Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Безымянное семейство (с иллюстрациями)

ModernLib.Ru / Исторические приключения / Верн Жюль Габриэль / Безымянное семейство (с иллюстрациями) - Чтение (стр. 19)
Автор: Верн Жюль Габриэль
Жанр: Исторические приключения

 

 


Жан остался невозмутим. Поддерживая одной рукой мать, он другою расталкивал разъяренных людей. Де Водрель, Фарран, Клерк и Лионель тщетно пытались сдержать их. Что касается Винсента Годжа, то, оказавшись лицом к лицу с сыном того, кто донес на его отца, перед человеком, который, как он узнал, любим Кларой де Водрель, он почувствовал, как в душе его закипают гнев и ненависть. Однако, подавив свои мстительные порывы, он думал лишь о том, как защитить девушку от враждебной толпы, взбешенной ее преданностью Бриджете Моргаз.

Конечно, проявление подобных чувств по отношению к этой несчастной женщине, на которую возложили ответственность за предательство Симона Моргаза, являлось вопиющей несправедливостью. Но чего еще можно было ожидать от толпы, которая, повинуясь лишь первому порыву, потеряла всякий разум? Однако то, что даже появление всем известного Жана Безымянного не отрезвило горячие головы, было непостижимо.

От столь чудовищного поведения толпы краска стыда сошла с лица Жана, и, побледнев от гнева, он во весь голос крикнул, перекрывая гул толпы:

— Да! Я — Жан Моргаз, а это — Бриджета Моргаз!.. Убейте же нас!.. Мы не хотим ни вашей милости, ни вашего презрения!.. Но ты, матушка, подними голову и прости тем, кто оскорбляет тебя — тебя, достойнейшую из женщин!

При этих гордых словах в толпе опустились занесенные было руки. Однако глотки еще продолжали вопить:

— Вон отсюда, семейство предателя!.. Вон отсюда, Моргазы!

И толпа еще теснее сгрудилась вокруг людей, ставших жертвами ее гнева, желая изгнать их с острова.

Тут вперед выступила Клара.

— Несчастные! Нет, вы выслушаете его, прежде чем прогоните вместе с матерью! — вскричала она.

Удивившись столь решительному протесту девушки, все смолкли.

Тогда Жан голосом, в котором звучали негодование и презрение, сказал:

— Я не буду говорить вам о том, сколько страданий из-за позора, легшего на ее имя, выпало на долю моей матери. Это бесполезно. Но о том, что она сделала, чтобы искупить свой позор, — об этом вы должны узнать. Она воспитала обоих своих сыновей в духе самопожертвования и отказа от всякого личного счастья на земле. Их отец предал свое отечество — они стали жить только ради того, чтобы вернуть стране независимость. Отрекшись от имени, внушавшего им отвращение, один из них пошел по графствам из прихода в приход, поднимать поборников национального дела, а другой — всегда оказывался в первых рядах патриотов в ходе всех восстаний. Он теперь перед вами. Тот, старший, был аббат Джоан, который остался вместо меня в тюрьме Фронтенака и пал под пулями палачей...

— Джоан... Джоан умер! — воскликнула Бриджета.

— Да, матушка, и умер именно так, как ты взяла с нас клятву умереть, — умер за отечество!

Бриджета упала на колени возле Клары де Водрель, и та, обняв ее, горько заплакала вместе с нею.

Из толпы, тронутой этой волнующей сценой, теперь доносился лишь глухой ропот, в котором, однако, еще слышалось непреодолимое отвращение к имени Моргаза.

Жан, воодушевившись немного, продолжал:

— Вот что сделали мы, совсем не ставя себе целью реабилитировать наше навсегда обесчещенное имя, узнать которое вам позволил случай, имя, которое мы надеялись предать забвению вместе с нашей проклятой семьей! Но Бог не захотел этого! Теперь, когда я все сказал, неужели вы опять ответите словами презрения и криками ненависти?

