ни иного известия. И мы жили в мире и согласии до того дня, когда Абриза, пойдя в хаммам, остановилась послушать тебя, о почтенный Мамед, и услышала нечто, взволновавшее ее, и пожелала купить твою книгу, о Саид.
      А я, живя мирной жизнью горожан, разленился и утратил тот нюх к опасности, которым всегда отличался. И я раскаялся, когда от раскаяния уже не было пользы, и остался в пустом доме, как бедуин, рыдающий у покинутого становища, откуда увезли его возлюбленную. Впрочем, я не верю, что бедуины в те времена так красноречиво рыдали, их жалобы похожи на бейты опытных поэтов, а Аллах лучше знает.
      Вот какова моя история, о Саид, о Мамед, и ты, о Ясмин. Я не оправдал доверия моего брата и позволил похитить Абризу и ее ребенка. И я не знаю, где теперь Ади, чтобы известить его о несчастье…
      – Где бы Ади ни находился, он вряд ли сможет нам помочь, – рассудительно сказал Саид. – Не хочешь ли ты, чтобы он бросил войско, и сел на коня, и прискакал сюда, чтобы вместе с нами слоняться по дорогам и грызть ячменные лепешки? Нет, нам незачем сейчас искать твоего брата, о Джабир, а найти нужно совсем другого человека. Скажи, куда отправился тот евнух, который тайно вывел Абризу из дворца?
      – Ради Аллаха, зачем тебе этот жирный евнух? – изумился Джабир. – Уж не хочешь ли ты нанять его, чтобы он охранял Ясмин?
      – Я открою тебе страшную тайну, о Джабир, – отвечал Саид. – Дело в том, что я сам состою под ее охраной и защитой! Не прошло и десяти дней, как она мужественно отогнала от меня пьяного банщика, который шел за мной следом до самого жилища и грозил Судным днем, если я немедленно не доскажу ему историю о том, как Харун ар-Рашид возлежал на ложе с тремя невольницами, и что из этого вышло.
      – А что это за история? – невольно улыбнувшись, спросил Джабир.
      – Рассказывают, о Джабир, что однажды ночью повелитель правоверных Харун ар-Рашид лежал с тремя невольницами, и две были из Мекки и Медины, получившие замечательное образование, а третья была из жительниц Ирака и до той поры славилась лишь своей красотой. И та невольница, что из Мекки, растирала ему руки, а невольница из Медины растирала ему ноги и протянула руку к его товару. Невольница из Мекки, увидев это, оттолкнула ее и сама вознамерилась прикоснуться, а мединка сказала ей: «Разве ты не знаешь, что пророк, да благословит его Аллах, сказал – кто оживит землю мертвую, тому она принадлежит!» Невольница из Мекки возразила ей, говоря: «Неужели тебе не рассказывали, что пророк, да приветствует его Аллах, говорил – дичь принадлежит тому, кто ее поймал, а не тому, кто ее поднял!» А иракская красавица… Однако, уже темнеет, о Джабир. Мы увлеклись приятной беседой, а ведь и тебе, и нам предстоит долгий путь. Нам нужно добраться до караван-сарая, а тебе…
      – Постой, о рассказчик, ты не сказал, что совершила иранская невольница! – возмутился Джабир.
      – Мало ли что совершают женщины? Разве красивая невольница – святой подвижник, чтобы рассказывать на дорогах о ее деяниях? – ворчливо осведомился Саид.
      – Я не отпущу тебя, пока не узнаю, чем закончилась эта история! – воскликнул Джабир.
      – Вот точно такие же слова и твердил тот пьяный банщик! Так на чем же я остановился, о правоверные?
      – На том, что мединка и мекканка к месту и кстати привели слова пророка Мухаммеда, а невольница из Ирака…
      – Невольница из Ирака… Что же она такого совершила? Ради Аллаха, не торопи меня, о Джабир, мысли мои разбежались, я знаю множество историй о невольницах и их повелителях, и знал бы ты, как трудно вспомнить, что натворила именно эта красавица!
