Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дело о дуэли на рассвете

ModernLib.Net / Детективы / Константинов Андрей Дмитриевич / Дело о дуэли на рассвете - Чтение (стр. 7)
Автор: Константинов Андрей Дмитриевич
Жанр: Детективы

 

 


      Я осмотрелась. Медсестер действительно было много. В лучших своих турецких платьях до пят с Апрашки, в немыслимых боа, громко говорящих, громко хлопающих любому тосту. Мне как-то быстро этот банкет надоел, и я вышла на палубу.
      А вот на реке — хорошо. Ночь, хоть и белая, уже наступила. Город остался позади. С берега доносились запахи первой черемухи. Несмотря на плеск волн, соловьи были все равно слышны. Кое-где на берегу мелькали огоньки. Надо же — и здесь люди живут! Хорошо…
      И все-таки, если бы я выбирала, где жить, жила бы в Шотландии. Да я вообще уверена, что в той жизни там и жила.
      В замке из корнуэльского камня. Бродила среди вересковых лугов (говорят, на Валааме — такие же). Слушала вечерами птиц в зарослях рододендронов. Носила платье из зеленого органди на лиловом чехле (интересно, органди — это что-то вроде креп-жоржета или все-таки панбархат?). И была возлюбленной руководителя богатого и величественного клана. Он мне на волынке играл. А я ему гольфы в цвет основной клетки на юбке подбирала…
      Я не заметила, как задремала на белом металлическом стуле у перил, а проснулась от громких голосов и от холода. Наверное, банкет закончился. Надо бы спуститься в музыкальный салон: там, как предупреждала всезнающая Кира, все и начиналось. Первая ночь освобожденных медиков на теплоходе — это вам не фунт изюма. И я, дрожа от ночной сырости (на горизонте уже проступал Орешек), направилась искать где-то внизу свою каюту.
      — Замерзли? — грудной женский голос раздался за спиной так неожиданно, что я чуть не выронила ключ. — А вы зайдите на секунду в мою каюту, я вас грогом угощу. Грог, как известно всем, — лучшее средство отогреть душу и кровь в те ночи, когда дует норд-ост с Ладоги.
 