Да! Отвращение, вызванное воспоминанием о предателе, было столь велико, что один из самых оголтелых выкрикнул:

— Мы не потерпим, чтобы жена и сын Моргаза оскверняли своим присутствием лагерь повстанцев!

— Нет! Ни за что! — откликнулись остальные: ненависть снова взяла вверх.

— Несчастные! — вскричала Клара.

Бриджета поднялась с колен.

— Сын мой, — сказала она, — прости им!.. Мы не имеем права не простить!

— Простить! — воскликнул Жан, до глубины души возмущенный людской несправедливостью. — Простить тем, кто обвиняет нас в преступлении, которого мы не совершали, и это несмотря на все то, что мы сумели сделать, чтобы искупить его! Простить тем, кто переносит вину за предательство даже на жену, даже на сыновей, один из которых уже пролил свою кровь, а другой жаждет пролить ее ради них! Нет!.. Никогда! Мы сами не останемся с этими людьми, которые считают себя оскверненными нашим присутствием! Идем, матушка! Идем отсюда!

— Сын мой, — сказала Бриджета, — надо уметь страдать! Такова наша судьба в этом мире!.. Это и есть искупление!..

— Жан! — прошептала Клара.

Снова послышались выкрики. Потом они смолкли. Толпа расступилась перед Бриджетой и ее сыном. И они вдвоем направились к берегу.

У Бриджеты уже не было сил сделать ни шагу. Клара с помощью Лионеля поддержала ее, но утешить не могла.

В то время как Винсент Годж, Клерк и Фарран остались среди толпы, пытаясь успокоить ее, де Водрель последовал за дочерью.

Он, как и Клара, был до глубины души возмущен этой несправедливостью, омерзительностью предрассудков, толкающих людей переступать границы дозволенного. Для него, как и для нее, прошлое отца отходило на задний план перед прошлым сыновей. И когда они с Бриджетой и Жаном подошли к одной из лодок, служивших для переправы в Шлоссер, он сказал им:

— Вашу руку, госпожа Бриджета!.. Вашу руку, Жан!.. Забудьте о жестоких оскорблениях, с которыми набросились на вас эти несчастные. Они должны осознать, что вы выше этих оскорблений!.. В один прекрасный день они попросят у вас прощения.

— Никогда! — воскликнул Жан, отвязывая лодку, готовую отчалить от берега.

— Куда вы направляетесь? — спросила его Клара.

— Туда, где нам не придется подвергаться оскорблениям.

— Госпожа Бриджета, — сказала тут девушка так, чтобы ее слышали все, — я чту вас как мать! Некоторое время назад я, полагая, что вашего сына нет в живых, поклялась остаться верной памяти того, кому хотела бы посвятить всю свою жизнь!.. Жан, я люблю вас!.. Вы хотите, чтобы я была с вами?

Побледнев от волнения, Жан чуть было не упал к ногам этой благородной девушки.

— Клара, — сказал он, — вы только что дали мне первую и единственную радость, с тех пор как я влачу свое жалкое существование. Но, как вы убедились, ничто не может побороть отвращение, внушаемое нашим именем, и я не могу допустить, чтобы вы делили его со мною.

— Нет! — прибавила Бриджета, — Клара де Водрель не может стать женой Моргаза.

— Идемте, матушка! — сказал Жан. — Идемте!

И, увлекая за собой Бриджету, он помог ей сесть в лодку, которая стала медленно удаляться, а в гуще толпы еще долго выкрикивали имя предателя.

На следующий день в уединенной хижине на самом краю деревни Шлоссер Жан, стоя возле матери на коленях, внимал ее последним словам.

Никто не знал, что в этой лачуге нашли приют жена и сын Симона Моргаза. Впрочем, ненадолго. Бриджета умирала. Через несколько часов должна была кончиться ее жизнь, в которой соединились все страдания, все бедствия, какие только могут выпасть на долю человека...

Жан решил, когда матери не станет, когда он закроет ей глаза, когда убедится, что земля приняла ее тщедушное тело, бежать из этой страны, которая отвергла его. Он исчезнет, о нем больше никто ничего не услышит — даже после того, как смерть принесет освобождение и ему.

