Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хроника Страны Мечты - Кошки ходят поперек

ModernLib.Net / Детские / Веркин Эдуард / Кошки ходят поперек - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 4)
Автор: Веркин Эдуард
Жанр: Детские
Серия: Хроника Страны Мечты

 

 


      – Чепрятков! – заорал Автол. – Кусок идиота с ушами, убери немедленно штангу! Придавишь этого доходягу, а я потом всю жизнь ему на лекарства работай?!
      Чепрятков заулыбался. Легко поднял штангу с груди Гобзикова и опустил ее на стойки.
      – Вот так, – зачем-то сказал Автол, хотя и так всем было ясно, что вот так.
      Гобзиков с трудом отковылял в сторону.
      Автол был вполне здоров. Никаких тебе повреждений. Никаких ожогов, никаких бандажей на заднице. Как новенький. Я осторожно отыскал глазами Шнобеля, Шнобель незаметно пожал плечами.
      Прокололись, подумал я. Но кто-то ведь там орал... Кто? Кто там тогда орал?
      Автол чуть косоватой кикбоксерской походкой направился к Чепряткову. Остановился напротив. Ленка Лазерова перестала крутить ногами, Антон Бич первый раз промазал по кольцу, каратисты забросили свои мяуканья и с интересом наблюдали за конфликтом.
      Автол был ниже почти на голову. И уже в плечах. Но при всем при этом он казался почему-то больше и сильнее Чепряткова.
      Наверное, из-за внутренней правоты, подумал я.
      – А за «идиота кусок» вы ответите, – обиженно сказал Чепрятков. – Нечего мою личность унижать, я гражданин, между прочим... Моя мама...
      – Да пусть твоя мама тоже приходит. – Автол злобно зевнул. – Со своими мордоворотами. Я их в узлы повяжу. Нафарширую, как кальмаров.
      – Моя мама на вас в суд подаст. – Чепрятков гаденько улыбнулся. – За оскорбления и нанесение мне душевных травм. А эти... – Чепрятков с презрением обвел руками своих соучеников. – Эти подтвердят, что вы превышали. Так что ой-ой-ой!
      Автол окоченел. Но быстро нашелся.
      – А ты вообще что тут делаешь? – спросил он. – У тебя же перелом, Чепрятков! Ты же должен дома сидеть! Лицейский устав нарушаешь? Нарушаешь... Злостно нарушаешь, голубчик. А злостное нарушение устава Лицея в третий раз... у тебя ведь, кажется, два уже есть? Злостное троекратное нарушение устава грозит немедленным исключением. И безо всяких мам! В обычную школу пойдешь, гражданин! Там тебя научат права человека уважать! Тоже мне, Сахаров нашелся!
      Просвещенные лицеисты захихикали.
      Я не захихикал. Сахарова я уважал, даже передачу про него посмотрел, и мне не нравилось, когда всякие экс-бумажники позволяли себе касаться светлого имени.
      – Ладно, Аверьян Анатольевич, – смилостивился тем временем Чепрятков. – Придем к консенсусу...
      – Вон отсюда! – заорал Автол. – Чтобы я тебя здесь месяц не видел! До лета не видел!
      Чепрятков хотел что-либо сказать, но передумал. Вспомнил, что физкультурник в Лицее должность уважаемая и не исключено, что за Автолом тоже кто-то стоит. Старые знакомства, ну и т. п. Может быть, даже покруче его мамы...
      – Ладно, – примирительно сказал Чепрятков. – Пойду. Привет червям.
      Чепрятков показал одноклассникам язык и демонстративно похромал к выходу. Класс облегченно вздохнул. И тут же Автол дебильно засвистел в свой олимпийский свисток.
      – Стройся! – рявкнул он и медленно повернулся к лицеистам спиной.
      В знак презрения.
      Лицеисты, толкаясь, принялись вытягиваться вдоль скамейки.
      Лара продолжала равнодушно сидеть. На дикий свисток Автола никак не прореагировала. Прикидывается независимой личностью! Подружится, значит, с Халиулиной и Зайончковской.
      Я осторожно подрулил поближе.
      – Чего сидишь? – шепотом спросил. – Вставай, а то Автол совсем разозлится!