***

 
      Как у нее в совершенно пустой каюте оказался горячий ром с водой — это мне и много дней спустя не давало покоя. Но грог был великолепный: я почувствовала, как что-то горячей волной действительно ударило и в душу, и в кровь.
      — Давайте знакомиться: я — Мария Эдвардовна, — сказала зеленоглазая.
      — В смысле — Эдуардовна?
      — Ну, если вам так легче… А вообще-то — Эдвардовна.
      — Странное отчество.
      — Почему же? В Англии, например, за сто лет до Елизаветы Тюдор (сильная и властная, между прочим, была женщина) правил такой король — Эдвард IV.
      — А-а, а вы, стало быть, — его дочь…
      Я, кажется, начинала хмелеть. На банкете пила только сок, а тут от одного бокала горячего рома стала «уплывать».
      Мэри внимательно смотрела на меня.
      Я с удивлением поняла, что мне трудно выдержать ее взгляд. И я перевела свой — на ее странно-красивые серьги, переливающиеся зелеными (изумруды?) и бриллиантовыми искрами. Наверное, Эдвард подарил.
      — Конечно — не дочь, — Мэри улыбнулась снисходительно. — Но — дальняя-дальняя родственница. Ветка моего рода началась от женщины-ирландки, родившей девочку вне брака от короля Эдварда.
      С тех пор почти всем мужчинам нашего рода давали это имя.
      — А, так вы — ирландка? — спросила я как о само собой разумеющемся.
      — Вас это не удивляет? Ну да, вы же сами уверены, что когда-то жили в Шотландии.
      Я почувствовала, что пропустила удар.
      Поэтому схватилась за бокал, чтобы была возможность уйти из-под сверления ее зеленых глаз. Откуда она знает про мою Шотландию? Телепатия? Или я бредила на палубе? Или — говорила вслух?… Голова была тяжелой, а руки и ноги ослабли.
      Теплоход качнуло, я дернулась, и вдруг, как в замедленном фильме, увидела осколки бокала, которые, крошась в моей руке, стали сыпаться на пол. Я тупо уставилась на свои пальцы, которые еще сохраняли форму пузатого бокала из хрупкого стекла: по мизинцу гранатовой змейкой вилась тоненькая струйка.
      И я, и Мэри, как загипнотизированные, смотрели на мой палец. Мэри медленно шагнула навстречу, взяла мою руку, поднесла к лицу и втянула палец в рот.
      При этом, не мигая, продолжала смотреть мне в глаза.
      Я почувствовала ее горячий язык и снова дернулась.
      — Не бойтесь, — Мэри опустила глаза. Ее дыхание участилось. — Сейчас кровь остановится.
      Мне стало холодно, словно вся кровь вытекла из моего тела через этот маленький разрез на пальце. Я в последнем отчаянии выдернула-таки свою руку из Мэриной пасти. Та только грустно улыбнулась.
      — А вы не замечали, милая, что люди очень боятся вида крови? Вот выдери у человека кусок тела, но оставь рану бескровной, и — ничего. А стоит появиться лишь капелькам крови на царапине и человек бледнеет, теряет сознание…
      Да, замечала, но не хотела обсуждать это с Мэри. С этой кельтской ведьмой. Или кельты жили в другой стране?
      А она продолжала:
      — Знаете, как раньше врачевали древние? Кровопусканием. Моя дальняя — в веках — родственница была монахиней, и она именно кровопусканием лечила сельских ирландцев. Это был тогда чуть ли не единственный метод: считалось, что болезнь уходит через рану вместе с «дурной» кровью, а взамен организм вырабатывает новую, здоровую. Потом появились пиявки.
      Только здесь уже не просто отсасывание крови. Пиявки — существа очень разумные и «дурную» кровь пить не будут. Поэтому сначала в ранку они «выплевывают» специальное вещество, которое меняет состав человеческой крови, а потом эту кровь и сосут… И только спустя много столетий уже появилась современная гемосорбция.
      Мне было противно одно только упоминание о пиявках. А Мэри, видно, села на своего любимого конька:
      — Как вы считаете, а где у человека находится душа?
      — Ну, в сердце, наверное, — обрадовалась я, что пиявок мы благополучно обошли стороной.
      — Многие так думают. Однако если вы спросите любого известного кардиохирурга, что такое сердце, то в ответ услышите, что «это — мускульный орган, толкающий кровь по сосудам». Вы представляете, сердце — всего лишь банальная мышца, придуманная Создателем для перекачки крови.
      — Ну, тогда — в мозге. — Мне не хотелось говорить о душе с этой странной женщиной.
      — Академик Бехтерева тоже так считает. Эта старая бестия в своем институте Извилин многое, думаю, поняла про мозг.
      Но мало что говорит, отделывается лишь туманными намеками на какое-то Зазеркалье. И все-таки, несмотря на ее гениальность, она — не права…
      — …Потому что душа — в крови, — мне интуитивно хотелось сопротивляться Мэри, и я решила, что съязвила.
      — Конечно! Кровь — это все! Почему, чтобы поставить диагноз, нужно делать анализ крови? Почему некоторые секты запрещают переливание крови? Почему очистка крови с помощью сорбентов помогает излечивать тяжелейшие заболевания? Почему про красивых девушек говорят — «кровь с молоком»?…
      — …Почему у красивых и некрасивых раз в месяц бывает менструация? — Я казалась себе очень остроумной. Но Мэри подхватила «шар».
      — Да-да! Почему яйцеклетка, не встретившаяся со сперматозоидом, проливается кровью?…
      Мне, честно говоря, все это изрядно поднадоело. Я, в конце концов, приехала сюда отдыхать, а не слушать бредни сумасшедшей ученой. Хоть и родственницы короля. И тогда я решительно направилась к двери. Но Мэри меня тормознула:
      — А мы ведь с вами так и не познакомились. Как вас зовут?
      — Светлана Завгородняя.
      Было такое ощущение, что Мэри ударили по лицу.
      — Вы — из «Золотой пули»? От Обнорского?
      — Да. А что?
      Мэри о чем-то на секунду задумалась.
      — Мне просто казалось, что Светлана Завгородняя должна любить красные платья и соломенные шляпки.
      Я пропустила второй удар. Так, в чем дело? При чем тут платье Василиски? За ней следили у «Пролетарской»? То есть — вдруг дошло до меня — за мной? Но кто?
      Вдруг стало страшно. Но интуитивно я понимала, что нужно что-то говорить:
      — Да, я действительно люблю испанскую соломку. Но не на банкет же в шляпке приходить…
      — Пойдемте лучше в музыкальный салон, — вдруг быстро засобиралась Мэри.
      С собой она зачем-то взяла изящный ноутбук. Краем глаза я заметила, что в каюте стояла спутниковая антенна. Такую до этого я видела только у Аркадия. Только Аркадий сейчас в Америке, а я вот здесь — незнамо с кем.
 