      Саид запустил руку под тюрбан и почесал в голове. Джабир, сидевший перед ним, подался вперед, глядя прямо в губы рассказчику.
      – Вспомнил, клянусь Аллахом, вспомнил! – обрадовался Саид. – Эта баловница оттолкнула и мединку, и мекканку, протянула руку к наилучшему достоянию повелителя правоверных и воскликнула: «Это будет мое, пока не окончится ваш спор!»
      Джабир расхохотался. Но Мамед, напротив, сразу же надулся.
      – Почему ты не учил меня таким коротким и увлекательным историям, о Саид? – сварливо осведомился он. – Почему ты заставлял меня читать длинные, как бессонная ночь, повествования с бесчисленным количеством царевичей, царевен, джиннов, старух, гулей, маридов и прочей нечисти? Ведь такими историями я заработал бы куда больше!
      – Не успеешь начать такую историю, как глядь – а она уже кончилась, о Мамед! И правоверные, посмеявшись, разошлись, причем никому и в голову не пришло заплатить тебе за такой короткий рассказ хоть даник, не говоря уж о дирхеме, – объяснил Саид. – Эти истории рассказывают бесплатно на пирах и в собраниях, когда нужно развеселить угрюмого. Но вернемся к нашим делам. Где вы с Ади оставили евнуха, о Джабир? Как его звали? Куда он направил свои благородные стопы? Прежде, чем мы расстанемся, ты должен рассказать мне все об этом замечательном, одаренном многими достоинствами евнухе, чтобы я смог его отыскать. А ты, о Мамед, слушай внимательно, потому что тебе предстоит искать его вместе со мной! Или ты собрался покинуть меня, вернуться в город и отдаться в руки городской страже, чтобы она привела к повелителю правоверных его беглого поэта? Безопаснее всего для тебя, о Мамед, сопровождать меня и Ясмин в этих поисках. Ну так куда же подевался евнух?
      – Во всяком случае, в царский дворец он не вернулся, – подумав, сообщил Джабир. – Пока я не увез из лагеря Абризу, он был при ней. И потом сопровождал нас некоторое время. Пожалуй, если поможет Аллах, я вспомню, где он с нами расстался и в какую сторону направился со своими невольниками. А что тебе от него нужно, о Саид? Он ведь ничего не знает о судьбе Абризы…
      – Ты же сказал, что Абриза отдала ему все свои драгоценности за то, чтобы он вывел ее из дворца, о Джабир, – напомнил рассказчик. – И он, судя по всему, взял их с благодарностью и увез с собой.
      Тут Саид замолчал. И молчал он довольно долго – пока Джабир, который сидел, понурившись, не поднял голову и не посмотрел ему в глаза, удивленный затянувшимся молчанием.
      И глаза их встретились.
      И чернокожий великан прочитал во взгляде рассказчика решимость, равную собственной. Еще несколько дней назад это удивило бы его, ибо уличные рассказчики обычно люди ненадежные, склонные к запретному и не обладающие ни смелостью, ни благородством, ни стойкостью духа – ничем, кроме зычной глотки и цепкой памяти. Но Джабир уже понял, что Аллах свел его с необычным рассказчиком, испытавшим достаточно скверного в жизни, чтобы знать подлинную цену и суровому слову, и беззаботному смеху.

* * *

      Джейран поняла, что уже не спит. Она лежала на мягком ковре, раскинувшись, наслаждаясь ароматом дорогого курения – может быть, даже настоящего какуллийского алоэ. Но она еще не поставила для себя преграды между сном и явью, так что сон стремился перетечь в явь.
      И это был прекрасный, изумительный сон, в котором сбылось все, о чем говорила ей на стоянке веселая Фатима.
