Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Волчье логово

ModernLib.Net / Исторические приключения / Уаймэн Стенли / Волчье логово - Чтение (стр. 8)
Автор: Уаймэн Стенли
Жанр: Исторические приключения

 

 


На нем было длинное платье школьника, а в руках — стопка книг, за которые он инстинктивно крепко держался, несмотря на раздающиеся вокруг него, многократные угрозы. Солдаты требовали, чтобы он назвал свое имя, а он не мог или не хотел, по нескольку раз повторяя в испуге, что идет в Бургонский колледж. Католик ли он? Мальчик молчал. Тогда один из солдат, державший его за воротник, занес пику, и школьник вскинул вверх руку с книгами, чтобы защитить от удара лицо…

Круазет с криком бросился вперед, чтобы предотвратить удар.

— Смотрите! Смотрите! — неистово закричал он, и солдат замер с поднятой рукой. — У него молитвенник! Он не еретик, он католик!

Злодей опустил оружие и выхватил книги, но, посмотрев на них глупым, недоумевающим взглядом воспаленных глаз, он мог только понять, что на одной из них был изображен красный крест. Этого для него было довольно: он выпустил мальчика, не забыв, однако, напутствовать его ударом и проклятием. Но Круазет не удовлетворился этим, и причина его упорства была мне непонятна. Я заметил только, что он переглянулся с мальчуганом.

— Слушайте, — продолжал он смело, обращаясь к солдатам, — отдайте ему его книги! Ведь вам они не нужны…

Тут уже угроза нависла над нами. Им и так не нравилось наше вмешательство, а это было уж слишком. Все они были пьяны и расположены к драке, к тому же превосходили нас числом, и скоро оружие засверкало у нас перед глазами. Неминуемая беда грозила нам, если бы не подоспел нежданный защитник.

— Остановитесь! — властно приказал он, вставая между нами. — В чем дело? К чему драться между собой, когда остается еще перерезать горло стольким еретикам и получить в добавок царство небесное! Стойте же, говорю я вам!

— Да кто вы такой? — взревела вся шайка.

— Я герцог Гиз, — преспокойно отвечал он. — Отпустите господ, черт вас подери.

Манеры этого человека подействовали сильнее его слов, потому что вряд ли можно было где найти более отчаянного головореза.

Я тотчас узнал его, да и бандиты почуяли в нем господина. Ограничившись несколькими проклятиями, они бросили на землю книги, обнаружив при этом свое настоящее понятие о религии, и двинулись дальше с криком: «Бей, бей гугенотов!».

Оставшийся с нами человек был Бюре — тот самый Блез Бюре, который еще вчера (хотя казалось, что много месяцев прошло с тех пор) предал нас в руки Безера. Теперь, когда он загладил частично свой поступок, мы не знали, как относиться к нему.

Но он-то был не из таких, чтобы сконфузиться от чего-либо, и, добродушно ухмыляясь, смотрел нам прямо в глаза.

— Я не злопамятен, господа, — сказал он нахально.

— Да, не похоже на то, — отвечал я.

— И, кроме того, мы в расчете теперь, — продолжал плут.

— Вы очень добры, — парировал я.

— Конечно. Однажды вы оказали мне услугу, — сказал он, к моему удивлению, очень серьезно. — Вы не помните теперь, но это было дело ваших рук совместно с вашим братом. — И он указал на Круазета. — Клянусь папой и испанским королем, я не позабыл этого!

— А я не помню, — отвечал я.

— Как?! Вы позабыли того парня, которого прокололи в Кайлю? Вот как! Ну, вспомнили теперь? Чисто сработано! Ловкий удар! А это был сметливый парень, мсье Ан, очень сметливый парень! Он и сам догадывался об этом, и я также. Но хуже всего, что это понимал и сам высокорожденный Рауль де Безер… Вы понимаете меня?

Он ухмыльнулся, и я его понял: по чистой случайности я избавил его тогда от опасного соперника. Этим и объяснялась та почтительная манера — почти добродушие, с которой он нас завел в западню.