Однако последние наставления матери побудят его переменить решение, ведь он должен был искупить преступление отца.

Вот что сказала ему Бриджета, испуская последний вздох:

— Сын мой, твой брат умер, а теперь, после стольких страданий, умираю и я. Но я не ропщу на судьбу. Бог справедлив. Это было искуплением. И для того, чтобы оно было полным, Жан, надо, чтобы ты забыл об испытанных унижениях. Надо, чтобы ты снова взялся за свое дело. Ты не имеешь права дезертировать!.. Твой долг, Жан, посвятить себя отечеству до последнего вздоха...

При этих словах душа Бриджеты отлетела.

Жан поцеловал усопшую и закрыл ей глаза, бедные глаза, пролившие столько горьких слез.

Глава XII

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

Положение патриотов на острове Нейви было критическим, и так больше продолжаться не могло. Развязка уже была вопросом дней, и, быть может, даже часов.

Действительно, хотя полковник Макнаб еще не решался переправиться через Ниагару, он делал все, чтобы осаждавшие не смогли удержать лагерь. Одна батарея, установленная на побережье Чиппевы, была уже готова к бою, и «синие колпаки» не смогли бы отвечать на ее огонь: у них не было ни одной пушки. Несколько сотен ружей — все, чем они могли сражаться на расстоянии, чтобы помешать высадке, — были бессильны против королевской артиллерии.

Американцы сочувствовали успехам франко-канадского восстания, но, как ни прискорбно, из политических соображений правительство Соединенных Штатов с началом борьбы пожелало придерживаться строжайшего нейтралитета. Оно одно могло дать пушки, которых так не хватало повстанцам; однако это вызвало бы недовольство Англии в такой момент, когда малейший инцидент мог дать повод к разрыву, что и произошло несколько месяцев спустя. Поэтому оборонительные средства на острове Нейви были крайне ограниченны.

Могло не хватить даже боеприпасов и продовольствия, хотя на остров доставлялся провиант — насколько это позволяли местные ресурсы — из Шлоссера, Буффало и Ниагара-Фолса. Через правый рукав реки беспрестанно сновали взад и вперед большие и малые суда. Макнаб разместил несколько орудий выше и ниже Чиппевы, чтобы брать их на прицел у острова как выше, так и ниже по течению.

Как уже известно читателю, одно из таких судов — небольшой пароходик «Каролина» — служило для скорого сообщения между лагерем и побережьем Шлоссера. Он предназначался в основном для переправы любопытных туристов, желавших посетить лагерь защитников острова Нейви.

В таких условиях предводителям горстки людей на острове была нужна поистине необычайная энергия, чтобы не опустить руки. К несчастью, число бойцов таяло с каждым днем — группы совсем отчаявшихся людей переправлялись в Шлоссер.

После тягостной сцены на берегу и отъезда Жана де Водрель больше не выходил из дому. Он едва держался на ногах. Клара не отходила от отца ни на минуту. Обоим казалось, что они тоже осквернены грязью оскорблений, которыми забросали Бриджету и ее сына. Никто более чем они, не страдал от проклятий, которыми их единомышленники осыпали эту злополучную семью, согнувшуюся под тяжестью позорного имени, отвергнутого ими самими! И, тем не менее, размышляя о преступлении Симона Моргаза, о тех героях-мучениках, которых деяния предателя отправили на эшафот, отец и дочь смирялись перед злым роком, превозмочь который было не в силах человеческих.

Впрочем, в этом доме, где каждый день собирались друзья де Водреля, никто ни разу не упомянул о том, что произошло. Даже Винсент Годж держался чрезвычайно сдержанно, стараясь не выказать ничего похожего на порицание чувств, проявленных Кларой. Разве не была она права, эта отважная девушка, выступив против омерзительных предрассудков, возлагавших ответственность за преступление на невинных, требовавших, чтобы позорное наследие передавалось от отцов к детям, подобно физическому и духовному сходству?