      – Ты вернешься в этот город с немалыми деньгами, о Джейран, и снимешь дом, и купишь персидские ковры, сундуки и дорогую утварь. Ты приобретешь также двух невольниц, опытных в домашнем хозяйстве и не очень молодых, таких, что умеют ходить за детьми, – толковала она. – И ты найдешь надежную старуху, которая понимает в сватовстве, и расспросишь ее о юношах, которые хотели бы жениться. А может, это будет не юноша, а муж в зрелом возрасте, ласковый нравом, обладатель черных глаз и сходящихся бровей. И ты пошлешь к нему старуху, и она посватает тебя за него, и опишет твою красоту и прелесть, и обо всем с ним договорится, о Джейран! И вы позовете кади и свидетелей, и составите договор, и сыграете свадьбу, и тебя будут семь раз открывать перед твоим мужем в разных нарядах, и он войдет к тебе…
      Тут Джейран и почувствовала, что слова пышной красавицы сразу же начинают сбываться. Ибо она уже видела, как перед ней склонилась в поклоне хитрая старуха, и она уже сказала старухе:
      – Пойди, о матушка, посватай меня за хозяина нового хаммама, у которого еще нет жены…
      И старуха поклонилась ей с большим почтением, сказав:
      – На голове и на глазах, о доченька!
      Причем хитрая старуха даже не спросила, как зовут хозяина нового хаммама, где он живет, и откуда известно, что он имеет склонность к женитьбе. Откуда-то она это уже знала, и поспешила, а к Джейран подошли две молодые невольницы, чтобы показать ей новое платье из дорогого шелка, цветом между шафраном и апельсином, и шелковый мосульский изар, и расшитые туфли, отороченные золотым шитьем, и пару золотых браслетов для ног, и браслеты для рук на замках с большими жемчужинами, и жемчужные серьги, и платок из полосатой парчи…
      А за дверьми вдруг послышался шум, и Джейран, растерявшись и уронив все свои драгоценности, кинулась за шелковую занавеску, где и застыла, полуголая, прижимая к груди разноцветные наряды.
      И она никак не могла понять – как это вышло, что старуха удалилась совсем недавно, а вот уже ведут в дом жениха, окруженного толпой, и у дверей уже сидят на скамье приглашенные певицы, и немедленно откуда-то донеслись ароматы свадебного пира…
      Джейран выглянула – и увидела под белоснежным тюрбаном темное, тонкое, смолоду нежное, с годами отвердевшее, но красивое лицо немало повидавшего в жизни мужчины, которому, по ее соображениям, было около тридцати пяти лет. Он вошел, обвел комнату темными, глубоко посаженными глазами, увидел разбросанные впопыхах ткани и украшения, усмехнулся и довольно погладил сухой смуглой рукой небольшую черную бородку. Это воистину был он – возлюбленный, о котором Джейран мечтала десять лет!
      На мгновение ей стало страшно – ведь бывали же случаи, когда мужчина, заключив с женщиной брачный договор, входил к ней, впервые глядел ей в лицо – и отсылал ее к родителям нетронутой! О подобной неприятности толковал и Коран. А ведь Джейран всегда была нехороша собой, что бы там ни говорила умница Фатима. И она безумно боялась, что возлюбленный войдет к ней, и увидит ее, и немедленно от нее откажется…
      Джейран не любила смотреться в зеркала. И она схватилась за бронзовую ручку, и с отчаянием повернула к себе зеркало – неужели и впрямь уродство ее настолько велико, что дела не поправить даже основательным приданым? Она посмотрела – и не узнала собственного лица. Там, в зеркале, была красавица, на щеках которой лежали два искусно выложенных локона, словно два скорпиона, и к каждому на золотой ниточке был привязан самоцвет, с насурьмленными глазами и черными волосами, и слегка раскрытыми устами, и сходящимися бровями, и она была совершенна по качествам, и походила на нежную ветвь или стебель базилика. И щеки ее были овальны, и глаза – темнее ночи, и улыбка ее похищала разум.