      Лара медленно со скамейки поднялась. Я покачал головой. Она была одета, мягко говоря, не совсем физкультурно. Те же джинсы, вместо черно-красной куртки черная футболка, вместо тяжелых ботинок вьетнамские шлепанцы.
      Шлепанцы особенно удручали. За шлепанцы Автол раскатывал на месте.
      А за очки вообще убивал.
      – Ты чего? – Я краем глаза искал Автола. – Ты чего так нарядилась?
      – А как надо? – вяло спросила Лара.
      – Как положено. Короткий черный низ, светлый белый верх. Форма. И очки. В очках нельзя.
      Лара пожала плечами.
      – Автол орать будет...
      – Пусть орет.
      – Зря... – пожал плечами я.
      Увидел, что Мамайкина разглядывает меня уж совсем пристально, и растворился потихонечку. Занял свое место, седьмое по росту.
      Автол снова дунул в свой безрадостный свисток. Строй выверился окончательно. Лара заняла место во второй его половине, ближе к концу. Баскетбольным ростом она не выделялась.
      Физрук повернулся к лицеистам лицом.
      И тут случилось то, чего опасался я.
      Автол увидел Лару. Свисток выпал из его одуревших зубов.
      – Это что? – Он указал пальцем. – Это что такое?
      Лицеисты испуганно сплотили ряды, в результате чего Лара оказалась в пустом пространстве.
      – Это что такое, повторяю я разборчиво? – сказал Автол.
      Лара не ответила.
      – Староста!
      Староста Ирина Зайончковская робко сделала шаг вперед.
      – Староста! Это что за чучело?
      – Это... это новенькая...
      – Она что, из деревни приехала? – громко осведомился Автол. – Из Больших Лапотников? Разве там в очках ходят?
      – Я... – растерялась Зайончковская. – Я не знаю...
      – Как ее зовут? Дуся Деревянко?
      Класс обязательно засмеялся.
      – Ее зовут Лариса... – сказала Зайончковская.
      – Лариса, значит. – Автол удовлетворенно потер ладоши. – Это хорошо...
      Мне стало неприятно.
      Автол обожал спектакли, Автол жить без них не мог. И сейчас у него было явное настроение к спектаклю. Не, я, как всякий нормальный мальчик, тоже любил, чтобы в моем присутствии над кем-нибудь издевались и глумились, но только в меру.
      А Автол меры почти никогда не блюл. Необуздан был.
      – Так, Лариса, выйди, пожалуйста, вперед, – сказал Автол елейно и указал пальцем, куда именно следует выйти.
      – Аверьян Анатольевич! – попыталась заступиться Зайончковская. – Она же не знала...
      – Зайончковская. – Автол прострелил старосту взглядом. – Ты иногда ездишь в муниципальном транспорте? Там на стенах висят такие таблички: «Отсутствие разменной монеты не дает права на бесплатный проезд»...
      – Я в автобусах езжу, – ответила Зайончковская. – И таких табличек там нет. А если человек не знал...
      – На твое личное мнение мне плевать, – зевнул Автол. – А у кого-то, видимо, в ушах бананы. Я сказал, выйти вот сюда!
      Автол сделал свирепый жест пальцем. Лара вышла.
      – Ты что, девочка, – спросил Автол, – не знаешь, что у нас тут существуют некие... ПРАВИЛА?!!
      Слово «правила» Автол проорал. Шеренга вздрогнула.
      – Посмотри на своих товарищей! Они одеты как полагается! А ты? Ты похожа на чучело!
      И Автол заорал, как могут орать только физкультурники:
      – Дура!!!
      Вера Халиулина подпрыгнула.
      – Аверьян Анатольевич! – покраснела староста Зайончковская. – Я думаю...
      – Мне плевать на то, что ты думаешь! А ты дура! – снова крикнул Автол Ларе.
      Я испугался, что сейчас Лара покраснеет, или заплачет, или грохнется в обморок (прецеденты были). Но ничего подобного не произошло. Новенькая стояла перед физруком как ни в чем не бывало. Немного со скучным видом. Видимо, вопли на нее не действовали.
      – А это что? – Автол перешел на вкрадчивый голос. – Это что у тебя?
      Автол указал пальцем на солнечные очки Лары.