О том же размышлял и оставшийся теперь один на свете Жан, чувствуя, как восстает против людской злобы все его существо. Джоан, принявший смерть ради отечества, Бриджета, погибшая от жестокости толпы, — разве этого не достаточно, чтобы подвести под прошлым черту?.. Так ведь нет! Но когда он восклицал: «Это несправедливо!», внутренний голос, казалось, отвечал ему: «Быть может, это и есть сама справедливость!»

И тут перед глазами Жана снова вставала Клара, презревшая оскорбления накинувшейся на нее толпы. О да! У нее хватило смелости встать на защиту Моргазов. И даже предложить ему связать его жизнь со своею. Но он не согласился и никогда не согласится на это. И, однако, как он любил ее! И Жан принимался бродить по берегу Ниагары, как Натаниэль Бампо из «Могикан», который предпочел бы погибнуть, бросившись в водопад, чем расстаться со своей Мэйбл Денхам.

Весь день 18-го числа Жан оставался подле тела матери, завидуя покою, который она, наконец, обрела. О, если бы он мог последовать за нею! Но ему вспоминались ее последние слова; он имел право умереть лишь во главе повстанцев. Это был его долг... и он исполнит его.

Когда настала ночь — темная ночь, едва освещаемая бликами на снегу от белесоватого свечения на небе, характерного для полярных районов, Жан вышел из хижины, где покоилось тело Бриджеты. Отойдя на несколько сот шагов, он своим широким канадским ножом принялся рыть могилу под навесом покрытых инеем деревьев. Никто не мог увидеть его здесь, на окутанной мраком опушке леса; он и не хотел, чтобы его видели. Пусть никто не узнает, где похоронена Бриджета Моргаз. На ее могиле не будет никакого креста. Если Джоан покоится где-то у стен крепости Фронтенак, то его мать будет погребена здесь, в американской земле — земле, что была ее родиной. А он, Жан, даст убить себя в первом же бою, и его останки исчезнут без следа, унесенные быстрыми водами Ниагары вместе с другими жертвами. Тогда не останется ничего — даже воспоминаний — от того, что когда-то было семейством Моргазов!

Когда яма стала достаточно глубокой, чтобы тело покойной не могло пострадать от когтей диких животных, Жан вернулся в хижину, взял Бриджету на руки, отнес под деревья, запечатлел последний поцелуй на лбу усопшей, опустил ее, завернутую в плащ из домотканой материи, на дно могилы и засыпал землей. Потом, опустившись на колени, помолился и прошептал: «Покойся с миром, моя бедная мать!»

Пошел снег и вскоре укрыл место, где спала та, которой больше не было, которой лучше было не рождаться на свет!

Когда солдаты Макнаба предпримут высадку на остров Нейви, Жан, несмотря ни на что, будет в первых рядах повстанцев, стремясь найти в сражении смерть.

Ждать ему пришлось недолго.

На следующий же день, 19 декабря, с первых часов утра стало очевидно, что полковник Макнаб готовится к решительному нападению. Большие плоскодонки выстроились в ряд вдоль побережья ниже лагеря Чиппева. За отсутствием артиллерии у «синих колпаков» не было никакой возможности ни уничтожить их, прежде чем они отчалят, ни остановить, когда они начнут переправу. Патриоты могли лишь попытаться воспрепятствовать высадке с помощью своих сил, сосредоточив их на угрожаемом участке. Но какое сопротивление смогут оказать несколько сотен людей массе осаждающих, если те причалят к острову в нескольких местах сразу? Ведь, как только солдаты королевской армии ступят на побережье, лагерь будет захвачен, а его защитники, которых слишком много, чтобы всем разместиться в нескольких лодках из Шлоссера, будут перебиты прежде, чем успеют переправиться на американскую землю.

Вот о чем с тревогой думали де Водрель и его друзья. Они сознавали всю опасность ситуации. Правда, чтобы избежать ее, можно было вернуться в Шлоссер, пока путь через Ниагару был еще свободен. Но никто не хотел отступать.