      Немедленно Джейран вспомнила, кто и как привязан к ее локонам самоцветы, и ее новое лицо мгновенно стало привычным, и она позвала невольниц, чтобы помогли ей надеть первое платье, в котором она появится перед знатными гостьями, которые уже спешили к ее дому…
      И свадьба промелькнула, и настал миг, когда невольницы оставили Джейран в спальне на ложе из бамбука с ножками из слоновой кости, и со смехом убежали, пожелав того, о чем она не решалась раньше и думать. И он вошел, и улыбнулся, и протянул руки, и приблизил Джейран к себе… и было все, что ей обещали умудренные опытом женщины, хотя было как бы в радужном тумане… и они провели ночь до утра в наслаждении и в радости, одетые в одежды объятий с крепкими застежками, в безопасности от бедствий дня и ночи…
      А потом Джейран проснулась и удивилась, что возлюбленного супруга рядом с ней больше нет.
      Она приподнялась на локте – и увидела, что лежит в богато убранном помещении, стены которого увешаны дорогими коврами, и дверь на эйван открыта, и дверная занавеска откинута, а солнце, заглядывая, играет на крутых боках медного кувшина, стоящего посреди подноса, и кувшин окружен мисками с рисом, сваренным в молоке и посыпанным сахаром, с поджаренной тыквой в меду и с лепешкой-кунафой из лучшей пшеничной муки, на которую не пожалели масла.
      И Джейран поняла, что она действительно уже вышла замуж и поселилась в новом доме. Ведь и платье на ней было то, первое, в которое ее нарядили перед свадьбой, цветом между шафраном и апельсином. Только вот ничто здесь не свидетельствовало о присутствии мужа. Возможно, он поднялся ранее и удалился в каморку с водой. Но где же тогда его нарядная фарджия, где шаровары с множеством складок, где тюрбан?
      Молодая супруга попыталась встать, но голова оказалась неожиданно тяжелой и сама приникла к подушке. Странное дело – ни Фатима, ни ее проказливые невольницы, рассуждая о радостях брачной ночи, ничего не сказали о головной боли. Впрочем, и в других членах ощущалась непривычная для Джейран ломота.
      Тут ей пришло на ум нечто и вовсе нелепое – почему это она, проведя ночь в объятиях возлюбленного, все еще полностью одета?
      Джейран встала и вышла на эйван. Возможно, он уже облачился в свой богатый наряд и пошел погулять в цветнике, который виднелся из-за столбов и перил эйвана.
      Рядом не было ни души, чтобы научить Джейран, как следует вести себя наутро после брачной ночи. И она нерешительно подошла к перилам.
      Оказалось, что дом, где она проснулась, стоит на горном склоне, и эйван его обращен к зеленеющий долине, а напротив – такой же горный склон, уходящий ввысь. И вниз устремляются быстрые ручьи, и вместе с ними сбегают тропинки, а там, где тропинка пересекает ручей, выстроен узкий полукруглый мостик. И там стояли беседки с лазоревыми воротами, подобными вратам райских садов, и над ними были палки с виноградными лозами, и всюду цвели цветы.
      Цветами же был окружен и эйван, и они колыхались от утреннего ветерка, и нежный аромат, казалось, пронизал воздух.
      Но Джейран не знала названий всех этих цветов – ведь она выросла в пустыне, среди бедуинов, а они не содержат искусных садовников. Позднее, в городах, где она побывала с хозяином хаммама, ей тоже не доводилось жить в богатых домах, где принято пировать на цветочных клумбах, среди роз или нарциссов.
      Она обвела взглядом долину, насколько хватило зрения, и ни души не увидела в прекрасном саду, лишь лежали на эйване у ее ног ковры и скомканные подушки, как будто встали с них гости и ушли, и по причудливым персидским узорам стелились полосы солнечного света, проникавшие между высоких и тонких колонн, с трех сторон подпиравших кровлю эйвана.
      Утро было безупречно тихим, дом – чужим, так что Джейран побоялась кричать, побоялась даже просто позвать здешних невольниц, и тихо сошла в цветник.
      Перед эйваном был водоем, она опустилась на колени, посмотрела в спокойную воду и убедилась, что все ее несчастья при ней: и прямые, жесткие, похожие на конский хвост, по-прежнему серые волосы, и короткий, слегка вздернутый нос, и серые глаза. Никуда все эти скверные приметы не подевались.