***

 
      — Ну, что? Не трахнула тебя еще Мэри? — хихикнула Кирка, подсаживаясь к моему столику с бокалом пива.
      Вокруг нас танцевали. Медсестры в перьях, закатив глаза, висели на своих считанных кавалерах. В салон заглянул Сергей и, грустно разведя руки, куда-то ушел: наверное, нести вахту. В динамиках мило коверкала язык Вайкуле: «Я не помню лицо утонувшего юнги…» Для теплохода в штормящей Ладоге — очень актуальная песня.
      — А с чего ты взяла, что она — лесбиянка? — я сначала спросила, а потом поняла, что краснею, вспомнив свой собственный палец во рту Мэри.
      — Так это все знают. Она Таньку Высочанскую совсем затрахала. Вцепилась в нее просто мертвой хваткой. Хотя, как говорят, от Мэри она погуливает с мужиками. Даже кто-то в Смольном есть.
      — Высочанская… Это — главврач наркодиспансера?
      — Она — она. Она и главврачом-то стала с подачи Мэри. Сначала Мэри написала за Таньку кандидатскую, параллельно — докторскую за ее отца (отец работает в Военно-медицинской академии, и чтобы стать начальником кафедры, ему понадобилась степень; ну Мэри и написала что-то о том, как «обкумаривать» солдат, чтобы подымать их в атаку). А поскольку папаша — человек влиятельный и дружит с министром, Таньку и пристроили в наркодиспансер главврачом.
      — Получается, что Мэри — специалист по наркологии?
      — Здра-а-сь-те! Еще какой! Да она на детоксикации собаку съела. И главный в городе специалист в экстракорпоральной гемокоррекции.
      Мне показалось, что этот набор слов я уже сегодня где-то слышала. Или — вчера? Как-то уж слишком давно я уехала из Питера.
      — Экстра… какая коррекция?
      — Ну ты даешь! Гемокоррекция — это корректировка крови. Экстракорпоральная — внеорганизменная. То есть кровь последовательно выводится из организма, проходит очистку с помощью всяких мембран и сорбентов и возвращается обратно. Гениальная придумка!
      Влюбленная в медицину Кирка продолжала что-то трещать о современных методах очистки крови, но я ее не слушала.
      Я пыталась найти глазами в зале хоть одного мало-мальски приятного мужчину, а вместо этого новые имена и фамилии сами соединялись в моем мозгу, разлетались в разные стороны, создавали новые группы.
      Значит, Мэри — покровительница Высочанской? Вот тебе и уродина с толстыми очками! И за этой Высочанской — раздолбанный наркодиспансер с многочисленными замечаниями. Она, эта Танечка, не проста: собираясь в музыкальный салон, я успела бегло пролистать Акт проверки наркодиспансера КРУ. Там было столько замечаний и таких, что оставалось непонятным, как Высочанская еще на свободе. Самым любопытным был такой факт: чтобы попасть в наркодиспансер, нужно отстоять очередь в несколько месяцев; при этом бюджетные койки стационара постоянно незаполненные. По всему госпожа Чайка была права: кто-то перенаправляет потоки наркоманов из государственного центра — в коммерческие. За Высочанской никаких центров нет. Значит — за ее друзьями? Может, за Мэри?
      В этот момент к нашему столику, от которого Кирка постоянно отгоняла мужиков (она ждала, когда объявится ее пепельноволосый), подошел мрачного вида мужик.
      — Мария Эдвардовна приглашает вас за свой столик.
      Кирка присвистнула:
      — Нет, бьюсь об заклад, все-таки трахнет она тебя до конца поездки.
      — Почему меня, а не тебя? — полюбопытствовала я.
      — Мэри абы кого своим вниманием не жалует. Есть, видно, в тебе что-то… Завидую. Глядишь, скоро колечко тебе какое подарит. Ты какие камни больше любишь?
      Ну не могла я признаваться словоохотливой Кире, что сама Мэри меня интересует лишь с некоторых пор и по совершенно непонятным мне причинам.
      Мы встали и направились к угловому столику, где Мэри, завидев нас, сразу отложила ноутбук.
      — Угощайтесь.
      Я точно знала, что в баре ничего подобного не продавали. Но стол Мэри ломился. Мидии, маслины, сыр с плесенью, орехи, фрукты…