      – Аверьян Анатольевич! – Зайончковская достигла уже помидорной красноты. – Я же вам говорю, она не знала...
      Автол остановил старосту властным движением руки.
      – Сними очки, – сказал он. – Очки запрещены.
      Лара не прореагировала никак. Просто стояла и смотрела в пол.
      – Ну, как знаешь... – Автол шагнул к новенькой.
      – Аверьян Анатольевич! – пискнула Зайончковская.
      Но Автол ее не услышал.
      И произошло странное. Автол выбросил руку, стремясь подцепить очки натруженными в целлюлозной промышленности пальцами. Но очков под пальцами не оказалось, Автол потерял равновесие и плюхнулся на пол.
      Из кармана куртки спортивного костюма выпало вареное яйцо и, покачиваясь, покатилось в сторону гирь.
      Класс восторженно проследил за тем, как катится яйцо через зал. Было так тихо, что я прекрасно услышал, как яйцо ткнулось в двухпудовую гантелю и треснуло.
      Автол продолжал стоять на карачках. Мозг кикбоксера не успевал оперативно обрабатывать поступающую информацию, это было видно даже по лицу физкультурника. Из-под воротника поднималась яростная краснота, теперь Автол мог запросто соперничать с Зайончковской.
      Кто-то в строю хихикнул.
      Физрук медленно поднялся на ноги. Отряхнул колени.
      – Ношение очков запрещено, – повторил он.
      И неожиданным резким рывком попытался сдернуть окуляры еще раз. И снова промазал. Лара стояла как стояла, вроде бы даже не шелохнулась. А Автол снова пролетел мимо цели. На этот раз он не свалился, видимо, ожидал чего-то подобного.
      Откуда-то послышалось оскорбительное рукоплескание, я стрельнул глазами и увидел, что из раздевалки высовывается Чепрятков. Чепрятков хлопал в ладоши и показывал большие пальцы в знак сверходобрения.
      Класс восторженно ожидал развязки. Все, даже миролюбивейшая Халиулина, следили за происходящим с напряженным вниманием.
      Это разозлило Автола еще больше. Бешенство его достигло прямо-таки зоологического градуса, он закипел, слюна забрызгала на километр.
      – Дай очки! – проскрежетал он.
      Лара отрицательно помотала головой.
      Автол пришел в окончательное неистовство, он зарычал и шагнул к Ларе. Сжимая мозолистые, покрытые шрамами кулаки.
      Я подумал, что сейчас произойдет что-то неладное.
      – Аверьян Анатольевич, как дела?
      Возле двери стояла Зучиха. Смотрела с интересом.
      Автол будто влетел в невидимую стену. Он внезапно и совершенно резко сдулся, ярость улетучилась, кулаки разжались, ноздри перестали шевелиться. Словно он наткнулся на какую-то иглу и эта игла пропорола все его злобство и кипение, пар вышел наружу, Автол мгновенно успокоился. Он как ни в чем не бывало прошагал мимо Лары и совершенно спокойным голосом сказал:
      – Все в порядке.
      И кинул Ларе:
      – Становись в строй.
      Лара послушно заняла место между маленьким гаишником и Веркой Халиулиной. В очках.
      – Стройся... – совсем без энтузиазма произнес Автол.
      Поглядел на Зучиху с неудовольствием.
      – Занимайтесь, занимайтесь, – благословила Зучиха и удалилась.
      Автол дунул в свисток и велел бежать для разминки десять кругов. Сам уселся на скамейку и стал смотреть в пол.
      Больше ничего интересного на уроке не произошло. Автол не свирепствовал, а с середины урока и вообще ушел. Девочек поручил физкультурно подкованной Лазеровой, мальчиков Антону Бичу, сам отправился в тренерскую.
      Лара физкультурой заниматься не стала, забралась на подоконник и принялась смотреть на улицу. Все, и девочки и мальчики, иногда поглядывали на нее с почтительным недоумением. Я тоже поглядывал. Поглядывал. А Мамайкина с неудовольствием поглядывала на меня. Девчонки ведь всегда все чувствуют, с ними никакой барометр не сравнится.
      Ко мне подбежал Шнобель с баскетбольным мячом.