      Джейран подхватила прядь, коснувшуюся воды, и тут поняла – водоем благоухал розовым маслом.
      Девушка так и осталась сидеть на пестром мраморе, размышляя о случившемся и пытаясь отделить сон от яви, но сделать это было трудно – голова уже не просто клонилась вниз, а раскалывалась от боли.
      Ночная свадьба все еще вставала перед глазами во всех своих причудливых подробностях, стоило опустить веки, но сильнейшее сомнение одолевало Джейран. Что было накануне? Накануне они сделали очередной привал, и Фатима велела невольницам расстелить скатерть, но вот приказа невольникам ставить палатку она не отдавала! Верблюды остались стоять нерасседланными, не сняли с них и больших корзин из пальмовых листьев, прошитых красными шерстяными нитками, хотя уже полагалось бы готовиться к вечерней молитве, благо и река протекала совсем неподалеку, так что можно было совершить не ритуальное омовение песком, дозволенное в песках пустыни, а настоящее.
      Тогда еще на Джейран было то самое платье, в котором она ушла из хаммама и пустилась в путь. Ее старый изар Фатима велела оставить в покинутом доме вместе со всяким хламом, а ей подарила не совсем новый, но вполне пригодный, из дорогого мосульского шелка. Такой ценной вещи у Джейран отродясь не бывало, и она видеть не желала истрепавшихся краев изара. Также и рубаху ей дали другую, не такую грубую, и туфли нашлись подходящие. А главное – Фатима подарила ей небольшой кошелек с десятью динарами.
      – Не хочу, чтобы ты чувствовала себя в моем доме невольницей, о доченька, – сказала она. – У тебя непременно должны быть свои деньги, клянусь Аллахом, и ты должна их на себя тратить, и покупать себе лакомства и украшения!
      Но Джейран решила, что украшения подождут, а десять динаров лягут в основу ее приданого. Ведь ей нужно было скопить достаточное приданое – и она была готова работать день и ночь, чтобы стать невестой, которой не стыдно предложить себя самому завидному жениху.
      Джейран вспоминала – и вспомнила наконец, как подали совсем уж изысканное лакомство – вино, выкипяченное до трети и сваренное с плодами и хорошими пряностями. Оттуда женщины со смехом извлекли разварившиеся, но еще достаточно плотные сирийские яблочки, из тех, что, будучи хранимы в меду, приобретают медовый привкус и аромат. Все было изумительно вкусно, и солнце ушло за горы, и стремительно наступила ночь, но палатка еще не стояла…
      Тут-то и обрывались воспоминания о пути, но начинались воспоминания о свадьбе.
      Джейран попыталась вспомнить события еще раз – с того мгновения, как она, спустившись к стремительной речке, омыла лицо и руки. Получалось все то же – шумное застолье, потому что тихих Фатима не любила, и нерасседланные верблюды, и вдруг – лицо хитрой старухи и ее льстивые слова…
      И тут Джейран услышала голос!
      Сперва ей показалось, что голос померещился. Однако он возник снова, и исходил из-за кустов, покрытых невиданно большими розами, и был полон неподдельного восхищения.
      – Это было лучше красных верблюдов!.. – повторил он мечтательно. – Клянусь Аллахом!..
      Джейран подкралась к кусту и осторожно раздвинула ветки.
      На небольшой поляне, разметавшись по ковру, лежал юноша лет пятнадцати, еще безбородый и с едва пробившимися усиками. Он, как только что Джейран, никак не мог перейти из сна в явь. Одет юноша был довольно легкомысленно – в одну лишь тонкую рубаху по колено, правда, в весьма дорогую, вышитую рубаху. Меховое одеяло он скинул во сне, и неудивительно – солнце, поднимаясь, вовсю припекало, а полянка была открытая.
      – Это было лучше красных верблюдов… – повторил он и в третий раз, садясь и открывая большие черные глаза.
      Тут юноша увидел Джейран.
      Она растерялась и, раз уж рядом не случилось изара, прикрыла лицо рукой, хотя проще было бы отпустить густые ветки.