— Вот и все, — сказал он. — Если вам потребуется то же самое, только дайте мне знать. До свидания, господа.

Он надел набекрень свою шляпу и быстро пошел по улице, распевая прежнюю песню:

Ce petit homme tant joli,

Qui toujour cause et toujour rit,

Qui toujour baise sa mignonne,

Dieu gard' de mal ce petit homme!

Некоторое время звуки его песни еще доносились до нас; мы также видели, как на ходу он сделал игривый выпад рапирой в сторону трупа, поставленного ради шутки у дверей какого-то дома, и, промахнувшись, скрылся наконец за углом.

Мы тоже задержались лишь на минуту, чтобы сказать несколько слов спасенному нами мальчику.

— Впредь, если вас кто остановит, покажите свои книги, — наставлял его Круазет, сам еще походивший на ребенка белокурыми локонами, обрамлявшими нежное и взволнованное лицо. Вместе они вообще представляли, как мне казалось, очень милую картину. — Нет, покажите им только книгу с крестом. Дай Бог вам благополучно дойти до колледжа!

— Я бы хотел знать ваше имя, — сказал мальчик, сдержанность и спокойствие которого при такой обстановке поражали меня. — А я — Максимилиан де Бетюн, сын барона де Рони.

— В таком случае, это лишь услуга за услугу! — воскликнул Круазет. — Ваш отец вчера, нет — позавчера, предостерегал нас…

Тут он остановился и сразу закричал:

— Бегите, бегите!

Мальчику не понадобилось повторное предостережение, и он, как вихрь, понесся по улице: к нам приближались два или три злодея, видимо в поисках очередной жертвы. Они заметили его и готовы были уже преследовать, но, увидев трех вооруженных людей, сочли за лучшее оставить его в покое.

Его дальнейшие приключения хорошо известны: он также в живых теперь. Его останавливали еще два раза, но каждый раз ему удавалось спастись, показывая книгу с крестом. Когда он добрался до здания колледжа, привратник не пустил его туда, и некоторое время он оставался на улице, подвергаясь каждую минуту риску быть убитым и не зная, что делать. Наконец, ему удалось подкупить привратника несколькими мелкими монетами, чтобы тот позвал принципала колледжа, который сжалился над ним и скрывал его в течение трех дней. По окончании резни его разыскали двое вооруженных слуг его отца и доставили к родным. Вот каким образом Франция чуть было не лишилась одного из своих великих министров — герцога де Сюлли.

Но вернемся к нашим похождениям. После того, как мальчик благополучно скрылся, мы, не теряя более ни минуты, продолжили свой путь и, невзирая на все ужасы, встречавшиеся на каждом шагу, упорно считали повороты, преследуя только одну цель: как можно скорее увидеться с Луи де Паваном и разыскать дом против книжной лавки «Голова Эразма».

Скоро мы оказались в узкой длинной улице, в конце которой виднелась сверкавшая в лучах солнца река. Было тихо и пусто: ни одной живой души кроме бродячей собаки. Шум и волнение, свирепствовавшие в других частях города, не долетали сюда. Мы вздохнули свободнее.

— Это, должно быть, та улица, — сказал Круазет.

Я кивнул, потому что в то же время заметил, почти на середине улицы, вывеску, которую мы искали, и указал на нее. Но только во время ли мы пришли сюда или же безнадежно опоздали? Движимые одной и той же мыслью, мы прибавили шагу, а потом все побежали по улице. Но за несколько шагов до «Головы Эразма», сперва Круазет, а затем и мы с Мари остановились как вкопанные.

Дом напротив книжной лавки был разграблен и опустошен сверху донизу. В этом высоком, выходившем фасадом на улицу доме было разбито каждое стекло. Наружная дверь висела на одной петле, а филенка ее была расщеплена ударами топора. Черепки фарфора и осколки стекла, перебитых в бессильной злобе, покрывали ступени лестницы, по которой стекала по каплям красная струйка, что должна была остыть в уличной канаве. Откуда текла эта струйка? Увы! Глаза наши скоро остановились на трупе человека.