      – Видал, какие дела?! – прошептал он. – Мы его кислотой взять не смогли, а она... и все... Должен был сегодня предзачет проводить, а в тренерской сидит! Автол в шоке! Возможно, он и дальше не очухается. Слушай, Кокос, интересную ты себе клюшку выбрал, однако...
      – Я ее не выбирал, – огрызнулся я. – И вообще... Что-то здесь не так. У Автола что, задница алюминиевая, что ли? С чего это на него кислота не подействовала?
      – А кто его знает, – пожал плечами Шнобель, – может, и алюминиевая... Может, у него не задница, а протез...
      – Ну-ну. Мне кажется, эта новенькая просто гипнотизерша. Такие бывают. Как посмотрят, так сразу и все. Она Автола взглядом сбила. Крапива...
      – Все, Кокос, – засмеялся Шнобель, – теперь ты в полной засаде! Одна подружка психопатка и дура, другая гипнотизерша! И обе красавицы. Слышь, наверное, эта Лара, она даже покрасивее Мамаихи будет, ну если под определенным углом смотреть. Вешайся, Буратино, вешайся.
      – Сам вешайся, – ответил я.
      – Мне что, у меня Указка есть, – ответил Шнобель. – Вон она...
      Лазерова качала пресс возле шведских стенок. Мамайкиной рядом не было, любопытная Мамайкина вертелась возле тренерской, стремясь узнать, что же там все-таки происходит. Я понял, что можно в ближайшее время не опасаться контроля, и решил подкатить к Ларе.
      Лара сидела на подоконнике, гири стояли внизу. Я подошел к гирям и с видом знатока принялся их перебирать. Разглядывал донышки, придирчиво колупал ногтем краску, ворочал. Потом гири бросил и посмотрел на Лару снизу вверх.
      Не. Мамайкина круче. Еще бы! Мамайкина все-таки вице-мисс, Мамайкина...
      И чего она на этот подоконник залезла? Зачем? Хочет выше всех быть? Не люблю тех, кто хочет выше всех. И что за понтовство вообще? Почему не снять очки? Любой испугается, если на него так уставиться. Если бы она на меня так смотреть стала, я сам бы куда-нибудь в сторону свернул. Подумаешь, очки. Что за тупая принципиальность?
      Не, так нельзя. Совершенно нельзя. Поэтому я сказал:
      – Круто ты эту крысу. Так ему и надо. Молодец. Это как называется?
      – Что?
      – Ну, это? Джет-кун-до? Джиу-джитсу? Искусство скрытого уклонения?
      – Просто...
      – Ну да, понятно, – кивнул я. – Секреты. А то я бы записался...
      – Куда?
      – Ну, к тебе. В ученики, типа. В секцию...
      Лара улыбнулась и отвернулась. Улыбка у нее была... Лучше ничего не скажу, все равно получится тупо. Банально получится. Так улыбаться было просто свинство, нечего так вообще улыбаться.
      Вот она улыбнулась, и я все понял, да. Крапива...
      – А ты какую музыку любишь? – спросил я и тут же осознал, что задал на редкость тупой вопрос.
      Такие тупые вопросы в прошлом веке задавали. И в позапрошлом.
      – Никакую не люблю, – ответила Лара.
      – А я люблю... Сен-Санса.
      Это было совсем уж идиотски. Стараться изобразить из себя интелюгу – сам других за такое презирал. Но надо же было что-то говорить. Разговор-то не лепился. Я уже думал, не поискать ли какого-нибудь благообразного предлога для того, чтобы смотаться мелкими шагами, но тут увидел яйцо. То самое, что потерялось Автолом.
      Яйцо спасло положение. Оно сиротливо лежало между круглыми гиревыми боками, тоскливо глядело в потолок трещинками. Я подумал, что оригинальность поведения во многом искупает косный язык и вялую речь. Поэтому наклонился, поднял яйцо, слегка протер его о футболку и принялся чистить.
      Новенькая Лара поглядела на меня с некоторым интересом.
      Зацепил.
      Я чистил яйцо с холодным философическим видом, усеивая межгиревое пространство мелкими несимметричными скорлупками. Когда яйцо явило миру свой чуть синюшный бок, я протер его о футболку еще раз.