      – Ты не гурия! – убежденно сказал проснувшийся. – Ради Аллаха, скажи, о девушка, куда ушли гурии в зеленых платьях? И вернутся ли они?
      – Разве ты бесноватый? – в немалом изумлении спросила Джейран. – Прекрасные гурии по воле Аллаха живут в раю и ублажают праведников! Где рай и где ты, о несчастный?
      – Я в раю, о девушка, и ты тоже, – отвечал он. – Должно быть, ты не заметила, как умерла и как твою душу перенесли сюда. Если же это – не рай, то каков тогда рай? Не гневи Аллаха, о девушка, и скажи мне, куда скрылись гурии, ласкавшие меня всю ночь!
      – Рай? – Джейран покачала головой. – Прежде, чем попасть в рай, нужно умереть, о господин. Я же еще не умирала!..
      Тут она замолчала, ибо все то, что произошло с ней, воистину было похоже на смерть. Она безболезненно покинула один мир и оказалась в другом. Хотя и не думала, что это случится так рано.
      – Почему же я не сидела у райских врат? – вдруг спросила она. – Почему не видела райского стража Ридвана с его огромным мечом? И за что Аллах был так добр, что взял меня сюда без всяких страданий?.. Я ведь никаких милосердных дел не совершила!..
      – Я не знаю, потому что сам я тоже не видел Ридвана, – сообщил юноша. – Подойди, сядь сюда. Я всего-навсего ученик брадобрея, и еще вчера мой хозяин брал меня к больному, которому нужно было пустить кровь, и я держал тазик, куда стекала кровь, и неловко поставил его, и забрызгал занавеску. Поэтому хозяин, когда мы вернулись домой, побил меня, и запер в чулане, и ночью я умер…
      – Откуда ты знаешь это, о господин?
      – Если человек засыпает в грязном чулане, а просыпается в прекрасном саду, и гурии служат ему, торопясь подать воду для умывания и сладкий рис на завтрак, если человек засыпает в дырявой рубахе, а просыпается в шелковой, и на нем шаровары из дабикийской ткани багдадского покроя, которые он до сих пор видел лишь на богатых людях, то что же это, как не смерть и рай, о девушка? Кстати, ради Аллаха, скажи, ты не видела моих шаровар?..
      – Со мной произошло нечто похожее, – сказала Джейран, выходя из-за куста и опускаясь на ковер. – Я умерла на стоянке в пути, а оказалась в прекрасной комнате, одетая вот в это платье… Скажи, о господин, а гурии, которые приходили к тебе, были в изарах?
      – Нет, конечно, для чего гурии изар? – спросил юноша. – Это в грешном мире женщины должны закрывать лица, чтобы не смущать правоверных. А в раю…
      Он задумался, соображая, и вдруг хлопнул в ладоши.
      – В грешном мире они закрывают лица, чтобы правоверные избежали греха, а сюда-то попадают одни праведники, о девушка! – воскликнул он. – Так что о грехе и речи уже быть не может!
      – Разве ты – праведник, о господин? – ушам своим не поверила Джейран.
      – Я сам спросил о том же гурий, и они мне ответили вот что. Они сказали – Аллах лучше знает! И раз ты здесь, то такова была воля Аллаха! – с торжеством заявил юноша. – Выходит, и ты тоже – праведница. Только я слыхал, что все женщины, достигшие рая, становятся прекрасными гуриями…
      Он замолчал.
      – А со мной этого не случилось, – продолжила его мысль Джейран, немного обиженная, но вдруг она заметила, что и юноша – не прекрасный ангел. Одно плечо у него было выше другого, и под вышитой золотом рубахой торчал остренький горбик.
      – Но ведь и тебя оставили в твоем прежнем виде! – с недостойным праведницы злорадством сообщила она юноше.
      Юноша пошевелил плечами, ощупал себя – и убедился, что в рай он попал вместе с горбом.
      – Что же это значит, о девушка? – растерянно спросил он. – Неужели это бедствие будет сопутствовать мне вечно?..