      — Что будете пить, девочки?
      — А что есть? — влезла Кирка.
      — Что хотите, то и будет.
      Кирка заказала финскую водку, я — джин с тоником.
      — Шотландский, — кивнула Мэри одному из своих прихлебателей. — «Гордоне».
      Один к трем.
      Уже через минуту на столике стояли высокие бокалы с напитками.
      — А почему вы занимаете каюту на нижней палубе? — Я не могла понять, но эта женщина просто заинтриговывала. — Вы же вроде могли выбрать себе любую.
      — Я, Светочка, люблю иллюминаторы: тогда полное ощущение, что ты на море. Ведь часть моих древних родственников пиратствовала у берегов Испании и Алжира. Так что у меня — морская душа.
      А на верхних палубах — окна, как в поезде, мне же поезда не нравятся. А вам не нравится внизу? Я могу переселить вас наверх, в отдельную.
      — Нет, нет, мне нравится с Кирой, — по-моему, я сказала это слишком поспешно, потому что Мэри в который раз снисходительно улыбнулась.
      Кирка заказала еще одну рюмку. Я двинула ее под столом ногой, потому что она хмелела на глазах: подперла щеку рукой и зло смотрела, как ее любимый онколог в танце без зазрения совести лез носом в лифчик какой-то медички.
      — Прекрати надираться! прошипела я.
      — Отвяжись…
      Мэри внимательно посмотрела на Киру.
      — Да вы, Светочка, не волнуйтесь. Это дело — поправимо. — Она повернулась к одному из опекавших ее мужиков. — Принеси «синюю радиолу».
      Мужик исчез, но через пару минут вернулся с маленьким флаконом. Почему «это» называлось «синей радиолой» я не поняла, потому что Мэри капнула в стакан с «росинкой» три коричневые тягучие капли. Над столом поплыл сладкий запах щербета. Перехватив мой испуганный взгляд, Мэри капнула три раза и в свой бокал, а потом, весело рассмеявшись, выпила его до дна.
      — А теперь вы, Кира.
      Кирке, по-моему, было уже все равно, что пить, и она быстро осушила свой стакан.
      Все замолчали. Мэри смотрела на часы, а я на Киру. С коллегой на глазах вдруг стала происходить замечательная метаморфоза. Она подняла голову с подпиравшей ее ладони, встряхнула головой, дважды моргнула. Осоловевший было взгляд вдруг прояснился, глаза блеснули прежней веселостью.
      — Я, кажется, задремала? — Кира одарила нас улыбкой-извинением.
      — С тобой все в порядке? — Я все еще не верила своим глазам.
      — Да, как будто и не бодрствовала всю ночь.
      Я покосилась на окно. Было около пяти утра. Белая ночь разливалась над Ладогой. Светлое небо, светлая вода до горизонта, которого на самом деле не было видно вообще: небо совершенно непонятно в каком месте сливалось с прозрачной гладью. Через какое-то время, там, впереди, прямо из этой глади должны появиться первые скалы острова.
      — А абстинентный синдром так же легко снимается? — услышала я свой собственный голос. — Из такого же пузырька?…
      Мэри внимательно посмотрела на меня.
      — Ну, не из такого… И не. так просто.
      Поскольку отравление наркотиками и алкоголем — все-таки очень разные вещи.
      Но — можно. Если никто не мешает.
      — А — мешают?
      — Конечно. Разные остепененные бездари от науки. Разные чиновники, севшие за взятки в высокие кресла. Да мало ли еще в жизни разных тупоголовых мужчин, не способных ни на что. Разве что стоять на пути всего нового. И — не пущать. Особенно если на их пути — женщина, особенно — если талантливая, умная и предприимчивая. Тут уж они не будут снисходительными. И про галантность свою фальшивую в момент забудут. Одного только эти глупцы не понимают: что на их оружие — есть оружие посовременнее, на их силу — сила еще более сокрушительная… На войне — как на войне.
      Глаза Мэри сверкали. Она выплевывала эти гневные фразы, как будто действительно объявила половине рода человеческого войну не на жизнь, а на смерть.
      Она была прекрасна в своем бешенстве.
      Она была страшна.
 