Быть может, они все же считали себя достаточно сильными, чтобы оказать серьезное сопротивление, и слишком переоценивали трудности, которые возникнут у противника при высадке?

Правда, один из них отнюдь не заблуждался на этот счет. То был мэтр Ник, злополучным образом вовлеченный в борьбу. Но его положение главы махоганских воинов не позволяло ему говорить об этом. Что до Лионеля, то его патриотизм не допускал никаких колебаний.

Юный клерк все еще не мог прийти в себя от изумления, вызванного неожиданным превращением его героя. Как? Жан Безымянный оказался сыном Симона Моргаза!.. И аббат Джоан был сыном предателя!

— Ну и что же, — твердил он себе, — разве от этого они оба перестали быть патриотами? Не была ли права барышня Клара, встав на защиту Жана и его матери? Ах, какая смелая девушка!.. Так и надо было поступить!.. Это так благородно!.. Так достойно семьи де Водрелей!

Так рассуждал восторженный юноша, не в силах поверить, что Жан навсегда покинул остров Нейви. Нет! Жан Безымянный должен появиться здесь, хотя бы для того, чтобы умереть, защищая дело национального освобождения.

И юный клерк пришел в своих размышлениях, в сущности, к очень верному и разумному выводу: почему бы детям Симона Моргаза не оказаться очень порядочными людьми, раз уж последний потомок воинственного племени не имеет ничего общего со своими предками, раз уж род сагаморов выродился в этакого нотариуса!

Точно так же, как Лионель, думали о Жане Безымянном и Том Арше с сыновьями. Разве не видели они его в деле на протяжении многих лет? Разве Жан, сотни раз рискуя своей жизнью, не искупил преступление Симона Моргаза? В самом деле, если бы они присутствовали при той омерзительной сцене, они бы не удержались, бросились бы на толпу, ответили бы на эти гнусные оскорбления! И знай они, куда удалился Жан, они отправились бы за ним, вернули бы своего названого брата к «синим колпакам», поставили бы его во главе!

Следует отметить, к чести рода человеческого, что после изгнания Жана и Бриджеты настроение людей круто изменилось: чувства Лионеля и семейства Арше разделяло в настоящее время большинство патриотов.

В одиннадцать часов утра началась артиллерийская подготовка. Первые ядра с батарей Чиппевы пробороздили землю на острове. Снаряды сыпались дождем, от них невозможно было укрыться на почти голом пространстве с отдельными купами деревьев, перегороженном непрочными оградами; от нескольких покрытых дерном окопных сооружений на побережье было мало толку. Полковник Макнаб стремился расчистить берег, прежде чем приступить к переправе через Ниагару — этой не слишком легкой операции, несмотря на малочисленность защитников острова.

Повстанцы собрались у дома де Водреля, менее подверженного ударам артиллерии из-за местоположения на правом берегу, напротив Шлоссера.

При первых залпах де Водрель отдал приказ всем несражавшимся перебраться на американскую территорию.

Женщинам и детям, присутствие которых на острове до сих пор не возбранялось, пришлось сесть в лодки и, попрощавшись со своими мужьями, отцами, братьями, отправиться на другой берег. Переправа эта была небезопасна, так как мортиры[199], установленные выше и ниже Чиппевы, могли попасть в судно, стреляя под углом. Несколько снарядов попали даже на территорию Соединенных Штатов, что должно было вызвать справедливый протест со стороны федерального правительства.

Де Водрель хотел, чтобы Клара тоже укрылась в Шлоссере, ожидая там исхода нападения. Но дочь отказалась покинуть его.

— Отец, — сказала она, — я должна остаться с вами, и я останусь. Это мой долг.

— А если я попаду в руки солдат королевской армии?

— Что ж! Они не запретят мне разделить с вами тюрьму, отец.

— А если меня убьют, Клара?..

Девушка ничего не ответила, но уговорить ее де Водрелю не удалось. А потому она была подле отца, когда тот занял место среди повстанцев, собравшихся перед его домом.