Он лежал на самом пороге: голова откинута, широко раскрытые, уже остекленевшие глаза были обращены к небу, посылавшему им бесполезный теперь свет. Дрожа от страха мы заглянули в это лицо. Это был слуга, бывший некогда вместе с Паваном у нас в Кайлю. Мы сразу его узнали потому, что он был хорошо знаком нам и любим. Он часто рассказывал нам о войне, носил наши ружья… А теперь кровь медленно сочилась из его раны. Он был мертв.

Круазета затрясло. Он обхватил руками каменную колонну портика и прижался лицом к ее холодной поверхности, чтобы скрыть слезы. Это был конец, а ведь до сих пор мы не переставали надеяться, что какая-нибудь счастливая случайность, или чье-нибудь предостережение, спасет нашего друга…

— О, бедная, бедная Кит! — и Круазет разразился страшными рыданиями.

Глава Х. HAU, HAU, HUGUENOTS!

Я помню, что покойный Генрих IV Великий (я не знавал человека храбрее его: он любил опасность, как женщину — ради ее самой) никогда не мог сомкнуть глаз перед битвой. Я это слышал и от него самого перед сражением под Арком. В натуре Круазета было нечто подобное: он был способен к сильному напряжению, не покидавшему его пока грозила опасность, — после чего, как правило, следовал упадок сил. Мы же с Мари, хотя и не менее его готовые постоять за себя, были менее впечатлительны и менее подвижны и, пожалуй, в этом больше походили на немцев, чем на французов.

Я сделал это отступление, чтобы после всего, рассказанного про Круазета, его не заподозрили в женской слабости (хотя его сердце было нежнее женского), не скрывая, что каждый из нас вел себя сообразно своему характеру. И я, в то время как Круазет, объятый трепетом, безуспешно пытался скрыть свои слезы, стоял ошеломленный увиденным, взглядывая то на разоренный дом, то на застывшее под лучами солнца мертвое лицо, а в глубине души у меня таилась мысль о несправедливости Провидения, допустившего это. Постепенно вид мертвеца и поруганного дома затмила в моем уме другая картина: я видел родной старый замок, зеленые поля вдоль реки, серые холмы, поднимавшиеся над ними, нашу террасу и… Катерину, выходящую нам навстречу с бледным лицом и широко раскрытыми глазами, вопросительно смотревшими на нас. Но мы не могли утешить ее, — ведь с нами не было ее жениха!..

Легкий шум, созвучный скрипу качавшейся над нами вывески, внезапно вывел меня из задумчивости. Медленно, все еще во власти грустных дум, я обернулся. Одна половинка двери книжной лавки отворилась, и из нее на нас выглядывала старуха. Когда наши взгляды повстречались, она сделала движение, намереваясь как бы закрыть створку, но я не двинулся с места, и, успокоенная этим, она еле заметно кивнула мне головой. Я сделал шаг вперед.

— Ш-ш-ш! — отвечала она, и ее старое, сморщенное лицо, походившее на вылежавшееся нормандское яблоко, выразило глубокую жалость, когда она взглянула на Круазета.

— Что такое? — тоже шепотом машинально спросил я.

— Взяли его, — прошептала она.

— Кого взяли? — переспросил я без задней мысли.

Она кивнула в сторону разоренного дома и пояснила:

— Молодого сеньора, который жил там! О, господа! Каким красавцем он вернулся вчера с королевского приема! Я еще не видывала такого красавца — в атласном колете с бантами… И подумать только, что сегодня утром за ним гонялись как за крысой!

Слова старухи произвели полный переворот в моих мыслях. Сердце мое встрепенулось, и в нем пробудилась новая радостная надежда.

— Ушел ли он от них? — воскликнул я в волнении. — Удалось ли ему скрыться, тетушка?

— Как же! — отвечала она с живостью. — Вон этот бедняга (спокойно теперь лежит, — прости, Господа, ему его же ересь!) храбро отбивался у двери, пока сеньор, выбравшись на крышу, побежал вдоль улицы, а они внизу ревели и стреляли по нему словно мальчишки, с каменьями гоняющиеся за белкой.