***

 
      Ложиться спать или уже бесполезно?
      Теплоход стоял в ледяном крошеве возле скалистого берега, а солнце золотило на пригорках первые примулы, тянуло к небу другие, невиданные до этого первоцветы.
      Такой май, говорят, бывает только на Валааме.
      В динамике раздалось пение лесных птиц, где-то далеко кричали петухи. Это сейчас такая на теплоходах побудка — вместо идиотского «Подъем!».
      Кирка, ушедшая в каюту за пару часов до меня, села на койке.
      — Ты действительно себя хорошо чувствуешь? — Я все никак не могла прийти в себя от увиденного.
      — Как никогда! Словно и мозги, и кровь мне прочистили.
      Что— то слишком часто я слышу слово «кровь» в этой поездке.
      — А что хоть ты чувствовала?
      — Знаешь, даже не могу тебе объяснить… Как будто сон снился. Какой-то цветной, хороший. Люди какие-то возле меня. А вот о чем говорили — не помню.
      Как за минуту все пролетело. Потом — вспышка, и я снова с вами за столом.
      Я вспомнила, что «просыпалась» Кира от своей хмели действительно ровно минуту.
      — На семинар пойдешь? — уточнила я.
      — Еще чего! — фыркнула Кира. — Я и так знаю, что там будет. Будут обсуждать метадоновую программу. Кто-нибудь, как всегда, будет орать, что надо, мол, надо внедрять, что на Западе она давно действует, и очень эффективно. Другие будут топать ногами и кричать, что метадон — это наркотик, а лечить наркоманов наркотиками — нельзя… В общем, поорут и ни до чего не договорятся…
      — Понятно, тогда и я не пойду. Ты мне уже и так все популярно объяснила.
      Я надела шорты, кроссовки, куртку (именно такая экипировка как нельзя лучше подходит для третьей майской декады на Валааме) и сошла по трапу на берег.
      …Как хорошо, что начальники из Агентства все-таки вытолкали меня в эту поездку. Пахло водой, снегом, солнцем, травой, шишками, корой, первыми листочками.
      Я зажмурилась от солнца, просто захлебнулась от этого — из другой жизни — воздуха.
      Да и сойти на твердую землю после палубы — тоже было очень приятно.
      На взгорке, куда прямо, от трапа вилась широкая, вытоптанная еще с прошлого года тропинка, я заметила парня. Вернее, сначала я увидела лайку, скрещенную с дворнягой, а потом уже аборигена рядом.
      Незнакомых собак я побаиваюсь, а потому остановилась, разглядывая ее хозяина.
      Высокий, широкоплечий, с копной светлых волос. Лицо уже не по-весеннему бронзовое, от этого его синие от природы глаза казались просто фиалковыми. Нет, все-таки в этих сельских молодых мужичках что-то есть…
      — Не бойся, Холм не кусается.
      Странно: ничуть не коробило, что этот улыбчивый, пожирающий меня глазами, с первой минуты — на «ты». Холм, видно, понял, что о нем речь и дружелюбно завилял своим хвостом-колечком.
      — А я и не боюсь, — шагнула я навстречу. — А что это ты ему такой странный ошейник надел?
      На шею полулайки была повязана шелковая синяя косынка на манер пионерского галстука (такой вот пес — пионер-тельмановец). Холму ошейник явно не нравился, и он все время пытался лапой высвободить шею.
      — А чего? Синенький скромный платочек… Мне — нравится.
      А мне уже — не знаю, чем — этот абориген.
      — Ты ведь — местный? Покажешь мне остров?
      Парень как-то нервно вдруг глянул мне за плечо, в сторону теплохода. Ждал кого-то? Я почувствовала легкое разочарование.
      — А впрочем, я и одна могу погулять.
      — Да нет же, я с удовольствием тебе все покажу. Как тебя зовут?… А меня — Марэк: Просто, Света, я подумал, что ты ведь не завтракала. А потом в поселке негде будет. Ты сходи, а я тебя подожду.
      — Так пошли вместе, там и подождешь.
      Марэк снова как будто испугался чего-то:
      — Нет-нет. Местным на туристский теплоход не положено. Я тебя здесь подожду. — Потом вдруг о чем-то вспомнил и, слегка смутившись, добавил:
      — А вот если ты мне из бара пива принесешь… импортного… это было бы здорово.
      Вот хитрый нищий!… Захотелось послать подальше этого островного альфонса, но — с другой стороны — за экскурсию надо платить.
      — Ладно. Жди. Скоро вернусь.
      Я заспешила по тропинке вниз. Уже взбегая на трап, боковым зрением вдруг заметила, что возле одного из иллюминаторов нижней палубы (возле моего?) трепыхало на ветру что-то синее, похожее на косынку Холма, только чуть меньших размеров. Или мне так показалось издали.
      Я оглянулась, чтобы махнуть Марэку рукой. Он сидел на корточках, обхватив пса за шею. Потом потрепал его по холке и крикнул: «Домой!». Холм стремглав бросился вверх по тропинке. На его массивной шее… не было косынки-ошейника.
 