      – Я не знаю, – отвечала Джейран. – Ты видишь, и мое лицо не изменилось. Наверно, в раю все устроено по таким законам, о которых нам не говорили. И все же праведникам живется неплохо…
      Она обвела взглядом милую полянку, и ковер, и меховое одеяльце, и цветы. Никаких шаровар она не обнаружила. Очевидно, шалости с гуриями начались где-то в другом месте. И оказалось, что вовсе незачем было выбираться сюда через колючий куст. Прямо к разостланному ковру вела посыпанная песком дорожка, и на ней были выведены узоры из пересекающихся полос, и узоры были попорчены следами, но не человеческих ног. По дорожке прошлись туда и обратно небольшие копытца.
      – Что это, о господин? – удивилась Джейран. – Кто приходил к тебе ночью?
      – Гурии, о девушка, – с немалой гордостью сообщил юноша то, что она уже слышала.
      – Уж не хочешь ли ты сказать, что твои гурии были с копытами, о несчастный? – возмутилась Джейран. – Гляди сюда, о бесноватый! Гляди!
      – Чьи это следы? – удивился возлюбленный чернооких гурий.
      – Я очень хотела бы, чтобы это были верблюжьи копыта! – воскликнула Джейран. – Но даже такой бестолковый горожанин, как ты, знает, что верблюжье копыто вчетверо больше этого следа! Это и не конь, и не ишак…
      Она вскочила с ковра, по траве подошла к следам и присела на корточки.
      – Я бы сказала, что это молодая коза или козленок… – пробормотала она.
      – Это козленок, о девушка! Только не спугни его…
      И впрямь, на тропинку вышла небольшая белая козочка с вызолоченными рожками и направилась прямиком к ковру. Когда она прошла мимо Джейран, девушка ощутила аромат дорогих курений. Очевидно, райских коз лишили их скверного запаха.
      Козочка ткнулась губами в протянутую к ней руку.
      – Она просит угощения… – растерянно сказал юноша. – Чем мне ее угостить? Как ты полагаешь, о девушка, что едят козы?
      – Обычные козы щипали бы траву, а райские, наверно, предпочитают тихамский изюм и басрийские финики, – отвечала Джейран. – Видишь, она не обращает на траву внимания, а ведь такой зеленой, высокой и сочной травы я раньше не видала…
      – Немудрено, если это райская трава, – заметил юноша.
      – И если у этой козы те же повадки, что у земных, то она несомненно сжевала твои шаровары, – продолжала девушка. – Ты ведь сказал, что они были из тонкой дабикийской ткани?
      – Горе мне, что же я надену? – растерялся избранник гурий. – Ты не можешь принести мне что-либо, о девушка? И скажи, ради Аллаха, как тебя звать?
      – Джейран. А тебя, о господин?
      – Я – Хусейн…
      Юноша собрался было сообщить о себе еще какие-то подробности, но совсем рядом зазвенели струны лютни.
      – Это гурии!
      Хусейн вскочил и, как был, босиком, по дорожке устремился навстречу призывным голосам и звукам, а козочка – за ним.
      Джейран посмотрела им вслед.
      Воистину – три полуобнаженные девы в зеленом и с распущенными кудрями приближались к полянке. Та, что играла на лютне, отстранилась, так что Хусейн угодил в объятия к двум другим.
      Сгорбленный, маленький, хотя и приятный лицом, он был не пара этим статным красавицам, но они обняли его, и обласкали, и оделили долгими поцелуями – несомненно, в бытность учеником брадобрея юноша никогда не получал таких благоуханных лобзаний.
      Джейран поняла, что ей тут делать больше нечего, отступила, развела руками ветви и вышла назад к эйвану.
      Нетронутый завтрак ждал ее, и он был воистину райским.