— И он скрылся?

— Скрылся? — отвечала она, в раздумье покачивая седой головой. — Этого я не знаю. Боюсь, что теперь-то они его уже взяли… Мы все время наверху дрожали с моим стариком, словно в лихорадке, боясь высунуть нос (он и сейчас в постели, да хранят нас святые!). Но я слышала, как они двинулись с криками и выстрелами к реке и, пожалуй, если взяли его, то около Шатле. Мне так думается!

— Как давно это случилось? — нетерпеливо спросил я.

— Да с полчаса… А вы будете его родные? — с любопытством спросила она.

Но я не отвечал ей, стараясь растормошить Круазета, который за слезами не слышал нашего разговора.

— Есть надежда, что он жив! — сказал я ему на ухо. — Он убежал от них, слышишь!

И я быстро повторил ему рассказ старухи. Приятно было увидеть, как румянец заиграл на его бледных щеках, слезы высохли и новая жизнь, подкрепленная отвагой, пробудила каждый его мускул.

— Значит есть надежда? — воскликнул он, хватая меня за руку. — Надежда, Ан! Идем скорее, не теряя ни мгновения! Если он жив, мы станем сражаться рядом с ним!

Напрасно старуха пробовала удержать нас. Полная жалости к нам и уверенная, что мы идем на верную смерть, она забыла прежнюю свою осторожность и кричала нам вслед, чтобы мы вернулись. Но мы, не обращая никакого внимания на ее вопли, во всю силу молодых ног бежали уже вслед за Круазетом. Одолевавшее нас недавно утомление (а следует помнить, что мы не спали и не прикасались к еде в течение многих часов) покинуло нас, благодаря радостной надежде на то, что Луи еще жив и скрылся.

Скрылся! Но надолго ли? Ответ не заставил себя долго ждать. Только мы повернули за угол к реке, как до нас донесся гул человеческих голосов, свежий ветер охладил наши лица и тысячи крыш на противоположном берегу ослепили нас отраженным солнечным светом. Но мы быстро свернули направо, замедлив шаги только подойдя к большой толпе на площади у моста (кажется Pont au Chanse, насколько я помню) подле Шатле с его седыми от времени башнями и стенами.

Меж людьми, составлявшими ее, царила сравнительная тишина, и было заметно какое-то сосредоточенное ожидание зрелища, в котором толпа еще не обнаруживала желания принять активное участие. Мы направились прямо в центр ее и скоро догадались о причине странной тишины и спокойствия, изумивших нас вначале. Отсутствие ужасных симптомов повального грабежа и резни, которые мы видели прежде на каждом шагу, — преследование, крики, проклятия, пьяный вой — успокоило нас сперва, но не надолго. Толпа, бывшая перед нами, видимо находилась под влиянием организованной силы, и наши сердца только сильнее сжались при этом открытии. От слепой ярости обезумевшей в погоне толпы, похожей на сорвавшегося с привязи бешеного быка, еще можно было спастись. Но холодное, кровожадное преследование не оставляло никаких шансов.

Все, без исключения, лица были направлены на старые дома, находившиеся напротив реки. Площадка перед ними была пуста, и несколько десятков королевских стрелков и конных стражников, стоявших в оцеплении, не допускали сюда народ, нанося наиболее смелым из толпы удары плашмя своими палашами. По сторонам площадки, там, где она закруглялась по линии домов, стояло по небольшой группе всадников, где-то по семь человек в каждой. В центре этого свободного пространства выделялся одиночный всадник, передвигавшийся на своей лошади взад и вперед по площадке, внимательно посматривая на дома. Это был громадного роста человек, вооруженный с головы до ног, в высоких сапогах и с большим пером в шляпе, мерно раскачивавшимся при каждом движении. Лица его я не видел, да это и не нужно было. Я и так узнал его. Мучительный стон вырвался у меня — это был Безер! Смысл происходящего становился понятен. Всадники — большей частью суровые бородатые швейцарцы, — смотревшие с презрением на окружавшую их толпу и не жалевшие ударов, все носили его цвета и были вооружены также с головы до ног. Весь этот порядок и дисциплина были делом его рук: он добивался своего мщения. Стальным кольцом он охватил нашего друга, и я чувствовал, что для него пропала последняя надежда. Пытаться пробить себе дорогу сквозь эту организованную вооруженную облаву, — это было то же самое, если бы Луи де Паван уже лежал на пороге своего дома рядом со своим слугой.