Орудийная пальба раздавалась уже необычайно громко; положение в лагере становилось все более тяжелым. Однако попытка высадки еще не предпринималась. Иначе «синие колпаки», расставленные по окопам, уже предупредили бы об этом.

Перед домом собрались Винсент Годж, Клерк с Фарраном, Том Арше, Пьер, Мишель и Жак. Там же были и мэтр Ник с Лионелем, махоганские воины, как всегда сдержанные и невозмутимые.

Де Водрель взял слово:

— Соратники, мы должны защищать последний оплот нашей независимости. Если Макнаб овладеет островом, восстание будет подавлено и кто знает, когда новые предводители и новые бойцы смогут возобновить борьбу! Если же мы отбросим атакующих, если нам удастся удержаться, к нам со всех уголков Канады придет помощь. Наши сторонники снова обретут надежду, и мы сделаем из этого острова неприступную крепость, где дело национальной независимости всегда найдет опору. Вы готовы защищать наше дело?

— До последнего вздоха! — ответил Винсент Годж.

— До последнего вздоха! — повторили его товарищи.

В этот момент несколько ядер ударилось в землю шагах в двадцати. Они далеко отскочили, взметнув снежную пыль.

Но никто из «синих колпаков» не двинулся с места. Все ждали распоряжений своего руководителя.

Де Водрель продолжал:

— Пора отправляться на берег. Артиллерия Чиппевы скоро смолкнет, потому что солдаты королевской армии попытаются переправиться через реку. Рассейтесь вдоль всего побережья под прикрытием утесов и ждите, пока лодки не подойдут достаточно близко. Надо во что бы то ни стало помешать солдатам Макнаба высадиться...

— Они не высадятся, — сказал Уильям Клерк, — а если им это и удастся, мы скинем их в Ниагару.

— По местам, друзья! — воскликнул Винсент Годж.

— Я буду с вами, — сказал де Водрель, — пока у меня хватит сил...

— Останься здесь, Водрель, — сказал Андре Фарран. — Мы будем держать тебя в курсе...

— Нет, друзья, — ответил де Водрель, — я буду там, где обязан быть!.. Идемте...

— Да, идемте, патриоты!.. Суда уже отчалили от канадского берега.

Услыхав эти произнесенные неожиданно громко слова, все обернулись.

То был Жан. Накануне ночью судно перевезло его на остров. Никем не узнанный, спрятавшись на той стороне острова, что была обращена к Чиппеве, он стал наблюдать за приготовлениями солдат полковника Макнаба, не обращая внимания на снаряды, падавшие на берег. Потом, увидев, что осаждающие готовятся форсировать реку, он пришел — совершенно уже не таясь — занять свое место среди бывших товарищей.

— Я так и знал! — воскликнул Лионель.

К молодому патриоту подошла Клара де Водрель, вслед за ней его обступили Том Арше с сыновьями. Де Водрель протянул Жану руку... Но тот не принял ее.

— Защитники острова Нейви, — сказал он, — моя мать умерла, не вынеся оскорблений, которым вы ее подвергли. Теперь из этой семьи, преданной позору и поруганию, я остался один. Позвольте одному из Моргазов сражаться рядом с вами, а если нужно — умереть за франко-канадскую свободу!

В ответ на эти слова раздался гром рукоплесканий. К Жану тянулось множество рук. Но и на этот раз он отказался подать свою.

— Прощай, Клара де Водрель! — воскликнул он.

— Прощай, Жан! — ответила девушка.

— Да, прощай навсегда.

Сказав это и опередив де Водреля, всех своих товарищей, как и он, готовых принять смерть, он устремился на левый берег острова.

Глава XIII

НОЧЬ НА 20 ДЕКАБРЯ

На колокольне маленькой церквушки Шлоссера пробило три часа. Мглистый ледяной туман наполнял влагой долину Ниагары. Было холодно. Небо, затянутое тучами, грозило под воздействием восточного ветра разразиться снегом.