***

 
      Я даже не заметила, как в первый раз, словно случайно оскользнувшись на прошлогодних листьях, его качнуло в мою сторону, и он обхватил мою талию. Я не отдернула его руку.
      — У тебя красивые ноги, — покосился он на мои шорты. — И — грудь…
      Еще бы. Эта грудь в свое время самого Обнорского потрясла: сразу по окончании конкурса «Мисс Бюст-98», где Андрей Викторович был в составе жюри, он и позвал меня в «Золотую пулю». А вот романа у нас с Обнорским не было, хотя многие в Агентстве считают по-другому. Просто как раз в то время он крутил с Машкой — дочкой Агеевой, и ему было ни до кого.
      Мы свернули с тропинки и пошли по широким гранитным плитам. Казалось, что эти плоские, ровные камни уложены здесь кем-то огромным специально, но я понимала, что на самом деле так виртуозно поработала сама природа. Мы присели на поваленное замшелое дерево. Марэк без слов затянул что-то заунывное, грустное.
      — Что это за песня такая? Никогда не слышала.
      И тогда Марэк завел речитативом:
       "…В дальних северных полянах,
       На просторах Калевалы,
       Их певал отец мой прежде,
       Топорище вырезая;
       Мать меня им научила,
       За своею прялкой сидя…"
      …и что-то еще про страну Похъелу, ее хозяйку — хитрую Лоухи, про мельницу Сампо…
      Мне отчего-то стало грустно-грустно.
      И вроде как жаль этого синеглазого парнишку.
      — Так ты — карел?
      — Нет, вепс.
      Где— то далеко-далеко, словно в другой жизни, были Питер, «Золотая пуля», мои коллеги. А я сидела в траве на необитаемом острове в центре океана и утешала, не знаю от какой тревоги, представителя гордого, но вымирающего клана. Кругом рос вереск. Пахло рододендронами. С моих плечей сползало платье из зеленого органди. Где-то пел то ли пастуший рожок, то ли волынка. К моим губам прикасались другие -горячие — губы, которые совсем не были чужими…
      А потом — началось:
      — Светик, ну возьми меня в мужья…
      Я ведь здесь пропаду.
      Мы сидели на куртке и штормовке, обхватив колени, потягивали баночное пиво и говорили о жизни на острове.
      Марэк уверял, что с момента, как единоличными хозяевами Валаама стали монахи, жизнь для поселковых стала просто невыносимой. Раньше все здесь принадлежало им, местным. Его ровесники еще с детства знают здесь каждую тропинку, каждое дерево, каждый мостик через ручей. А сейчас сюда — не ходи, туда — только с благословения. Да что люди, коров пасти негде, повсюду — монастырские выпасы. Хотя сами монахи — хозяева никудышные. Вот нынешней зимой даже лунки во льду внутренних водоемов не удосужились прорубить — вся рыба и задохнулась. А какая рыба!
      Да с чего им быть хорошими хозяевами, рассуждал Марэк, ведь и не монахи они вовсе. Как кто? Разбойники и убийцы. Что значит — мифы Острова? А кто тогда местных убивает? Что ни полгода, то — труп. Толика вон Костияйнена мертвым в лесу нашли. А Ольгу Кирски кто убил? Ну кому навредила девятнадцатилетняя девчонка? Причем, гады, сначала изнасиловали, а потом убили.
      — А кто по ночам, когда туман, к острову причаливает и втихаря в монастыре скрывается? — продолжал мой гид. Конечно, подрасстрельные. Марэк сам в тюрьме год сидел и слышал, как некоторые про рецидивистов говорили: им легче в монастыре отсидеться, чем под «вышку» идти. Вот они и скрываются…
      Чем больше и тише шептал он про всякие ужасы Острова, тем неуютнее становилось мне в этих редких кустах.
 