С отчаянием смотрели мы на старые деревянные дома. Крыши их представляли лабиринт крутых скатов, желобов, покосившихся труб, обветшалых шпилей и гниющих брусьев. Между ними, должно быть, и скрывался жених Кит. Да, это было недурное место для игры в прятки, но только не со смертью. В нижних этажах домов не было ни окон, ни дверей, потому что, как я узнал впоследствии, этот берег часто затоплялся рекой. По всему фасаду шла длинная деревянная галерея, выше человеческого роста, на которую вели две деревянные лестницы по концам ее. Над первой галереей располагалась вторая, а выше — ряд окон в скатах крыш. Весь же квартал, в семьдесят или восемьдесят шагов длиною, состоял из четырех домов, в каждый из которых вела особая дверь, открывавшаяся в нижнюю галерею. Несомненно, что, если бы Видам замешкался, Луи вполне мог бы скрыться здесь; и, когда толпа бросилась бы беспорядочным потоком в этот лабиринт комнат и переходов, то при некоторой удаче, он мог бы остаться незамеченным и скрыться отсюда после того, как они покинули бы здание.

Но часовые были уже не только в каждой галерее, но и на крыше. При малейшем их движении или при попытке заглянуть внутрь домов, где «работала» группа солдат, отряженная для розыска беглеца, в толпе поднимался ропот, иной раз переходивший в рев, который наводил на меня такой ужас ранее. Казалось, волнение начиналось с дальнего конца толпы, где собралось самое отребье, и всадникам Видама не раз приходилось вступать в борьбу на периферии. Отсюда же вскоре раздались и звуки воинственной песни, подхваченные остальными:

«Hau! Hau! Hugenots!

Failes place aux Papegots!» 20

Песня эта, как известно, была распространена между протестантами, а для пущей забавы и в насмешку над гугенотами последние слова в каждой строке были переставлены.

Не оставляя попытки пробиться в первые ряды, мы спрашивали друг друга безмолвными взглядами: «Что делать дальше?», но даже Круазет не имел готового ответа. Делать было нечего. Мы опять опоздали! Но каков кошмар, — стоять в бездействии перед жестоко беснующейся толпой и ждать, что нашего друга убьют для потехи! Замучают, точно крысу, как выразилась старуха, и нет никого, кроме нас, кто пожалеет его! Ни одной души, которую бы мог потрясти его предсмертный крик, его последний, предсмертный взгляд… Это действительно было ужасно!

— Да, — пробормотала, обращаясь к своей товарке, стоявшая около меня женщина — одна из многих в толпе, — плохо теперь приходится гугенотам. Это все наш молодец Лорен! Но жаль этого красивого парня, Марго!.. Я сама видела, как он перелетел с крыши на крышу, точно сами святые перенесли его через переулок. И подумать, что это еретик!..

— Это все колдовство, — отвечала другая, крестясь.

— Может быть! Только без колдовства ему уж не увернуться от этого здоровяка, — сказала первая успокоительно.

— Этого черта! — воскликнула Марго с ненавистью, украдкой показывая на Видама, после чего шепотом и с проклятиями поведала своей подруге такую историю про него, от которой кровь застыла у меня в жилах.

— Да, он сделал это! А еще святой веры… Да воздаст ему за это Пресвятая дева Лоретская!

Может рассказ ее и был правдой: я слышал о нем и не такие леденящие душу истории; и в то время, как Видам, разъезжавший взад и вперед перед толпой, повернулся лицом к нам, я уставился на него, как очарованный. Его глаза задержались на окружавших нас лицах, и я затрепетал при одной мысли, что он нас признает.