Воздух сотрясал грохот пушек Чиппевы. В промежутках между залпами отчетливо слышался далекий гул водопада.

Через четверть часа после того, как они двинулись от дома де Водреля, пробираясь сквозь кустарник, вдоль заборов и оград, патриоты вышли к левому рукаву реки.

Нескольких из них уже недоставало. Одним, пораженным осколками снарядов, пришлось вернуться назад. Другим, распростертым на снегу, больше не суждено было подняться. Всего среди двухсот оставшихся не досчитались двадцати.

Пушки с батарей Чиппевы произвели уже большие опустошения на острове. Покрытые дерном окопы, которые позволили бы «синим колпакам» стрелять из укрытия, были почти полностью разбиты. Таким образом, надо было занять позиции в нижней части побережья, между утесами, омываемыми бурным течением Ниагары. Здесь Жану и его сподвижникам предстояло держать оборону, пока у них не кончатся боеприпасы.

Тем временем этот маневр был замечен в лагере Чиппева. Полковник Макнаб, заранее осведомленный о нем сигналами Рипа, а теперь уже и письменным рапортом этого лазутчика, находившегося в данный момент в его лагере, усилив огонь, сосредоточил его на укрепленных позициях. Человек тридцать товарищей Жана уже были поражены осколками утесов, разлетавшихся от ударов снарядов по всему побережью.

Жан ходил взад и вперед по берегу, наблюдая за маневрами противника, не обращая внимания на ядра, падавшие у его ног или рассекавшие воздух над головой.

Наконец широкие плоскодонки стали одна за другой отчаливать от канадского берега.

Грянуло еще несколько залпов; три-четыре ядра пролетели прямо над лодками и обрушились на остров, отскочив очень далеко.

Жан даже не моргнул глазом.

— Патриоты, — закричал он, — готовьсь!

Все стали ждать, пока лодки подойдут на достаточно близкое расстояние, чтобы открыть огонь.

Осаждавшие лежали плашмя на дне лодок, чтобы укрыться от пуль; их было человек четыреста — пятьсот — как волонтеров, так и солдат королевской армии.

Через какое-то время суда, находившиеся на середине реки, были уже настолько близко от острова, что артиллерии Чиппевы пришлось прекратить огонь.

Тотчас из-за утесов раздались первые ружейные выстрелы. Почти сразу с лодок ответили. Оказавшись в пределах досягаемости берегового огня, солдаты сильнее заработали длинными веслами.

Нескольких минут было достаточно, чтобы причалить, и той и другой стороне пришлось готовиться к рукопашной.

Жан отдавал команды под градом пуль, сыпавшихся столь же часто, как и картечь.

— Спрячьтесь в укрытие! — крикнул ему Винсент Годж.

— Мне — спрятаться? — ответил он с вызовом.

И зычным голосом крикнул осаждавшим, собиравшимся уже спрыгнуть на берег:

— Я — Жан Безымянный!

Услышав это имя, все остолбенели: солдаты королевской армии были уверены, что Жан Безымянный расстрелян в крепости Фронтенак.

И тут, кинувшись к передним лодкам, Жан выкрикнул:

— Вперед, «синие колпаки»!.. Вперед на красные мундиры!



Этот призыв подействовал мгновенно. Первые из высадившихся на остров были оттеснены. Некоторые из них попадали в воду, их унесло течением к водопаду. Патриоты, выйдя из укрытий в скалах, рассыпались по берегу и стали сражаться с такой отвагой, что перевес поначалу оказался на их стороне. Был даже момент, когда плоскодонкам пришлось дать задний ход, но к ним на помощь подоспели другие. Несколько сотен людей все-таки высадились на берег; численность одержала верх над храбростью.

Защитники принуждены были оставить побережье. Противнику был нанесен значительный урон, но и сами они понесли большие потери.