      – Ты что, его есть будешь? – спросила Лара.
      Я понял, что нахожусь на пути к успеху.
      – А что ж добру пропадать? – сказал я, засунул яйцо в рот и принялся сосредоточенно жевать.
      Яйцо было сухое и сразу же встало поперек горла. Но я старался не подавать виду, перемалывал богатую белком и полезными жирами пищу, намеревался ее проглотить.
      – Яйцо хорошо с майонезом, – задумчиво сказала Лара. – Или с грибной икрой...
      Я был согласен, что майонез бы не помешал, про грибную икру уж и говорить нечего, но дух оригинальничанья и противоречия заставил меня сказать:
      – Ничего, так тоже нормально...
      Я хотел добавить еще, что вообще-то предпочитаю яйца всмятку, яйца всмятку – еда королей, но сказать этого не смог.
      Подавился.
      Яйцо пошло, как говорится, не в то горло. Я захрипел и стал подавать знаки.
      – Что случилось? – спросила Лара.
      Но я только указывал пальцем себе за шиворот.
      – Подавился, что ли?
      Я мужественно кивнул и свалился на скамейку. Возникла Мамайкина. Рядом. С кислой рожицей возникла.
      – Прикинь, Кокосик, – просусюкала она, – этот дурак Автол перебирает свои жестяные кубки и так грустно на них смотрит. Что это ты не отвечаешь?
      – Подавился, – объяснила Лара.
      – Чем подавился?
      – Яйцом.
      – Каким еще яйцом он подавился? Откуда тут яйца?
      – Нашел яйцо, стал его есть и подавился. Такое случается, яйца – очень опасная пища. Теперь он задыхается.
      Я на самом деле задыхался. Ноги даже подкосились, и я бухнулся на колени сразу перед двумя девчонками, как последний трубадуришко. Засипел. Услышал, как где-то недалеко Шнобель сказал:
      – Посмотрите, какой ловелас! Одной ему уже мало! Так держать, Кокосов!
      Левый глаз у меня задергался, а за ним задергалась и вся левая часть лица.
      – Судороги, – сказала Лара. – Плохо. А ну, дай мне руки.
      Я протянул ей руки. Крепко. Пальцы у нее были тонкие, но неожиданно сильные. И снова. Ощущение тепла и какой-то энергии, что ли. У Лары были правильные руки, за них было приятно держаться.
      Лара потянула меня на себя, но встать не получилось, коленки не позволили.
      – Помогите, – прошептала Мамайкина. – Помогите же...
      – Подтолкни его, – велела Лара.
      – Чего? – не поняла Мамайкина.
      – Подтолкни, говорю!
      Мамайкина забежала за меня и принялась толкать в спину. Лара тянула. Я с трудом поднялся на ноги. Лара быстро забежала ко мне с тыла, обхватила руками поперек, сжала и дернула вверх. Позвоночник у меня хрустнул, яйцо булькнуло и проскочило в желудок.
      – Спасибо, – выдавил я. – Вам обеим.
      И поковылял в сторону раздевалки.
      Мамайкина фыркнула, догнала меня, вытерла руки о мою футболку и гордым шагом проследовала к Лазеровой. Пусть включит это в свою книгу.
      До раздевалки я доковылял с трудом и покачиваясь. Бухнулся на скамейку, вытянул ноги. В горле стоял мерзкий яичный вкус, в желудке сидел камень, начинало тошнить и пучить. Я пытался отдышаться.
      Тупо.
      Как тупо подавиться яйцом. Хотел показаться во всем блеске, а подавился яйцом. А она меня спасла. Теперь она будет думать, что я ей обязан жизнью. И решит, что я должен ей поклоняться. Точно, решит, что я должен ее боготворить. Может, даже портфель придется носить, рюкзак то есть. Ужасно. Стремно. Чего я пошел на эту физкультуру? Надо было задвинуть, просидеть в столовке...
      А главное, и сам я буду думать, что она меня спасла. Все равно буду думать, ничего с собой не сделаю.
      Я вскочил и принялся ходить туда-сюда по раздевалке. Мне даже стало казаться, что она это как-то специально устроила. Заманила меня к этому чертовому яйцу...
      Бред. Стал впадать в бред.