И он увидел нас! Я совсем позабыл о его удивительном зрении. По его лицу пробежала суровая улыбка, в то время, как он отдавал приказание. Я совсем помертвел. О побеге и думать было нечего: мы со всех сторон были сжаты толпой так, что едва могли пошевелиться. Но я все-таки сделал попытку.

— Круазет, — прошептал я, оборачиваясь: он был позади меня, — нагни голову. Может быть он тебя и не заметит. Нагибай голову, мальчик!

Но Сент-Круа был упрям и не послушался меня. А когда к нам подъехали несколько всадников, грубо потребовавших, чтобы мы вышли вперед, Круазет, оттолкнув нас, выступил первым с гордо поднятой головой, крепко сжатыми губами и огнем в глазах. Толпа бросилась было за нами, — уж не знаю, с враждебными целями или из простого любопытства, но несколько ударов пиками заставили ее попятиться и отступить с воем и проклятиями.

Я ждал, что нас поведут к Безеру, но он всегда поступал вопреки моим ожиданиям. Взглянув на нас со зверской усмешкою, он лишь прокричал:

— Смотри, чтобы они не убежали опять! Но не смей к ним прикасаться, пока я не соберу всю шайку! — и отвернулся от нас.

Меня стала душить злоба. Неужто он осмелится тронуть нас! Неужто Видам сможет совершить открытое убийство племянников Кайлю? Я не мог допустить такой мысли, но, вместе с тем…

Дальнейшее течение моих мыслей было прервано Круазетом, которого уже не было рядом с нами. Он бросился к Видаму, и, обернувшись, я увидел, что он обхватил с мольбой его колено. Не в состоянии расслышать слова Круазета, тем более, что сопровождавший нас всадник встал между нами, я все же услыхал ответ Видама.

— Никогда! — закричал он, и неприкрытая ярость звучала в его голосе. — Не вмешивайтесь в мои планы! Что вы в них понимаете? И послушай, Сент-Круа — так, кажется, тебя зовут, мальчик — если ты осмелишься еще раз заговорить со мной, то я… Нет, я не убью тебя! Это тебе может еще понравиться, ведь ты упрям… Но я велю раздеть тебя и высечь плетьми, как последнего поваренка на моей кухне! Иди прочь и помни это!

Злоба и нетерпение перекосили его лицо, и Круазет медленно возвратился к нам, бледный и безмолвный.

— Ничего, — сказал я с горечью, — может быть нам повезет в третий раз.

При этом я не испытывал особого негодования по поводу оскорблений, нанесенных нам Видамом, и не сердился, как в прошлый раз, на спровоцировавшего их мальчика. Слова уже не оказывали на меня действия: что значат слова для обреченного на смерть?

Мы думали теперь только о жизни одного человека и о счастье любящей его женщины. А Круазету, быть может, еще приятно будет впоследствии вспомнить, что в своей последней мольбе он хватался за них, как утопающий за соломинку.

Нас отвели на правый край площадки и поставили в окружении группы вооруженных всадников. Так мы стояли в молчании, пока я не почувствовал прикосновения руки Мари. Он пристально наблюдал за часовым на крыше одного из наиболее отдаленных домов. В этот момент часовой, стоявший спиной к набережной, призывно взмахнул рукой.

— Он видит его, — прошептал Мари.

Я апатично кивнул головой. Но оглушительный рев, пробежавший по толпе, вывел меня из самозабвения и заставил вздрогнуть. Что это? Один из солдат на верхней галерее направил острие своей пики на кого-то, находившегося внутри дома. Но больше мы ничего не видели и не понимали. Однако, находившиеся против этого окна, видели достаточно, чтобы восторжествовать над предосторожностью Видама. Даже он не предвидел той безумной ярости, что может охватить людей, уже попробовавших крови. Я заметил движение, начавшееся, опять-таки, в отдаленных рядах; потом сотни рук поднялись к небу, сопровождаемые криками негодования. Солдаты щедро раздавали удары, хотя и медленно уступали натиску толпы. Но усилия их были бесполезны: с торжествующими воплями беспорядочный поток людей прорвался меж ними, оставил их за собой и хлынул к лестницам.