Пали под пулями и были прикончены не знавшими пощады разъяренными волонтерами Том Арше, Пьер и Мишель. Уильям Клерк и Андре Фарран, раненые и нанесшие раны солдатам, были взяты в плен. Если бы не вмешательство одного офицера, их постигла бы участь фермера и двух его сыновей, но полковник Макнаб приказал по возможности не трогать главарей: правительству было нужно, чтобы они предстали перед военным судом Квебека или Монреаля. Вот этому предписанию и были обязаны Клерк и Фарран тем, что спаслись от расправы.

Впрочем, сопротивление при намного уступавшей численности было невозможно. И отчаянно сражавшиеся «синие колпаки», и махоганы, защищавшиеся с хладнокровным мужеством и тем презрением к смерти, которое отличает этих индейцев, вынуждены были бежать через кустарники, пробираясь от одного укрытия к другому, теснимые с флангов, настигаемые с тыла. Каким-то чудом Лионель, которого уже сто раз могли убить, и сам мэтр Ник спаслись от пуль. Что касается гуронов, то многим из них уже никогда не доведется вернуться к своим вигвамам в Вальгатте.

Добравшись до дома де Водреля, мэтр Ник решил уговорить Клару сесть в одну из лодок, которая перевезла бы ее в Шлоссер.

— Пока мой отец будет на острове, — сказала она, — я его не оставлю!

Да, она не хотела покинуть отца, но также, быть может, и Жана, хотя знала, что он возвратился лишь для того, чтобы умереть.

В пять часов вечера де Водрель понял, что сопротивление нескольким сотням осаждавших, овладевшим большей частью острова, уже бессмысленно. Уцелевшие повстанцы еще могли спасти жизнь, укрывшись на правом берегу Ниагары.

Однако де Водрель едва мог держаться на ногах, хватит ли у него сил добраться до дома, где его ждет дочь, и сесть с нею на судно?

Винсент Годж попытался вести его. Но на полпути пуля поразила де Водреля прямо в грудь, и он успел лишь прошептать: «Моя дочь!.. Годж! Моя дочь!»

Подоспевший к ним Жан услышал это.

— Спасите Клару! — крикнул он Винсенту Годжу.

При этом возгласе на него кинулись человек десять волонтеров — они узнали его. Схватить знаменитого Жана Безымянного, доставить его живым в лагерь Чиппевы — какая это была бы для них удача!

Сделав последнее усилие, Жан повалил двоих волонтеров, попытавшихся схватить его, и исчез, преследуемый выстрелами, которые не достигли цели.

Что касается Винсента Годжа, то он, тяжело раненный, был взят в плен прямо возле тела де Водреля.

Куда же направился Жан Безымянный? Неужели он захотел остаться в живых после того, как лучшие патриоты погибли или оказались в руках солдат королевской армии?

Нет! Но ведь последним словом де Водреля было имя дочери...

Что ж! Раз Винсент Годж уже не мог ее спасти, ее спасет он, он уговорит ее бежать, проводит до судна, отплывающего к американскому берегу, и вернется к товарищам, которые еще сражаются.

Клара де Водрель стояла совсем одна перед домом, прислушиваясь к шуму битвы, — яростные крики, громкие стоны доносились до нее вперемешку с ружейной пальбой.

Звуки эти приближались вместе со становившимися все более яркими вспышками выстрелов.

Уже человек пятьдесят повстанцев, по большей части раненых, попрыгали в лодки, направившиеся к деревне Шлоссер.

Оставался только пароходик «Каролина», уже переполненный до отказа беглецами, намеревавшимися переплыть Ниагару.

Внезапно, перепачканный кровью — кровью королевских солдат, появился Жан, живой и невредимый, несмотря на то, что тщетно искал себе смерти и сто раз принес ее сам.

Клара кинулась к нему.

— А где отец?

— Он умер.

Жан ответил без обиняков, не щадя ее: надо было, чтобы Клара согласилась покинуть остров.

Он подхватил потерявшую сознание девушку на руки в тот момент, когда волонтеры уже окружили дом, чтобы не дать ей бежать. В несколько прыжков он достиг со своей ношей «Каролины», взбежал на палубу, осторожно положил девушку, выпрямился и сказал: «Прощай, Клара!»


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22