      Очевидно, жизнь действительно окончилась. И самым приятным для девушки образом…
      Джейран вздохнула – головная боль понемногу отпускала ее, а мысли приходили в некоторый порядок. В самом деле – чего она лишилась? Она лишилась хаммама – ибо в каждом городе, куда приезжал ее хозяин, он первым делом нанимал рабочих и строил хаммам, один краше другого. Менялись рисунки на стенах, менялись банщицы, да еще, пожалуй, в одних местах хозяин ставил на краю водоема каменную птицу Анку с человеческим лицом, а в других – нет. Это зависело от того, шииты или сунниты преимущественно живут в городе. Шииты – те допускали изображения живых существ, сунниты же – нет, хотя и те и другие считали себя подлинными правоверными.
      Итак, Джейран лишилась главным образом и в первую очередь хаммама, потому что лишь он был в ее жизни неизменным. Иногда ей казалось, что хозяин владеет каким-то перелетным хаммамом, который сегодня – в Багдаде, а завтра – в Каире. Что менялось за стенами хаммама – она постичь не могла.
      Еще она лишилась хозяина, который научил ее ремеслу. И, очевидно, лучшим, что она знала в жизни, были эти уроки, когда он клал ее, обнаженную и распаренную, на топчан, сам садился рядом и разминал ей спину, плечи, бедра, при этом объясняя, какие мышцы и какие кости попадают под его чуткие и сильные пальцы. Джейран было тогда тринадцать лет – время, когда все дочери бедуинов уже становятся женами, время, дольше которого неприлично оставаться в отцовской палатке. И душа ее улетала от этих уроков.
      Потом хозяин заставлял Джейран растирать и разминать себя, хвалил и ругал, но ни разу, будучи полуобнаженным наедине с ней, полуобнаженной, не прикоснулся к ней иначе, как руками мастера-банщика. Потом же и вовсе счел, что она знает достаточно, и прекратил эти занятия.
      Занятия прекратились – а бешеное томление осталось.
      Это безысходное томление мучило ее шесть лет… или более?..
      Другие банщицы, которых хозяин возил с собой, в каждом городе находили себе приятелей, и весело проводили с ними время, и хвастались потом подарками, и перечисляли сказочные ласки. Но Джейран не могла через посредницу предложить себя мужчине… по крайней мере, до того дня, как душу смутила ей вольными речами веселая Фатима…
      Да, пожалуй, Фатима нашла верные слова. Джейран, живя у хозяина на всем готовом, как будто и не ощущала себя невольницей, однако же, не имела ничего, что могла принести будущему своему супругу в приданое. А хозяин и не задумывался о том, что девушка в девятнадцать лет уже должна иметь мужа или возлюбленного. У него были более серьезные дела, чем устройство семейной жизни своих банщиц.
      Так что внезапная смерть и воскресение в райском саду были для Джейран совсем не таким уж скверным выходом из положения.
      Вот только не познала она мужской ласки… хотя, может, и к лучшему, что не познала, ведь неизвестно, как бы ей понравилась близость. Банщицы рассказывали и о таких ночах, что хуже не бывает.
      И, не будь она девственницей, Аллах не взял бы ее в рай!
      Очевидно, соблюдение девственности было непременным, если не единственным условием. И Аллах вовсе не принимал в расчет причин, по которым это произошло.
      И Джейран решила насладиться по очереди всеми благами рая.
      Еды на эйване оказалось много – очевидно, ее должно было хватить на весь день. Девушка поела сперва сладкого риса, потом – тыквы, а потом и кунафы, запивая все это сладкой водой, облизала и ополоснула руки – и тут лишь заметила, что у входа на эйван стоит, прислонившись к колонне, одна из невольниц Фатимы, по имени Сабиха.
      Фатима, очевидно, имела немало денег, чтобы наряжать своих девушек. Уже в хаммаме Джейран отметила, как изящны их наряды и украшения. Тут же Сабиха и вовсе стала похожа на дочь знатного эмира. Свои черные кудри она перевила жемчужными нитями, а жемчуг был крупным, отборным, чуть розоватым. И легкий платок у нее на голове тоже был розовым, обшитым по краям мелкими жемчужинками, и он бросал нежный отсвет на ее милое румяное лицо.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12