Безер в этой сумятице оказался недалеко от нас.

— Проклятие! — закричал он. — Они выхватят его из моих рук, чертовы собаки!

Развернув лошадь и вонзив в ее бока шпоры, он в одно мгновение очутился у ближайшего к нам конца галереи, бросил поводья, в несколько прыжков, соскочив с лошади, взбежал по лестнице и устремился на галерею. Шестеро его спутников последовали за ним, бросив поводья одному из их числа, и вскоре раздался стук их тяжелых сапог по деревянному настилу.

У меня захватило дыхание: я понял, что настал критический момент. Это походило на скачки за приз между двумя партиями, или, скорее, между их предводителями: Видамом и вожаками толпы. Последним предстояло пробежать меньшее расстояние, но все они столпились на узенькой лестнице, причем под общим напором некоторые упали, так что произошла задержка в продвижении. Поэтому Видам опередил их и бежал уже по галерее прежде, чем они успели добраться до нее.

Среди всего этого шума и смятения я молил небо, чтобы толпа опередила его, чтобы произошла свалка между людьми Видама и толпою, — тогда Паван еще, пожалуй, мог скрыться в общей неразберихе. Переполох пробудил во мне надежду; выделявшиеся среди рева толпы, выкрики «Волк, волк!» — заставили меня потерять голову, и, выхватив шпагу, я закричал, словно безумный:

— Кайлю! Кайлю!

Остававшиеся на площади с напряженным вниманием на передовые фигуры, неуклонно сближавшиеся на галерее: они встретились как раз у дверей. Я разглядел, что предводителем толпы был худощавый человек, по виду монах, хотя, вопреки сану, он был вооружен, полы его длинного одеяния были подобраны и голова обнажена. Когда же я всмотрелся в него пристальнее; когда увидел, что его, и без того бледное, коварное лицо вовсе помертвело и ужас отразился в глазах в то время, как он увидел, кто перед ним; когда эта презренная фигура дрогнула и готова была повернуть назад, но было уже поздно, — тогда только я узнал коадъютора.

Я замер на месте с открытым ртом. Бывают секунды, которые стоят часов: в их течение решается жизнь или смерть человека. Одна из таких секунд наступила, когда встретились лицом к лицу эти два человека, хотя всякая пауза в их отношениях при таких условиях вряд ли казалась возможной. Перед монахом — и, вероятно, он сознавал это, — был дьявол, позади него — бушующее море. Он замер, и даже бесновавшаяся за ним толпа на мгновение умолкла. Но, вслед за тем, они оба, подобно огрызающимся собакам, кинули друг на друга косые взгляды и одновременно бросились к дверям. Тут то и произошло нечто неожиданное.

Я видел, как поднялись руки Видама, и тяжелая рукоятка его шпаги со страшной силой обрушилась на бритый череп монаха. Тот повалился как сноп, не вымолвив ни одного слова, не издав ни единого звука, и среди рева толпы, способного потрясти самое мужественное сердце, Безер исчез внутри дома.

Тогда я понял, что значит сила, дисциплина и навык: следовавшие за Видамом солдаты, несмотря на свою малочисленность, не задумываясь, бросились на передних в толпе, спотыкавшихся о труп своего вожака, и погнали их с галереи. Толпа на площади не имела огнестрельного оружия и не могла оказать им помощи также по причине узости галереи, которая через две минуты уже была очищена и осталась во владении людей Видама. Какой-то, громадного роста, солдат поднял труп монаха и перебросил его, точно мешок зерна, через перила. Он упал с глухим стуком на землю. Я услышал потрясающий крик, выделившийся в вое толпы, затем толпа обступила тело, и я больше ничего не видел.