***

 
      …Мы вздрогнули одновременно. В нескольких метрах от нас по тропинке шли люди. Они были недостаточно видны (зелень распустилась уже прилично), но чувствовалось — не туристы. Туристы (в том числе — наши медики с «Котлина») ходят не так: говорят громко, фотографируются, ахают-охают по поводу местного воздуха и редкой флоры, от вида любой деревянной лавки, гармонично «вписанной» в пейзаж.
      Эти трое шли не так. Молча, сосредоточенно. Казалось, что они специально стараются идти тише, на всякий случай жмутся к обочине. В руках несли тугие пакеты из полиэтилена. Мне показалось, что Марэк побледнел, всматриваясь в их спины. Я тоже, пригнувшись, подползла к тропинке и раздвинула кусты. Один из них оглянулся прямо в нашу сторону. Я вдруг не к месту вспомнила, как в одной операции «Золотой пули», которую проводили Каширин и Горностаева в Тайцах, мне велели голой выйти перед теми, за кем они следили. Вот бы сейчас выйти в чем мама родила из кустов! Я хихикнула, и Марэк испуганно прижал меня к земле. Но еще раньше, чем я скрылась за ветками, успела заметить лицо одного мужика. Да это тот же, из музыкального салона, который приносил Кирке «синюю радиолу».
      Я оглянулась на Марэка:
      — Они?
      — Кто — они? — опешил тот.
      — Разбойники-убийцы?…
      — …Да нет, те — по ночам…
      — Но эти тоже какие-то противные. — Я была почти уверена, что Марэк до этого уже видел этих троих, хоть и не был на теплоходе. И — узнал.
      От всех этих тайн мне стало совсем нехорошо. Я молча стала натягивать одежду, Марэк последовал моему примеру.
      Он уже застегнул джинсы, когда я, в очередной раз любуясь на его загорелый торс, скользнула взглядом по мышцам. И вдруг — замерла. На сгибе его руки были отчетливо видны следы от шприца. Марэк поймал мой взгляд и стал быстро натягивать рубашку.
 