      Спокойствие. Тишина.
      Минут через десять со стороны спортзала послышался вялый свист.
      Еще через минуту коридор наполнился дружным топотом, и в раздевалку влетела потная толпа лицеистов.
      Гобзиков одним из первых.
      Я поморщился. Про Гобзикова я совсем и забыл. Вообще, в мои планы входило отпроситься с физкультуры минут на десять пораньше, быстренько одеться, перевесить куртку Гобзикова на место и живо свалить. Но с этим дурацким яйцом я совсем забыл про Гобзикова, про шкафчик Карапущенко, даже про давешнее приключение возле «Хаммера» Автола и то забыл.
      Гобзиков увидел свою одежду на подоконнике, увидел в шкафчике мою куртку, все понял.
      Я встал. Я хотел разобраться мирным путем, потихонечку, но потихонечку не получилось – в раздевалку проник Чепрятков.
      – Так-так, – сказал охочий до шоу Чепрятков. – Я смотрю, ты, Кокос, на Гобзикова круто наехал...
      – Да не наехал я... – Я попытался замять дело. – Просто...
      – Гобзиков, он на тебя наезжает, а ты стоишь и смотришь! Вломи ему!
      И Чепрятков подтолкнул Гобзикова ко мне.
      – Слушай, Гобзиков... – начал объяснять я.
      Но Гобзиков не захотел ничего слушать, он быстро шагнул ко мне и ударил в живот. Тупо так, неумело совсем.
      Правильно и сделал, по-другому было просто нельзя.
      Я успел сместиться назад, и удар пришелся по касательной. Гобзиков снова кинулся на меня, размахивал рычагами, пузырился.
      Мне ничего не оставалось, как ответить.

Глава 5 Объективное вменение

      Шнобель вертелся перед стеклянной дверью. Пытался отразить собственную спину.
      – Слушай, Кокос, – сказал он, – посмотри, а? Мне кажется, что там что-то не так. На спине у меня. Посмотри, а?
      – Все у тебя в порядке, – ответил я.
      – Мне кажется, что-то не так... Что-то мешает...
      – Знаешь, Нос, мне сейчас совсем не до твоей чертовой спины...
      – А, понимаю, муки совести... Зря ты с ним, иван, подрался вообще-то, – сказал Шнобель. – Совершенно зря. Неполиткорректно. Теперь твоя жизнь кончена. А все могло бы быть по-другому. Ты бы вырос большим и сильным, женился бы на девушке с мощным костяком, у вас бы родилось пятьсот миллионов детей...
      – А, – махнул рукой я. – Чего уж...
      – А с другой стороны, правильно. Я на этого Гобзикова уже смотреть не могу, ходит туда-сюда со своей гнилой мордой. Я от него в шоке! И вообще, почему я должен учиться с каким-то уродцем...
      – Это уж точно, – вздохнул я.
      – Слушай, Кокос, – шепнул Шнобель. – Ты, я видел, с ней на уроке все-таки побеседовал?
      Я пожал плечами.
      – Повторюсь – тебе надо активнее в ее сторону работать... Я гляжу, ты на физкультуре времени не терял, да? Обжимались даже...
      – Не капай, а? – попросил я. – И без тебя тошнилово...
      – Ну, смотри, смотри... Папаша уже приехал?
      Я кивнул.
      – Как настрой у родителя?
      Я поморщился.
      – Все очень просто, – сказал Шнобель. – Про Гобзикова скажешь, что он сам на тебя кинулся, ты просто превысил немного пределы допустимой обороны.
      – Ну да, превысил, – усмехнулся я.
      – Насчет позавчерашнего же советую все отрицать, – продолжал советовать Шнобель. – На всякий случай. Не знал, не видел и вообще не при делах. В преферанс играл. Мы вместе играли.
      – Я не играю в преферанс.
      – Да какая разница... – Шнобель похлопал меня по плечу. – Ладно, держись, давай...
      И Шнобель побежал к Лазеровой, которая чертила что-то в тетрадке и всем своим видом показывала, что ей смертельно скучно жить. Я посидел еще какое-то время на подоконнике. Мимо проходили ученики. Некоторые поглядывали на меня с интересом, другие без интереса, мне было все равно.