Если б только эти негодяи были сколько-нибудь сообразительны, они тотчас же бросились к правой лестнице, где стояли мы, с двумя или тремя верховыми из отряда Безера. Легко расправившись с нами, тем более, что мы еще были обременены лошадьми в поводу, они потом могли бы напасть с обоих концов галереи на кучку занимавших ее людей. Но у толпы не было больше предводителей и никакого плана действий. Они только успели стащить с лошадей двух или трех солдат Безера и жестоко выместили на них свою злобу. Большая же часть швейцарцев избегла подобной участи, благодаря тому, что все внимание толпы было сосредоточено на доме и событиях на галерее; все они, легко отделавшись от нападавших, присоединились к нам, так что у основания лестницы скоро собралась кучка людей, достаточно сурово и решительно настроенных. После минутного колебания, мы встали с ними в ряд, а затем, не встречая препятствий, вскочили на трех свободных лошадей.

Все это произошло скорее, чем я могу передать словами. Только мы успели вложить ноги в стремена, как временное затишье и последовавший за ним рев негодования возвестили о появлении Видама. Трудно передать и то, до чего была проникнута фанатизмом, жестокостью и мстительностью кровожадная парижская толпа того времени. Этот человек сейчас убил не только их предводителя, но и служителя алтаря. Он совершил святотатство! Что же они сделают? Несколько наклонившись вперед, я видел всю галерею, и происходившая на ней сцена заставила меня позабыть о собственной опасности.

Без сомнения, за всю его бурную жизнь, Безеру никогда еще не приходилось проявить с такой поразительной силой отличавшие его качества, как в этот момент, когда он стоял, с насмешливою улыбкой на губах, перед морем обезумевших и непоколебимо твердо смотрел на них, полный презрения к людям, жаждавшим его смерти. Его несокрушимое спокойствие очаровывало даже меня. Удивление сменило ненависть, и трудно стало допустить, чтобы в такой цельной натуре не было бы хоть капли добра! И не было лица в мире (кроме, разве, одного), которое заставило бы оторвать мой взор от него. Но это другое лицо было рядом с ним, и я, судорожно схватив Мари за руку, указал на человека с обнаженной головой справа от Безера.

Это был сам Луи, наш Луи де Паван! Но как изменился он с тех пор, как я видел его в последний раз веселым кавалером, проезжавшим по улицам Кайлю, улыбающимся нам и посылавшим рукой последние прощания своей невесте! Рядом с Видамом он казался совсем малорослым; лицо, которое я привык видеть веселым и добродушным, теперь было бледно и сурово; волосы, волнистые и немного темнее, чем у Круазета, были в беспорядке и покрыты запекшейся кровью, сочившейся из раны на голове. Шпаги у него не было, а платье было разорвано и покрыто пылью. Губы его дрожали, но он гордо держал голову и был полон достоинства.

Я задохнулся от сдерживаемых рыданий, и сердце мое готово было разорваться на части, когда я увидел его таким, — всеми брошенным и безоружным. Я уверен был, что Кит, увидав его теперь, с радостью умерла бы вместе с ним, и я благодарил Бога, что это невозможно. В его твердости было известное спокойствие, представлявшее, тем не менее, сильный контраст с поведением Безера: на его лице не было, как и подобало человеку, стоявшему перед лицом неминуемой смерти, той презрительной улыбки, что играла на лице великана подле него.

«Что же предпримет Видам теперь?» — мысленно спрашивал я себя, содрогаясь при этом. Не отдаст ли он Павана на растерзание толпе? Нет, я был уверен, что он ни с кем не разделит своего мщения, — гордость его не допустила бы этого. Но пока я раздумывал, сомнения мои неожиданно разрешились. Я увидел, что Безер как-то особенно махнул рукой, и в тот же миг небольшая кучка всадников с громким криком понеслась в атаку на толпу у другого конца площади. Их было не более десяти или двенадцати человек, но, поощренные его взглядом, они летели с отвагой, достойной тысячи. Толпа дрогнула и метнулась в сторону. С быстротой молнии всадники развернулись и поскакали назад с торжествующими улыбками на разгоряченных лицах, разгоняя оставшиеся на их пути группки, вскоре опять очутившись подле нас.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10