***

 
      Солнце сделало огромную дугу по небу (сейчас оно светило уже с другой стороны), на траву упали первые тени. Я не знаю, сколько минут прошло с того момента, как я увидела эти дырки в его венах, а мы все молчали. Наконец я не выдержала:
      — Колешься?
      Он издал какой-то странный звук — то ли кашлянул, то ли всхлипнул.
      — Света, я боюсь!… Их боюсь, — он кивнул в спину ушедших мужиков, — ее — еще больше! — Кивок по направлению к причалу.
      — Кого — ее? — мне показалось, что я неожиданно осипла.
      — Блад!
      Не может быть, чтобы я ослышалась.
      Перед глазами — как наяву — всплыли листочки с компьютера, которые, уходя из Агентства, всучил мне Каширин. Листочки со списками учредителей разных коммерческих антинаркотических клиник и центров: Лившиц, Гуренкова, Блад, Арсеньев, снова Лившиц, снова — Блад, снова — Гуренкова, снова — Блад… Так, значит, Блад — на теплоходе?
      — А как она выглядит?… — Я еще не договорила фразу, а ноги уже сами подкосились от страха.
      — Да она же там — главная. Мария Эдвардовна.
      Идиотка! Боже, какая я идиотка! Не удосужиться у Кирки даже фамилию Мэри уточнить! Кажется, я говорила вслух. Кажется, я материлась на весь Остров. Кто бы слышал, как я материлась!
      — У Киры? — прервал меня Марэк. — У Гуренковой, что ли?
      Меня чуть столбняк не разбил от этого его вопроса.
      — Ты что, Киру знаешь? Журналистку из «Питерского доктора»? — Я даже дышать перестала.
      — Я не знаю, есть ли такая газета, только Кира Гуренкова — не журналистка. Она — в «шестерках» у Блад. Когда-то училась в Первом медицинском, ее отчислили. Работала медсестрой в наркодиспансере, там ее Мэри и подобрала.
      Я ничего не понимала.
      — А что она у Мэри делает?
      — Ну… разное. Вот девиц иногда красивых, вроде тебя, ей «подтаскивает». А так — на разных мелких поручениях.
      Я лихорадочно стала вспоминать все наши разговоры с Киркой. Ничего особенного. Мэри она подхваливала, иногда — с иронией, иногда — снисходительно. Она ведь и не скрывала, что все про нее знает… Кирка! Ну какова же сука!
      — Так, стоп! А «синяя радиола» — это что же, тоже — игра, блеф?
      — Капельки такие коричневые? Сладким пахнут? Так Мэри их Кирке периодически капает: Гуренкова ведь — алкоголичка. У Блад таких капель, знаешь, сколько? Разного цвета. И не только капель…
      Марэк вдруг как-то неожиданно обмяк, присел на траву. Он как будто уже не замечал меня.
      — Что с тобой?
      — Света… Мне плохо…
      Он не успел договорить, как я догадалась сама. Ломка!
      Марэк обхватил руками плечи, начал раскачиваться из стороны в сторону. Казалось, что каждая пересохшая клеточка его организма разрывалась от боли и от жажды.
      — Света, мне надо в одно место… Там мне помогут. Там все есть… — Он устало провел дрожащей рукой по лицу.
      Низкое солнце еле просвечивало из-за соседнего холма. Под деревьями уже лежали глубокие синие тени. Похоже, что было около девяти вечера.
      — Что это за место?
      Марэк как будто задумался. А потом посмотрел на меня пустыми глазами.
      — Знаешь, Света… Ведь у Мэри на острове — клиника тайная… Она там опыты над наркоманами проводит.
 

***

 
      — Пошли!
      — Нет, Света. Ты — оставайся. Тебе туда нельзя. Тем более что это — далеко: по дороге — километров двенадцать.
      Я даже рот открыла. Проведя целый день на полянке в трех километрах от пристани, я была убеждена, что нахожусь в центре острова.
      Теплоход отчаливал в пять утра. Вообще-то, как правило, на Валааме туристы проводили день, отплывали вечером, а утром шли в сторону Онеги — на Кижи. Но нынче вышло так, что в Онегу «Котлин» заходить не мог из-за больших нерастаявших льдин. И руководство семинаров, пообщавшись с командой теплохода и диспетчером в Питере, приняло решение изменить маршрут: с Валаама выйти позже, а потом, после Ладоги, сделать «зеленую стоянку» в Нижних Ветлугах.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14