      Подрулила Мамайкина.
      – И за что ты Гобзикова отлупил? – спросила она.
      – Он назвал тебя дурой, – соврал я. – И коровой. Сказал, что у тебя зад, как Братская ГЭС. Что ты не то что книгу, ты свое имя написать не можешь...
      – Давно было пора этого гада отделать, – сказала Мамайкина. – Я ему еще сама добавлю.
      И направилась в класс.
      Я сидел на подоконнике. Гобзикова не было видно, и мне стало почему-то гнусно. А вдруг я этому бобику что-нибудь сломал? Или отбил. Тогда вообще вилы. Крапива...
      Со стороны учительской показалась Зучиха. Она приблизилась ко мне, молча взяла за локоть, сдернула с подоконника и поволокла в класс безо всяких церемониалов. Водворила меня на первую парту. Так провинившимся полагалось. По лицейскому распорядку. По полицейскому распорядку.
      Лицеисты притихли. Зучиха заняла место за кафедрой. Сунула руку сначала в правый карман, затем в левый. Из левого достала фигурку мамонта, выточенного из мамонтовой же кости, поставила на правую сторону кафедры. Я про себя усмехнулся. Мамонт предназначался для впитывания негативной энергии. Все психологи урожая последнего десятилетия обожали такие вещицы. Камни с дырками, янтари с застрявшими осами, крокодиловый глаз в оправе из опала – все эти предметы должны были адсорбировать вредные поля. Когда кость мамонта почернеет, это будет означать, что количество сглазов на кубический сантиметр превысило все допустимые нормы и мамонта надо менять, заводить нового. У Зучихи мамонт был уже довольно желтый, но все еще ничего, боеспособный.
      Разобравшись с мамонтом, Зучиха положила на кафедру черную папку. Черная папка была папкой порицательной. Имелась еще папка красная, хвалительная, но сегодня красная папка была не задействована. Зучиха развязала черную папку, поворошила минуту бумаги, затем приступила к повестке дня.
      – Сегодня мы собрались, чтобы обсудить безобразные происшествия, случившиеся в нашем учебном заведении за последние дни...
      Голос у Зучихи был тяжелый, праведный и мозголомный – два года назад Зучиха стала вроде как кандидатом психологических наук и считала, что каждый настоящий кандидат психологических наук должен иметь суггестивный голос.
      Я осторожно, из-под локтя, осмотрелся. Старый сидел за последней партой. Выглядел он достаточно спокойно, но по лицу бродили неровные пятна, отчего я заключил, что старый, наверное, в ярости.
      И еще – старый складывал и раскладывал телефон, что тоже было верным признаком бешенства.
      Плохо дело. В бешенство старый впадал редко, но если уж впадал, то ничего хорошего ожидать не приходилось. Еще бы. Позвонили на работу, сорвали с совещания. Позор. Старый приехал, но даже разговаривать со мной не стал. Молча прошел в кабинет Зучихи, а появился оттуда уже весь пятнистый. Сразу проследовал в класс и уселся за парту. Минуты две рассматривал стенды «Весело живем-с», затем взялся за телефон. Я подивился изобретательности корейских инженеров – старый энергично корячил трубку, а она ничего, синим светом только поблескивала. Вообще работа у старого нервная, раньше он менял раскладушки примерно раз в два месяца, последняя модель держалась уже шесть. Молодцы корейцы, азиатский тигр делает прыжок, короче, надо послать на фирму сердечно-сосудистую благодарность.
      – Пора покончить с проявлениями нетерпимости в нашем Лицее! – продолжала Зучиха. – В то время как все общество стремится к построению толерантности, в нашем учебном заведении зреют семена ксенофобии и нетерпимости! Кокосов, встань, пожалуйста!
      Я поднялся.
      – Поглядите на него! – Зучиха указала в меня ухоженным мизинцем. – Сегодня после урока физкультуры имело место безобразное происшествие. До конца года осталось каких-то полтора месяца – и тут такое...
      Класс улыбнулся, класс был в курсе безобразного происшествия.
      – Может, ты все-таки расскажешь? – вопросила Зучиха.
      Я отыскал глазами Лару. Зачем-то. Вообще хотел отыскать глазами Мамайкину, а отыскал совсем не Мамайкину, до Мамайкиной совсем немного недотянул. Полтора градуса, девять секунд.
      Лара сидела и смотрела в стену. Что за тупая привычка смотреть в стену? Тут, можно сказать, жизнь у человека решается, драматический накал, меня сейчас судить практически будут, а она в стену смотрит, будто и не при делах вовсе! А я, между прочим, не собака какая-то...
      – Кокосов! – Зучиха повысила голос. – Что произошло?! Расскажи!
      – Я подавился яйцом, – сказал я.
      Класс заржал.
      Старый скрипнул зубами так громко, что услышал даже я. Впрочем, металлокерамика у него в челюстях вообще была вечная, можно рельсы перекусывать, не страшно. А вот Вера Халиулина, сидевшая за предпоследней партой, с испуга даже слегка сместилась вправо.
      – Прекрати немедленно строить из себя идиота! – топнула ногой Зучиха.
      – А чего? – растерянно огляделся я. – Я на самом деле подавился яйцом. Оно у Аверьяна Анатольевича выкатилось из куртки...
      Класс заржал еще громче.
      – Это было куриное яйцо, – принялся объяснять я. – Или перепелиное. Автол... Аверьян Анатольевич взял его на обед, потом он поскользнулся, упал, и яйцо выкатилось и закатилось за гири...
      – За какие еще гири? – спросила Зучиха.
      – За разные. Они были разного достоинства. Были гири в шестнадцать килограммов, были гири в двадцать четыре, были гири...
      – Довольно! – перебила меня Зучиха. – Хватит...
      – Это яйцо стукнулось о гирю и разбилось, а я зачем-то взял его и съел. И подавился...
      Лицеисты лежали. Даже Лара улыбалась, я видел это. А чего, собственно, это ей улыбаться? Я же из-за нее подавился этим тупым яйцом.
      – Расскажи про инциндент в раздевалке, – потребовала Зучиха.
      – Ну да, инциндент в раздевалке...
      – Вот и я о том же, – встрял Чепрятков. – Захожу я, значит, в раздевалку, а там такой инциндент , мама дорогая...
      – Ребята, хватит идиотничать, – Зучиха переключилась на толерантность, – мы все оценили ваше чувство юмора. А ты, Кокосов, постыдился б хотя бы своего отца!
      Я устыдился и принял покорный вид. Надо продемонстрировать раздавленность, сделать приятное старушке Зучихе, в конце концов.
      – Кокосов! Расскажи нам, за что ты избил Гобзикова?! За что? И не вздумай отпираться!
      – За что? – удивленно спросил я.
      – Да, за что?! – Зучиха обняла кафедру с такой силой, что дерево хрустнуло, а мамонт из мамонтовой кости подскочил.
      – Да ни за что, – ответил я. – Мы просто подрались...
      – Просто подрались?! А то, что его мать мне звонила вся в истерике?
      На это я не нашелся что ответить. Мать в истерике – это серьезно. Было, правда, у меня искушение ответить, что и мой старый тоже в истерике, но, я думаю, это было бы уже чересчур круто. Мне бы не простили, мать – это святое.
      – За что ты его побил? – Зучиха уставилась на меня психоаналитическим взглядом. – За то, что его мать работает в магазине, а твой отец глава фирмы?
      Класс дружно поглядел на старого.
      Я тоже растерянно оглянулся на него. Он все-таки являлся не главой фирмы, а юристом и совладельцем, и он уже не был пятнистым, был равномерным. Мобильник раскладывался и складывался быстро, приближаясь к скорости невидимости. Скоро сломался бы, корейский тигр не выдержал бы, даже тигры не вечны.
      Интересно было бы узнать телефон...
      – Да при чем тут это? – растерянно спросил я. – При чем тут магазин? Мы просто подрались, я же говорю...
      – Просто подрались? – Зучиха неожиданно перешла на проникновенный тон. – Значит, вы просто подрались... А ты знаешь, что твое избиение Гобзикова – это не что иное, как проявление социальной нетерпимости?
      – Какая нетерпимость...
      – Руководство Лицея не потерпит нетерпимости, Кокосов! – Зучиха неожиданно стукнула мамонтом по кафедре. – Не потерпит!

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5